Под волчьей шкурой спряталась овечка

      Мир расплылся, растворился в вязкой, тягучей мареве. Боль, еще недавно бывая острой и четкой, теперь приходила волнами — глухими, отдаленными, как гром за горизонтом. Она то отступала, оставляя после себя странное, пустое пространство, то накатывала снова, но уже не как враг, а как нечто неотъемлемое, почти привычное.       Осоро плыла. Ее разум был лодкой без весел в туманном океане. Она видела сны наяву — обрывки теней, вспышки света от хлыста, искаженное улыбкой лицо Аканэ. Кошмар потерял свои резкие очертания, стал мягким и всепоглощающим.       И сквозь этот туман пробивались ощущения.       Сначала — боль. Острая, кусачая. Как будто ее кожу рвали не кнутом, а... зубами. Затем, прежде чем она успевала сфокусироваться на этой боли, приходило что-то иное. Тепло. Ладонь, скользящая по вспотевшей коже, смазывающая следы ударов каким-то холодным, успокаивающим гелем. Шепот. – Вот видишь... так гораздо лучше. Не нужно сопротивляться, дорогая.       Это было чудовищно. Эта ласка, следующая за болью, была страшнее самой пытки. Она размягчала ее изнутри, запутывала чувства. Боль сменялась утешением, которое было лишь приманкой, подготовкой к новой боли. И этот цикл — боль, ласка, снова боль — размывал границы ее воли.       Сквозь туман она вдруг уловила его запах. Теплый, пряный, почти съедобный аромат корицы. Он исходил от него, от его кожи, от его дыхания. Он был повсюду. – Ах, да... — его голос прозвучал совсем рядом, губы почти касались ее уха. — Я заметил. Ты тоже используешь его. Не духи, а просто... запах. Корица. Пряность, сладкая и горькая.       Его слова тонули в наркотическом тумане, но какая-то часть ее сознания, дикая и затравленная, ухватилась за этот образ. Волк. Его клыки рвали не просто ее плоть.       Боль и ласка сливались в одно невыносимое, извращенное целое. Ласка приходила после боли, как насмешка. А боль возвращалась после ласки, чтобы стереть мимолетное ощущение ложного покоя. Он играл с ее нервной системой, как с расстроенным инструментом, выискивая нужные ему ноты.       И тогда пришли укусы. Не глубокие, не рвущие плоть, но четкие, влажные, оставляющие синяки на будущее. Он кусал ее плечо, ключицу, грудь — не с яростью, а с каким-то жутким, собственническим любопытством. Будто волк, сбросивший наконец овечью шкуру, впивался клыками в другую волчицу, пытаясь под ее грубой шерстью найти мягкую, беззащитную овцу. Рвать ее защиту, чтобы добраться до самой сути, до той уязвимости, которую она скрывала ото всех, включая себя саму.       И самое страшное было в том, что под воздействием дурмана и этого чудовищного ритуала, ее собственная крепость начала давать трещины. Где-то в глубине, под наслоениями злобы, силы и боли, шевельнулось что-то маленькое и испуганное. Та самая овечка, которую она заточила в самый дальний угол своей души много лет назад.       Под ней не оказалось стали. Под ней оказалась уязвимая, трепещущая плоть. Испуганная овечка, которую он теперь обнажал с методичным, хищным удовольствием.       Его руки — уже не орудия пытки, а инструменты соблазнения — скользили по ее бокам, оставляя мурашки там, где мгновение назад были синяки. Его зубы впивались в ее плечо не для того, чтобы разорвать, а чтобы пометить, оставить свой след, смешав боль с собственнической интимностью.       Она пыталась вырваться, но ее тело не слушалось, оно было тяжелым и податливым, откликаясь на прикосновения предательской дрожью. Она ненавидела его. Ненавидела эти руки, которые калечили и ласкали. Ненавидела этот голос, который шептал утешения посреди кошмара. И больше всего она ненавидела тот проблеск собственной слабости, который это вещество вытащило на свет, как червяка из земли.       Он был прав. Они пахли одинаково. Корицей. Но если ее запах был попыткой скрыть запах нищеты и алкоголя отца, то его — маскировкой для запаха разложения, прикрытого позолотой. И в этом наркотическом бреду ей казалось, что он не просто насилует ее тело, а пожирает ее самую суть, оставляя лишь оболочку, пропитанную его духом и его ядом.       Его руки, эти изящные, смертоносные инструменты, продолжали своё исследование. Они скользили по её бёдрам, впивались в талию, оставляя синяки, которые проступали сквозь дымку наркотического опьянения. Пальцы впивались в её кожу, не давая забыть, кто здесь хозяин. А потом — укусы. Не случайные, а целенаправленные, оставляющие чёткие отпечатки зубов на плече, у основания шеи. Каждый укус был как клеймо, как подтверждение его власти.       И вдруг он остановился. Его тело напряглось над ней. В наркотическом тумане Осоро уловила смену в его настроении, когда он отстранился, и в его открытых глазах мелькнуло нечто похожее на искреннее удивление, быстро сменившееся ледяным интересом. – О... — он прошептал, и в его голосе прозвучала насмешливая, почти что разочарованная нота. — Прошу прощения, дорогая. Кажется, я ошибся. Судя по твоей репутации, я был уверен, что ты уже... испорчена. Что парни из твоей банды уже давно опробовали это.       Его пальцы грубо провели между её бёдер, и она, сквозь одурманенность, инстинктивно попыталась сжаться, почувствовав новый, леденящий ужас.       Унижение, острое и жгучее, пронзило наркотический туман. Оно было горше боли, страшнее укусов. Он не просто пытал её тело — он пытался растоптать всё, что она собой представляла.       И тогда он поцеловал её. Это не было поцелуем страсти или желания. Это было осквернение. Его губы прижались к её сжатым, окровавленным губам с такой силой, что она почувствовала вкус собственной крови. В этом поцелуе не было нежности, лишь смесь возбуждения от её беспомощности и извращённого удовольствия, которое он получал, причиняя боль. Он кусал её губу до крови, и боль смешивалась с давлением, с противным ощущением чужого вторжения.       И так продолжалось. День за днём. Этот извращённый кошмар, сотканный из боли и мужских рук, из укусов и ложной, ядовитой ласки, из запаха корицы и металлического привкуса крови.       И глубоко в сознании Осоро, под слоями химического тумана и выжженной боли, проросло и пустило корни нечто тёмное и неистребимое. Не просто ненависть к Аканэ. Ненависть ко всем им. Ко всем мужчинам, чьи руки могли нести боль под маской ласки, чьи поцелуи могли быть пыткой, чья сила служила только для унижения. Эта ненависть становилась её новой броней, новым стержнем, единственным, что оставалось у неё в этом аду, который он для неё устроил.