Место встречи изменить можно

Москва стояла в оттепели — грязный снег превращался в глину, машины вязли у тротуаров, а серое небо давило сверху, как крышка. На углу переулка мигал фонарь, возле него стояла милицейская машина. Володя вышел из неё, натянул воротник шинели, вдохнул — воздух пах гарью и железом. Подвал старого доходного дома был оцеплен, у входа стояли двое сержантов, курили. — Там, — сказал один, кивая вниз, — хозяин утром нашёл дверь взломанной. Ничего не пропало. Только… оставили знак. Глеб уже был внутри. Свет фонаря резал влажный воздух. Подвал был низкий, стены в пятнах извести, на полу — лужи талой воды. В центре, на кирпичной стене, чёрнел свежий рисунок — углём, жирно, размашисто: лист клевера. Три лепестка — как три шрама, и четвёртый — смазанный, будто кто-то нарочно стер. — Вот, — тихо сказал Володя, входя. — Опять “подпись”. Глеб молчал. Он стоял спиной, руки в карманах, и тень от лампы обводила его плечи, будто он сам был частью этой стены. — Проверили отпечатки? — спросил он. — Ничего. Только следы сапог, и те размыты. Глеб подошёл к стене ближе, провёл пальцем по линии клевера. Уголь осыпался, оставив на подушечках серый след. — Он жив, — сказал он тихо. — Горбатый жив. — Или подражатель, — осторожно заметил Володя. Глеб обернулся. — Нет. Подражать этому никто не станет. Это не игра. Это вызов. Володя хотел что-то ответить, но осёкся. У Глеба глаза были такие, что с ним лучше не спорить. В подвале стояла тишина, только вода капала из трубы. — Мы нашли свидетеля, — сказала Варя, появляясь в дверях. На ней был серый плащ, волосы намокли от дождя. — Женщина с соседнего двора. Слышала ночью шаги. Говорит, мужские, трое, может, четверо. Один хромал. Глеб поднял голову. — Хромал? — переспросил он. — Да. Он отвернулся. На секунду в лице мелькнула боль, как если бы кто-то ударил изнутри. Володя это заметил. — Вы кого-то знаете с такой походкой? — спросил он осторожно. Глеб промолчал. Они поднялись наверх. Двор был серый, тихий, в окнах горел свет, люди стояли у заборов, перешёптывались. Глеб шел впереди, Володя чуть сзади, Варя — между ними. — Это ведь он? — тихо спросила Варя, когда они отошли. — Горбатый? — Не знаю, — ответил Глеб. — Но почерк узнаю. И стиль — тоже. Хромота - мой прощальный ему подарок. — Вы уверены, что хотите этим заниматься? — сказала она мягко. — Вы ведь… Он посмотрел на неё резко. — Что я? — Вы всё ещё злитесь, — сказала она просто. — И это видно. Он отвернулся. — Мне нельзя злиться. Мне надо работать. Когда они вернулись в управление, воздух там был не лучше, чем в подвале. Сырая штукатурка, серый свет, телефоны звенят, кто-то ругается в соседнем кабинете. Глеб бросил пальто на спинку стула, прошёл к столу, где стояли фотографии с места преступления. Володя следом, сжимая в руке блокнот. — Вы измотали себя, — сказал он тихо. — И нас заодно. — Делай свою работу, Шарапов, — холодно бросил Глеб. — Я и делаю. Но вы не даёте. Вы следите, перепроверяете, будто я ученик, а не напарник. Глеб поднял взгляд, усталый, злой. — Я видел, как ломаются напарники. Я не хочу видеть ещё одного. — Так вы и не видите. Вы просто не даёте жить, — ответил Володя. — С тех пор, как началось это… — он запнулся. — Вы словно держите меня на поводке. Тишина. Телефон за стеной коротко трещит. Варя, сидящая за дверью, слышит каждое слово, но не вмешивается. — Я отвечаю за тебя, — тихо сказал Глеб. — И точка. — Нет, — Володя шагнул ближе. — Вы отвечаете только перед собой. Они стояли почти вплотную. Лицом к лицу. Варя подняла голову от бумаг и видела, как между ними искрит что-то, чего нельзя назвать. Глеб отступил первым. — Хватит. Завтра совещание. С восьми. Он надел пальто и ушёл, не оглядываясь. На улице опять моросило. Глеб шёл быстро, руки в карманах, сигарета прилипла к губам. В воздухе стоял запах угля, и ему чудилось, что это всё тот же запах — с того подвала, где он когда-то стоял над телом мальчишки из банды Горбатого. Он остановился у витрины, глянул на своё отражение — лицо усталое, глаза тёмные. Я не отпускаю его не потому, что не доверяю, — подумал он, — а потому, что если отпущу — потеряю всё. Снег снова пошёл крупный, тяжёлый. На стекле витрины мелькнул блик — как четыре точки. Три целых, одна стёртая. Лист клевера. Утро в управлении было серым, как мокрая простыня. Окна запотели, на подоконниках лежали скатанные в комки газеты, в коридоре воняло вчерашним чаем. Машинка в секретариате стучала нервно и неровно — будто печатала не буквы, а стук зубов. Глеб пришёл рано. Снял пальто, повесил так, чтобы рукав не касался чужих шинелей, прошёл в кабинет. Бумаги разложил беззвучно, крышку пепельницы приоткрыл, спичку чиркнул и тут же затушил — дым сегодня не помогал. Володя появился спустя минут десять. Поздоровался — коротко, почти по-строевому. Глеб кивнул, не поднимая головы. Тишина между ними стояла ровная, глухая, без щелей — как бетон. Ни вражды, ни примирения. Просто отчуждение, в котором удобно работать. — По подвалу протокол готов, — сказал Володя. — Оставь, — ответил Глеб. — Посмотрю позже. — Понял. Листы легли на край стола. Лёгкий запах холодной бумаги скользнул в воздухе. Володя уже собирался выйти, но остановился — как будто хотел что-то сказать. Передумал. Глеб не помог. — На шесть назначена сверка по складам, — добавил Володя. — Буду, — сказал Глеб и снова посмотрел в бумагу, где слова стояли шеренгами, а смысла в них не было. Варя заглянула ближе к девяти. В руках — кипа папок, на щеке след от ладошки. Смотрела на них обоих — по очереди, как на двоих людей, не договоривших одной фразы. — По старым делам… — начала она, но оборвала, уловив воздух. — Потом. Глеб кивнул. Володя промолчал. Варя положила папки и ушла мягко, как уходят из комнаты, где кто-то спит. Вызов пришёл к полудню — короткий звонок, обрывок фразы, и трубка зависла в воздухе, будто железка. Дворник с набережной нашёл на стене мастерских странный рисунок. «Как листочек, только чёрный», — сказал он, путано объясняя адрес. Глеб поднялся сразу. Володя — за ним, без вопросов. Варя шла третьей, придерживая плащ. Мастерские стояли во дворе бывшего доходного дома. Оттепель сбила снег в грязный кисель, вода стекала в решётки, заливалась холодом в ботинки. На кирпичной стене под навесом углем был выведен лист клевера — жирно, размашисто, с лёгким перекосом. Три лепестка чёткие, четвёртый — размазан пальцами, как будто кто-то передумал, когда у было поздно. — Чистая подпись, — сказал Володя. Без восторга, без удивления. Глеб посмотрел на рисунок и на секунду прикрыл глаза. Внутри что-то щёлкнуло, как предохранитель. Он подошёл ближе, провёл перчаткой рядом — не касаясь. Сажа не осыпалась: рисовали недавно. — Кто сообщил? — спросил. — Дворник. Говорит, утром ещё не было. Видел троих. Ушли тихо. Один — прихрамывал, — произнёс сержант, заглядывая в блокнот. Глеб не глянул на сержанта. Слова «один прихрамывал» ударили по памяти, как деревянный молоток. Он спросил ровно: — Лица видел? — Темно было. Слышал только, как один смеялся, — продолжал сержант. — Смешок такой… глухой. Варя стояла рядом, запоминая. Володя молча обходил двор: шаг до угла, шаг к воротам, оценивая расстояния, высоту навеса, угол света. Его спокойная точность раздражала Глеба сильнее любой дерзости — не потому, что была не к месту, а потому, что напоминала, как правильно надо жить. — Снимите, — сказал Глеб. — Угол, фактуру, высоту. Фото — сейчас. Отпечатки не снимайте — зря замусолите. — Есть, — ответил сержант. Володя вернулся ближе. — Вы действительно уверены, что это он? — спросил он тихо, так, чтобы слышал только Глеб. — Я уверен в почерке, — сказал Глеб. — А в том, что нельзя идти в это дело одному? — В этом уверен ещё больше. — Тогда перестаньте уводить меня с передовой, — спокойно произнёс Володя. — Вы не защищаете. Вы душите. Слова вошли, как тонкая игла. Варя услышала — краем уха, и у неё дрогнуло лицо. Глеб ответил так, будто разговаривал не с живым человеком, а с бумагой. — Делай свою работу, Шарапов. А мою — оставь мне. — Вы делаете мою тоже, — сказал Володя. — И от этого хуже всем. Глеб хотел резануть в ответ — привычной железкой, которую всегда держал наготове. Но в этот раз слова не нашли места. Внутри шевельнулась злость — не на него. На себя. — Возвращаемся, — бросил он. — Через час — доклад. Они не успели дойти до Управления. На углу переулка, у забегаловки, где всегда пахло кислой капустой, Володю догнал худой, серый человек в слишком коротком пальто. Глаза — как две иголки. Его знали все, кто надо, и никто не знал по имени. — Тише, — сказал он, оттянув Володю в сторону. Но смотрел при этом на Глеба. — Видел я ваших. Ночью. Двое своих, один — не наш. Они говорили про дом. Тот самый. Серый. Глеб не повёл бровью. — Подвал? — спросил ровно. — Подвал, — кивнул информатор. — И ещё говорили: «Лист есть — значит, заживём». Смешно сказали, как дети. Но смех был не детский. — Назови, кто говорил, — тихо произнёс Глеб. — Вы же знаете, — сказал тот, глядя на его лицо внимательно. — Если скажу — не будет меня. Скажу другое: ваш старый вернулся. Я его не видел, но слышал. В «Черном трамвае» шепчут. Он теперь умнее. И злее. И с памятью на вас. Слово «память» повисло, как сумерки. Глеб не отводил взгляда. Информатор наклонился ещё ближе. — И ещё, — шёпотом. — Он зуб держит не на вас одного. Но вы — у него выше всех. За мальчишку. За прошлое. Вы знаете. — Довольно, — сказал Глеб. — Я принесу ещё, — быстро добавил серый. — Только держите меня вне бумаг. — Иди, — сказал Глеб. Информатор растворился в шуме улицы. Варя сделала шаг, чтобы сказать «спасибо», но сдержалась. — Он не врёт, — сказал Володя негромко. — Он никогда не врёт, — ответил Глеб. — Когда боится.