Место встречи изменить можно

На второй месяц совместной жизни он заметил, что ревнует. Не к женщине — к самому миру, который мог Володю у него отнять. Когда Синичкина заходила в кабинет и улыбалась Шарапову, Глеб чувствовал, как в груди будто поворачивается нож. Он понимал, что не имеет на это права. И от этого ненавидел себя сильнее. Однажды вечером он нарочно свёл их вместе — Варю и Володю. Сидел, наблюдая, как они смеются, как Варя что-то рассказывает, как Володя отвечает коротко, но с мягкой вежливостью. Всё выглядело правильно. Чисто. Он думал: вот так и надо. пусть будет так. пусть не со мной. Но когда вечером вернулся домой и увидел на вешалке чужое пальто рядом с володиным — сжал кулаки до белых костяшек. Позже, в ту же ночь, он сидел в темноте и слушал, как за стеной тихо дышит человек, ради которого он готов был отдать всё — и которого стыдился любить. В этих звуках было всё, что он себе не позволял: покой, доверие, жизнь. Он закрыл глаза, прижал ладони к лицу и выдохнул сквозь пальцы: — Чёрт бы тебя побрал, Шарапов… Он не знал, к кому обращался — к нему или к себе. Утро началось тише обычного. Дежурный смахнул с подоконника снег рукавом, чайник на плитке пыхтел, как старый паровоз, лампы гудели — в МУРе даже электричество уставало к середине зимы. Жеглов смотрел на тёплую полоску света на полу и думал о простых вещах: где бы достать новую пепельницу, почему не смазали дверные петли, у кого сегодня хватит смелости спорить на планёрке. Но в основном, думал, конечно, не об этом. Он уже несколько дней носил в себе решение, которое казалось одновременно правильным и подлым. Правильным — потому что сохраняло чужую жизнь ровной, понятной, «как у всех». Подлым — потому что спасало не Володю, а самого Глеба, с его стыдом и теми длинными ночами, когда он слушал дыхание за стеной и не находил оправданий. Дверь открылась тихо. Вошёл Шарапов — вошёл так, будто никого не хотел потревожить: снял фуражку не глядя, положил на вешалку пальто, передвинул локтем папку, чтобы не задеть чужую, поздоровался коротко и — в работу. Внешне — ничего особенного. Но Глеб почувствовал, как в нём что-то вздрогнуло: простая радость от того, что человек — здесь. Эта радость и уговорила его окончательно. Когда Володя вышел на перекур, он поднял трубку и позвал Синичкину. — Варь, — сказал, не поднимая глаз от бумаг, — зайдите ко мне на минуту. Она вошла с записной книжкой, лёгким шагом. На ней было тёмное платье и светлая кофточка, и от неё пахло морозом и мятой — запахи, которые исчезают быстрее других. — Чего хотели, Глеб Сергеевич? — Ничего сложного. Это насчет Шарапова. Мы ж его толком не прижили тут, все наспех, да на бегу. Проведите его по отделу, выделите шкаф для вещей, телефоны основных сотрудников дайте. И… — он сделал вид, что вспоминает о пустяке, — найдите ему билет в Дом культуры. Сегодня у вас, кажется, вечер фронтовиков? Вот туда. Синичкина улыбнулась: — Поняла. Вечер у нас, да. Только билетов нет — с утра разобрали. — У вас всегда нет, — мягко сказал Глеб. — А потом обнаруживаются два. Она рассмеялась: — Если приказ — будут два. — Не приказ, — сказал он. — Просьба. Идите. Когда дверь за ней закрылась, он позволил себе короткую паузу. Всё просто: рабочая забота о подчинённом, немного культуры для «новенького», да и Варе — приятно. И всё же в этой простоте было что-то от хирургического разреза: без крови, но очень больно. Синичкина действовала легко, как всегда. Подошла к Шарапову, встала сбоку, чтобы не заслонять свет, и с добрым любопытством заглянула в папку: — Привет! С самого утра в отчетах? Вы, конечно, молодец, но так и перегореть не сложно. Сходите, чаю хоть выпейте.  — Спасибо, — сказал Володя. Он улыбнулся — как улыбаются, когда не хотят обидеть чью-то доброту. И эта улыбка на мгновение обострила всё вокруг: шум машинки в секретариате, шаги в коридоре, даже тиканье часов стало отчётливым, как отбой на плацу. — А ещё, — продолжила Варя, — у нас сегодня в Доме культуры фронтовой вечер. Музыка будет, стихи, кинохроника. Вы ведь фронтовик? — Да, — спокойно. — Тогда идём. Билет я достану. Он кивнул, чуть растерянно — как будто не привык, что его приглашают «просто так». Глеб наблюдал из кабинета через приоткрытую дверь: не потому что хотел видеть, а потому что не мог не. Варя оживлённо говорила, смеялась, что-то показывала руками. Володя слушал. В его внимании было то, что людей обезоруживает: он слушал всерьёз, а не из вежливости. И от этого люди начинали говорить лучше и больше, чем умели. Глеб наклонился над бумагами, чтобы спрятать лицо. Решение было принято. Теперь оставалось его выдержать. После обеда они втроём прошли по отделу — такая себе «экскурсия» без официального названия. Варя рассказывала, где «живут» протоколы, где «умирают» отчёты, где у дежурного всегда лежат спички, если свои кончились. Шарапов кивал, запоминал. Он шёл между ними — на полшага позади, как будто уважал пространство обоих. — А это — комната, где курить нельзя, но все курят, — сказала Варя, открывая дверь архива. — Тут иногда даже думают, — добавил Глеб. — И такое в МУРе случается, — серьёзно согласился Володя. — Смотрите-ка, — усмехнулся Глеб, — чувство юмора есть. Редкий для наших мест товар. — Не юмор, — ответил Володя. — Привычка им спасаться. Услышанное попало в цель. Глеб кивнул, будто принял к сведению. — К семи — в Дом культуры, — сказал он уже на ходу. — Варя встретит у входа. Не задерживайтесь. — А вы? — спросил Володя, и вопрос вышел слишком простым, чтобы не ранить. — Я — занят, — коротко. — Работа. Он ушёл первым. Оставил их наедине — в нарочно приготовленном пространстве лёгкой, ровной человеческой близости, на которую у него самого не было права. Жеглов всё-таки подошёл к Дому культуры за десять минут до начала — постоял в тени, не входя в свет. Небо висело низко, витрина буфета отсвечивала электричеством, из дверей тянуло тёплым воздухом: гардероб, духи, мокрые шинели, чужие голоса. Он увидел их сразу. Варя — в светлой кофточке, смеётся, сворачивает шарфик, о чём-то спорит с гардеробщицей. Володя — в кителе, застёгнут до горла, стыдливо держащий в руках ненужный билетик, как школьник, который не знает, куда его деть. От этого вида у Глеба внутри кольнуло: смешно и больно. Они вошли в зал. Глеб остался снаружи. Курил, слушал далёкую, приглушённую музыку — из тех валторн, что всегда звучат на фронтовых вечерах одинаково. Он стоял в тени, как человек, который наблюдает за собственной жизнью из-за кулис, боясь, что если выйдет на сцену, забудет слова.  Через час двери распахнулись, в фойе хлынули люди. Варька, раскрасневшаяся, счастливая, восторженно объясняла кому-то про поэта, который читал стихи так, будто сам их прожил. Володя кивал, глаза у него были ясные. И — в этот миг — он повернул голову, увидел Глеба в тени и улыбнулся — коротко, просто: «вы здесь». Не вопрос, не упрёк. Констатация. Глеб выбросил окурок, и сделал то, ради чего пришёл: сам подвёл их друг к другу, как будто вчера этого еще не делал. — Ну как? — спросил. — Хорошо, — ответил Володя. — Спасибо, что отправили. — Я же не отправлял, — буркнул Глеб. — Я попросил. — Это всё равно, — сказала Варя. — Он всё понял правильно. Варька умела говорить так, чтобы у людей исчезали лишние слова. Трое стояли в фойе, и выглядело это, как правильная фотография неправильной жизни. «Так и надо», — сказал себе Глеб. — «Так и будет». После того вечера в отделе стало легче — это ощущалось почти физически. Варя с порога спрашивала у Шарапова: «идём ли завтра на кинохронику?», приносила ему свежие газеты, смеялась в коридоре. Володя отвечал, улыбался, в его голосе появилось то, чего раньше не было: определённость. Глеб, замечая это, испытывал облегчение — и невыносимую пустоту. Он держал дистанцию намеренно. Сухо задавал вопросы, лишил разговоры прежней теплоты, которая «не по уставу». Видел, как Володя иногда смотрит на него — с лёгким удивлением, и, может быть, с тем самым детским недоумением: «за что?». На это «за что?» ответов у Глеба не было, кроме одного — «так надо». Однажды вечером Варя забежала в кабинет, попросила отпустить Шарапова на час раньше: «там снова в ДК — ансамбль фронтовых песен». Глеб привычно поднял бровь: — Рабочий день не резиновый. — А у него — уже всё, — Варя кивнула на стопку аккуратных папок. — Он работает быстро. Ему нечего сидеть. — Ему — нечего, а мне — есть, — сказал Глеб. В голосе прозвенела железка, от которой замолкают даже уверенные люди. Варя кивнула — поняла. Хлопнула дверью тихо. Через минуту Глеб вышел в коридор и увидел: Володя уже готов — пальто на плечах, билет в кармане. Остановился — ждёт разрешения, не уходил без слова. Смотрел прямо, без упорства, но и без просьбы. — Ступайте, — сказал Глеб. — И… — сам удивился своему тону, — поужинайте. — Есть, — шепнул Володя. И ушёл. Только когда шаги стихли, Глеб понял, что держал ладонью спинку стула так, будто хотел её сломать.