Место встречи изменить можно

В МУРе новеньких не жаловали. Они приходили слишком правильные, с тетрадным почерком, блестящими пуговицами и глазами, в которых ещё не отражались ни кровь, ни ложь. Через месяц-другой блеск уходил, глаза становились серыми, как стены, и только тогда на них переставали смотреть с прищуром. Жеглов всегда проверял лично. Новый парень появился в отделе в конце ноября — высокий, худой, с фронтовой выправкой. Звали Володей Шараповым. Говорил мало, отвечал точно, смотрел прямо. Слишком прямо. Глеб слушал его короткие ответы, щурился и думал: Надо проверить. И характер, и выдержку. Он дал ему лёгкое дело — кражу со склада. Обычно новички тонут в бумагах, путаются в показаниях, начинают оправдываться. Этот — не стал. Просто сел, разложил протоколы, поднял глаза и спросил: — Можно уточнить, товарищ капитан, у нас свидетели врозь допрошены? — А ты как думаешь? — холодно бросил Глеб. — Если врозь — надо сравнить время записей. Кто-то соврал, и несложно понять кто. Глеб хмыкнул. — Работай. Он ушёл, а через час принёс схему — чистую, аккуратную, с пометками цветным карандашом. Всё было на месте. И ошибка в отчёте, и человек, который «соврал случайно». Не дурак. И не болтун. С этого дня Жеглов начал за ним наблюдать. Не из подозрения — по привычке. Новичков надо знать так же, как знают содержимое своих карманов. Он замечал, как тот говорит с людьми — без нажима, но твёрдо; как внимательно слушает стариков, как умеет молчать. Молчание у людей многое говорит. У этого — чистое, спокойное, не защитное. Так молчат только те, кто не боится быть неправым. Однажды, на допросе, Жеглов нарочно взорвался — вдруг. — Ты что, с ними вежливо собираешься? Тут вор, а ты его «гражданином» называешь! Шарапов выдержал. — Вор тоже гражданин, товарищ капитан. Пока не доказано обратное. Глеб усмехнулся. — Формалист? — Нет. Просто справедливость должна быть чистой и для всех. После допроса Глеб закурил и долго смотрел в окно. Фраза осталась внутри, как заноза. Справедливость должна быть чистой. Он-то знал: чистая справедливость — вещь мифическая, как чистая рубаха после трёх суток в засаде. Через неделю он стал подбрасывать новенькому задачи потяжелее. — Поезжай один, — говорил он. — Посмотрим, вернёшься ли. И Шарапов возвращался. Всегда. Уставший, грязный, но с результатом. Иногда Глеб шёл следом — незаметно. Проверял, как тот себя ведёт. Однажды видел, как Володя вышел из подворотни после задержания и на минуту прислонился к стене, закрыл глаза. Не от страха — скорее от усталости. Потом выпрямился, поправил фуражку и пошёл дальше. Не ломается, — отметил Глеб. И не хвалится. Слухи о новеньком поползли быстро. Варька Синичкина смеялась: — Ваш Шарапов — прямо ходячая совесть, Глеб Сергеевич. Не пьёт, не ругается, дам не щупает. Глеб усмехнулся. — Погоди, Варя, все святые до первого дела с кровью. Но внутри что-то дрогнуло. Он знал, что не хотел бы видеть этого парня запачканным. Почему? Ответа не было. И от этого раздражение только крепло. Вечерами он оставался в отделе, слушал, как тот в соседней комнате диктует протокол. Голос — ровный, мягкий, без нажима, без злобы. Жеглов ловил себя на том, что перестаёт писать, просто слушает. Потом спохватывался, гасил сигарету. Хватит. Следователь, мать твою, а не гимназистка. Он твой подчинённый, не больше. И снова — самое страшное — уважение. Настоящее. То, что не прикажешь себе прекратить. Однажды ночью, на дежурстве, Глеб вошёл в кабинет и увидел: Шарапов спит за столом, уронив голову на папку. Лампа светила сбоку, падая на плечо, на мягкую складку шинели. Он стоял минуту, может две. Потом тихо положил одеяло с дивана ему на спину и вышел. На лестнице задержался и прошептал: — Пропал ты, Глеб. Совсем пропал. Жеглов всегда проверял людей не по словам, а по тому, что они делают, когда остаются одни в полевой работе.  Шарапов держался безукоризненно — вежлив, пунктуален, не лезет с советами, но и не отмалчивается, когда вопрос прямой. Слишком безупречен. А безупречность — вещь подозрительная. Она пахнет либо скрытым тщеславием, либо страхом. Поэтому Глеб решил устроить ему проверку — тихую, незаметную, но жёсткую. Задание было простое: обойти свидетелей по делу о краже на складе. Глеб заранее знал, что один из «свидетелей» — бывший фининспектор, пьяница и подлец, который за пару монет готов на любую ложь. Он специально не предупредил Шарапова. Через три часа тот вернулся. Пальто — в грязи, галстук сбился, глаза усталые, но спокойные. — Нашёл, — сказал он. — Только не товар, а правду. На стол лёг отчёт: чёткий, со всеми несостыковками, а в конце — адрес реального вора. Глеб смотрел на него и чувствовал раздражение. Такое ощущение, будто внутри кто-то аккуратно вытащил у него привычный камень цинизма и оставил вместо него засасывающую пустоту. — Быстро работаешь, — сказал он сухо. — Не быстро. Просто не отвлекался. Жеглов хмыкнул. — А на что, по-твоему, отвлекаются в нашей работе? — На лишние слова, товарищ капитан. — И на женщин? — Если есть время, — ответил Шарапов спокойно. — Но у меня пока нет. Тогда Глеб впервые усмехнулся искренне. Чистенький. Посмотрим, как запоёшь через полгода. Через несколько дней он устроил вторую проверку. Дал указание — проверить поднадзорного. Только адрес специально перепутал. Хотел глянуть, что тот сделает: доложит или пойдёт наобум. Вечером Глеб зашёл в отдел. На столе — аккуратная справка. Шарапов стоял у окна, держал кружку с остывшим чаем. — Адрес неверный, — сказал он. — Пришлось искать по следу. — По какому следу? — По человеческому. Спрашивал соседей. — А почему не доложил, что адрес не тот? — Подумал, что вы специально. Проверяете, что я делать буду. Глеб прищурился. — И что, доволен результатом? — Нет, товарищ капитан. Мне не нравится, что вы тратите время на проверки. Мы не на учениях. Жеглов промолчал. Повернулся к окну. На улице тянуло дымом и холодом. — Ты смелый, — сказал он тихо. — Даже слишком. — Я просто не люблю, когда считают, что я дурак, — ответил Шарапов. И тут Глеб понял, что улыбается. Не снисходительно, не по-начальнически, а как человек, которому наконец-то ответили честно. Потом был случай в ресторане. Они с Шараповым шли после задержания, голодные, злые, зашли перекусить. За соседним столом — компания подвыпивших военных. Один, увидев форму, громко бросил: — Смотрите-ка, муровцы! А ну как их проверить, что у них там в кобуре? Глеб хотел пройти мимо, но остановился: он видел, как новенький чуть напрягся. — Ну что, Шарапов, проверим, кто из нас воспитанней? — спросил он нарочно громко. Парень взглянул прямо в глаза. — Можно, конечно, — сказал спокойно. — Только вы же не ради воспитания затеяли. — Ради чего же? — Потому что злитесь, что я не похож на вас. Тишина легла между ними, как сталь. Глеб замер. Потом хрипло рассмеялся. — Ничего себе диагноз, товарищ следователь. Он прошёл вперёд, не оглядываясь. И понял, что впервые за много лет рядом с ним человек, которого невозможно сломать ни криком, ни презрением. Позже, ночью, сидя за столом, он вспоминал этот разговор. Злишься, что я не похож на тебя. Слова крутились в голове, как гильзы после выстрела. Он понял, что это правда. В Шарапове было то, чего не осталось в нём самом. Та самая чистота, которую Глеб давно считал выдумкой. И именно поэтому теперь не мог отвести взгляд. На следующий день он поймал себя на странном — впервые хотел, чтобы парень заговорил сам, без повода. Просто услышать его голос. Смешно. Так начинается привязанность. А может, и что-то хуже.