Ревность богов

После соревнований колесниц Менесфий привёл в конюшню кобылку. На вид она недурна: белая блестящая шерсть, умные голубые глаза, лоснящаяся грива… только живот нехорошо торчал. Патрокл пригляделся к ногам. Тонкие, и копыта ещё не так огрубели, как происходит со старшими лошадями.        — …надо ей сафлора скормить, — Патрокл кивнул на кобылу, когда открывал ей дверь одного из денников. — Она ещё слишком молодая, чтобы жеребят носить. Если прозевать — потеряешь и приплод, и мать.        — Ты у Ихтифоны предвидению не учился?        Менесфий с коротко остриженными волосами стал похож не на благородного царевича, а на ощипанного птенчика. Волосы у него тонкие, и пряди топорщились. Патрокл почти усмехнулся этому. Вот был бы вид, если бы такой общипанный Менесфий гонялся по ипподрому на виду у всего города… но говорят, что сначала гонки, и потом уж жертва волосами. Патрокл не уверен. Ему, чужаку, Гермайос не светил. И поэтому он, ровесник Менесфия, свои волосы сохранил.        — Может, и учился, — Патрокл пожал плечами: он мог предложить помощь, но не мог заставить её принять, так чего переживать? — Награда твоя, Менесфий. Тебе решать, что с ней делать.        — …ладно, — Менесфий махнул рукой. — Делай, как хочешь. Я заплачу.        — Ты? — не удержался от вопроса Патрокл. — Не дед?        — Я теперь сам за себя плачу, — сказал Менесфий, раздуваясь от гордости.        Сначала Патроклу это показалось смешным, но он вспомнил: для Менесфия сегодня кончилось детство. Он обрезал волосы, он стал гражданином. Он может сражаться за свой город и претендовать на добычу, он может предъявить право на землю и подавать её плоды, он может жениться и заключать сделки от своего имени… об этом всём Патрокл мог только мечтать.        Ребёнком он перестал быть в тот день, как Клитоним испустил последний вздох. Перестал вести себя как ребёнок — когда Гиппарх взял его учеником. Патрокл быстро схватывал то, что касалось самих коней, но когда речь заходила о том, как правильно набить цену и понять, для кого можно работать в долг — откровенно терялся. Платили ему неохотно — он ведь пришлый. И сам он стыдился брать деньги — он ведь жил в доме Пелея, ел за его столом, получал от него одежду, и незачем ему деньги… скоро всё это кончится. Отец всё чаще говорил, что пора уже перебраться. Снять дом, комнату, угол… что угодно, лишь бы не быть вечными должниками.        Но всё это далеко. Пока что Патрокл — и отец, и все домашние — были позваны на пир. А пир в этом году Пелей давал большой: созвал чуть ли не всех старейшин из совета с их семьями, и ещё каких-то важных граждан. Совершеннолетие будущего царя отмечали с размахом. Все надели свои лучшие одежды. Отец даже дал Патроклу взятые трофеями из Колхиды серебряные застёжки и сам взял такие же, только из золочёной бронзы.        Пелей посадил их по правую руку, через Полидору с Менесфием. За ними сидел Филас из совета с внуком — который официально значился сыном — Евдором. Пелей провозгласил первый тост: что-то про то, как он счастлив быть принятым во Фтии, как он мечтает только о процветании города и благополучии потомков Евритиона, и что о лучшем царе, чем Менесфий, мечтать не смеет ни один полис…        — Так выпьем же за то, чтобы Фтией правил достойный царь и чтобы ревность богов не стала его правлению досадным препятствием!        Все осушили чаши в честь Менесфия. Патроклу это далось с чуть большим трудом, чем остальным. Он не брался судить, какими качествами должно обладать будущему царю — быть может, Менесфий ими и обладает. Но он давно заключил и мнения не переменил: с Менесфием как с человеком им не по пути.        — Мой дорогой, — Пелей, улыбнувшись Менесфию, обратился к нему. — Не скажешь ли слово?        — Конечно, почтенный дед, — Менесфий поднялся на ноги, лихо перехватив полный килик одной рукой. — Я счастлив видеть такое доверие. И, хоть я по праву горжусь своей семьёй и своими успехами, я не позволяю этой гордости убедить меня в том, что царство будет по плечу мне одному. Царь хорош настолько, насколько хороши его поверенные. И ни один царь не может мечтать о поверенном лучше, чем тот, с кем он рос с малых лет, с кем впервые пригубил нектар победы и спартанскую похлёбку поражения и с кем делит происхождение… Евдор Филасид! Окажи мне честь и будь моей правой рукой!        Евдор встал. Хоть он и вытянулся с тех пор, как был ребёнком, и на его щеках пробивался пушок, его лицо оставалось по-детски мягким и округлым. Патрокл облегчённо выдохнул и кивнул Менесфию. Менесфий ответил ему едва заметной улыбкой. Что бы Патрокл о нём не думал, людей он, когда берёт на себя труд, понимает.        — С радостью, друг, — Евдор перехватил свой килик точно так же, как Менесфий, и отсалютовал им ему. — И пусть мой отец поможет Фтии там, где не властен твой!        Конечно, все поздравили Евдора. Пелей, хоть и побледнел, не мог остаться в стороне. И когда поздравления кончились, Пелей поменялся местами с дочерью и наклонился к Менесфию.        — И кто из вас двоих это устроил? — спросил он тихо, показав на Патрокла костью от обглоданной птицы.        — Я, — ответил Менесфий так безразлично, словно это было само собой разумеющимся. — Уж извини, но Евдору я доверяю больше. К тому же, Менетид вроде бы доволен своей коновальской долей. Зачем ему мешать?        — …простите, господин, но он прав, — Патрокл, плечом опершись на отца, придвинулся ближе. — Мы бы только тяготились друг другом. Думаю, вы согласитесь, что ваш внук заслуживает рядом человека, который ему безоговорочно предан. Я таким, к сожалению, так и не стал.        — И ты знал об этом? — взгляд Пелея был обращён на отца.        Отец вздохнул. Одним глотком допил вино и, с шумом стукнув киликом об стол, только потом посмотрел на Пелея в ответ.        — Знал. Патрокл всё давно решил. И, уж извини, но даже ради старой дружбы неволить сына я не буду, — отец, протянув руку за спиной Менесфия, похлопал Пелея по плечу. — В конце концов, это дружба нас, а не детей, правильно? Правильно. У них своя жизнь. Дай им набить свои шишки, а не баюкать наши.        Конечно, их никто не прогнал. Они всё так жили под крышей Пелея. Отец пас царский табун, Патрокл — когда не мог найти никакой другой работы — пользовал тех его коней, которых Гиппарх считал слишком простой работой, чтобы заниматься самому. Но после этого Патрокл начал по-настоящему ощущать, что Пелей не принял его просто так. Скорее всего, он был зол на то, что его расчёт вырастить из него, обязанного ему всем чужака, верного сторонника для Менесфия не оправдался. Пелею делало честь, что свою злобу он держал в себе. За это Патрокл его уважал. Но так и не смог полюбить, как обычно любят благодетелей — ведь, судя по его родному сыну, Пелей им и не был…        Об Ахиллесе ничего не было слышно долгие годы. Иногда Патрокл пытался выспрашивать у торговцев из Иолка, стоящего у подножия Пелиона, не видели ли там юношу с глазами цвета моря. Но ему отвечали, что гора принадлежит кентаврам и ни один человек, если он не безумен, там не покажется. Это заставляло Патрокла беспокоиться. И беспокойство не унимало даже знание, что вряд ли Ахиллесу под защитой Хирона — сына Кроноса, почти что ровни олимпийцев — могут грозить какие-то полулюди.        А вот Фтии, судя по тому, как взлетели цены на лекарственные травы, которые растили в садах — мяту, мелиссу, ромашку, чеснок и лук, — грозит неурожай. Отсчитывая медяки, Патрокл всё чаще понимал, почему Гиппарх настаивал на том, что лошадей, кроме самых тяжёлых случаев, надо пользовать «наживую», а для ран использовать неразбавленное вином и огнём. Всё остальное стоило столько, что не каждая работа покрывала. Патрокл понимал. Понимал также и то, что лошади, в отличие от людей, могут выдержать гораздо больше, быстрее заживляют раны и не так часто дают воспаление. Но всё-таки не мог заставить себя смотреть, как животное — которое он встретит только раз в жизни — страдает, если знает средство, которое эти страдания прекратит.        Эпигей говорил, что это — глупость и мягкосердечие. А потом «забывал» рядом с кошельком Патрокла часть своих средств. Их у него было в достатке, тратиться ему не на что… так что Патрокл, первые пару раз отказывавшийся брать, потом всё-таки стал их принимать.        Сам Эпигей не работал. Из пелеева дома он выбирался только на ипподром, но на нём считался завсегдатаем. На каждой гонке он был либо на трибунах, либо участвовал, выпросив перед этим у Феникса пару коней из царских конюшен. Гонками распоряжался Алкимедон, и он же порой приглашал Патрокла, чтобы тот осматривал коней перед заездом.        — Порядок, — заключил Патрокл, когда закончил с конями Эпигея — на этот раз он выбрал пару рыжих, и один из них недавно переболел лишаем, так что за ним лучше приглядывать. — Только правого пока не стегай. У него кожа ещё не восстановилась.        — Я и не собирался. Никостратовых всё равно не перегоню, — цыкнул Эпигей. — Ты бы, кстати, на него поставил, пока можно. Я видел его в деле. Он сегодня выиграет.        Патрокл покачал головой. Если он чего и не переносил, так это азартных игр.        Во Фтии, как назло, только ими и развлекаться. Всё остальное время тратишь то ли на то, чтобы заработать на хлеб, то ли на то, чтобы смириться с тем, что этого хлеба не хватит. Будто какой-то бог всю свою злобу выплёскивал на этот пропащий город. Для Патрокла этой злобой был ящур. Всё, что можно с ним сделать — отвести больную скотину от остальных, заставлять её пить и есть и молиться, чтобы она не заразила других. И почему-то если стада поражала болезнь, то в половине случаев это был именно ящур…        Можно, конечно, развлечься слухами из других земель. Когда Патрокл жил ещё в Опунте, отец и бабушка ими забавлялись: бабушка достаточно хорошо знала людей, а отец — по-настоящему чужие земли, чтобы понимать, что дошедший через несколько человек рассказ становится в лучшем случае преданием, но точно не останется правдой. Но в царском доме на слухи смотрели по-другому. Для царей они были не преданиями, а игральными костями…        Первым помрачнел Феникс. С тех пор, как исчез Ахиллес, он казался неприкаянным: словно не знал, к чему себя приложить, и во все вечера старался прибиться к Пелею. Но сейчас он превратился в призрак. Отвечал на вопросы рублено и невпопад, и, увидя кого-то в коридоре, старался отвернуться и уйти до того, как с ним заговорят. Это показалось Патроклу странным. Ещё более странным Патроклу показалось, что в один день Пелей затребовал подготовить сразу три колесницы — и не для себя, а для вестников…        — Ты ещё не слышал? — снисходительно спросил Эпигей, когда Патрокл вечером того же дня спросил, не знает ли он, в чём дело. — Ктессип, мальчик-царь Орминия, преставился… об заклад бьюсь, что ему помогли. В общем, теперь Феникс — последний живой родич царя Аминтора.        — Не похоже, что он хочет царствовать, — заметил Патрокл.        — Плевать, чего он хочет. Пелей не откажется от данника. Пусть Орминий и близко не так хорош, как Иолк… но всё равно будет война. Помяни моё слово.        — Кто тебе сказал? — спросил Патрокл. — У нас полно своих проблем. Не начинать же войну сейчас…        — Поэтому войну сейчас и начнут. Если она будет удачной — Пелей сможет откупиться от проблем, а народ простит ему пару-тройку голодных месяцев. А если нет, то всё можно будет свалить на дань орминцам, а не на собственные просчёты…        Сначала Патрокл от этого всего отмахнулся. В самом этом слове — война — было что-то нехорошее. Он не верил — не хотел верить — до последнего. Свою ошибку он понял только когда три колесницы из Орминия вернулись с одним и тем же посланием…        — Орминцы говорят, что не хотят над собой царя! — Пелей в тот день выступал в разгар дня на агоре, так что даже дети, женщины и чужаки вроде Патрокла и отца, которым нечего делать на народных собраниях, его слышали. — Они не желают подчиняться порядку, установленному богами! Я не могу их за это судить. Их город немало пострадал от рук Геракла, а его сын погиб слишком рано, чтобы исцелить их раны. Но они совершают ошибку, думая, что один плохой царь доказывает, будто всё царство не должно существовать! Я знаю Феникса. И вы знаете Феникса. Он мудр, деловит и честен. Благодаря ему мой дом процветает, и я знаю, что под его рукой Орминий расцветёт точно так же. Я прошу у вас помощи! Пусть мужчины возьмутся за оружие, а женщины, благословив на добычу, соберут нас в дорогу. Я знаю вас, фтийцы и мирмидонцы! Вы не потерпите несправедливости ни у своего порога, ни в чужих землях. Так помогите же водворить законного царя на его место, и пусть боги вознаградят нас за это!        Агора взорвалась приветственными криками. Патрокл поначалу растерялся. Потом он, выскользнув из толпы, подобрался поближе к Пелею и стоящему рядом с ним Фениксу. Феникс выглядел жалко: он опустил лицо, и на его щеках горели красные пятна. Словно он не хотел этого больше, чем кто-либо ещё. Патрокл отрешённо подумал, что теперь точно задолжал Эпигею — он был прав до последнего слова.        С одной стороны, для Патрокла всё это было хорошими новостями. Фтия всегда гордилась колесничими войсками, и Патроклу хорошо платили, чтобы он осматривал коней, подпиливал копыта и говорил дежурные вещи вроде того, что надо давать им гоняться вместе с другими конями, чтобы сохраняли форму и не пугались стад. С другой… с другой отцу пришлось потратить свой месячный заработок на тяжёлые бронзовые доспехи и копьё по руке. Копьё ему пришлось делать отдельно: отец любил, когда дерево тяжёлое, и древко ему требовалось длиннее, чем остальным мужчинам. Патрокл, глядя на отца в незнакомой броне, ощутил, как грудь сдавило какое-то щемящее тяжёлое чувство. Он не хотел, чтобы всё было так. Он не хотел, чтобы отец — никогда не бывший кровожадным; даже убийства колхов, напавших первыми, он всегда вспоминал с неохотой — шёл воевать только потому что Патрокл когда-то не удержал при себе руки… — Ты не обязан… — промямлил Патрокл.        — Не обязан, — согласился отец. — Но Пелей этого ждёт. К тому же… мы же хотели собственный дом, да? А за этот поход я получу столько, что на него точно хватит.        — Если выживешь, — тихо произнёс Патрокл.        Отец вздохнул. Патрокл посмотрел на него. Тяжёлый шлем, украшенный изжелта-красным гребнем из конского волоса, оставлял от отцовского лица только прорези. Но в них были видны морщины так чётко, что Патрокл только сейчас понял, насколько же отец постарел.        — Значит, собственный дом купишь ты, — отец ладонью обнял его щёку. — Понимаешь, Патрокл… жизнь всегда полна риска, и я не могу просто взять и отсидеться, когда мой друг ставит жизнь на кон. К тому же, даже если я не вернусь — ты всё равно получишь больше, чем заработал бы даже за десять лет. А я хочу, чтобы ты жил в достатке, понимаешь? Женись, расти детей, занимайся делом по душе… если я дам тебе возможность быть счастливым — смерть меня не пугает.        Патрокл вздохнул. Невыносимая нежность давила ему грудь, когда он смотрел в отцовские глаза. Они у него изжелта-карие, почти что медовые. В Опунте Патроклу всегда говорили, что он лицом в мать, но ему самому казалось, с годами сходство с отцом победило.        — …могу то же сказать о себе, — Патрокл сжал запястье отца. — Пелей столько в меня вложил… думаешь, он останется доволен, если я останусь в стороне?        Отец посмотрел на него таким взглядом, будто призрака увидел. Его губы размыкались и смыкались, словно он хотел что-то сказать, но так и не решился.        — Кто… кто будет твоим возницей? — наконец-то спросил отец; никогда Патрокл не слышал такой дрожжи в его голосе.        — Спрошу Эпигея. Мы с ним привыкли друг к другу.        — Хорошо, — кивнул отец. — Он старше, должен за тобой приглядеть… завтра закажем тебе доспехи. Из конюшни тебе кого-нибудь подберём, ты-то с животными быстро общий язык найдёшь… только не делай глупостей. И — слышишь? — не сходи с колесницы, пока не будешь уверен, что тебя никто не пристрелит.

* * *

       Фтию они покинули на рассвете. Шли небольшим, чисто мирмидонским корпусом. На зов Пелея откликнулись люди из Сперхий и ближайших деревень, считавшихся частью полиса Фтии, но звать союзников из Иолка на бой не стали. Посланники сообщали, что Орминий находится в таком упадке, что первая же армия его возьмёт. Фтийцы не оскорбляли коней, приравнивая их к тягловым волам. Самых крупных впрягали в повозки, но колесничных гнали свободно, давая им отдохнуть от ярма перед битвой. Шли пешком. Раненых, которым понадобился бы относительный покой телеги, на марше не было.        Больше всего Патрокла поражало то… безразличие, с которым мирмидонцы шли на войну. От юношей — все они были старше Патрокла хотя бы года на два — этого можно ожидать: они слышали про войну только песни. Патрокл сам был бы таким же, если бы не видел, как жизнь оставляет Клитонима. Но от зрелых мужей…        — Что, локр? — когда на марше Алкимедон вдруг хлопнул Патрокла по спине так внезапно, что тот едва не вскрикнул от испуга. — Думаешь, ты достаточно взрослый?        — …не думаю, — даже не стал отпираться Патрокл. — Но я должен отблагодарить Пелея, что… ну… он дал мне. Всё это.        Патрокл обвёл ладонью то ли свою броню, которую за ненадобностью сложил в повозку с поклажей, и копьё в своих руках, то ли себя самого.        — Вот как, — кивнул Алкимедон. — Но на месте Пелея я бы тебя не взял. Тебе бы ещё пару лет подождать.        Патрокл мрачно подумал, что с тех пор, как Менесфий выбрал себе в товарищи Евдора, его жизнь стала волновать Пелея гораздо меньше.        — …говорят, Пизандр был моего возраста, когда вы ходили на Иолк.        — Да. Сбежал из дома, сказав родителям, будто идёт охотиться на лис… — Алкимедон ухмыльнулся, но было в его ухмылке что-то печальное. — Ему всегда благоволил Арес. Не только в том, что касается битвы, но и в том, как её выносить… у тебя с этим будут проблемы, помяни моё слово.        — Я вроде бы неплохо справлялся. Не хочу сказать, что буду великим воином… но себя защитить сумею. Да и у Орминия, как говорят, после Геракла почти не осталось колесниц.        — Ты не понял, — Алкимедон покачал головой. — …держись Эпигея, вот что. У него голова на месте. И помни, что ты здесь, чтобы подчиняться приказам. А что приказывают — на совести командиров, а не твоей.        Отвечать, что, если рассуждать так, то Клитонима убил плоский камень, Патрокл не стал.        К Орминию они подошли на третий день. Город и впрямь выглядел плохо: даже издали видно, что стена пережила крупный пожар, и часть прорех в ней заменена частоколом из грубо обтёсанных брёвен. Им велели разбить лагерь, а Пелей, Феникс и несколько знатных воинов отправились в город как посольство. Патрокл видел их издали и не чувствовал к будущему царю Орминия ничего, кроме жалости: Феникса обрядили в богатые одежды, но он всё ещё горбился и смотрел в пол, словно на его шею и плечи взвалили непосильную ношу, и царский плащ висел на нём, как на жерди.        Посольство вернулось ни с чем. Битву назначили на рассвете. Место выбирали орминцы, но выбирать им было не из чего: осаду со своей дырявой стеной они бы не выдержали, а город расползся на весь холм, не оставив места для манёвра. Единственное, чего они достигли — лишили мирмидонцев преимущества нападения с высоты: холм, на котором они разбили лагерь, был слишком далеко, чтобы оставить там лучников. Расставили войско, как объяснял Алкимедон на занятиях, по фтийскому обычаю: спереди колесницы, которые должны прорвать строй противника, за ними — копейщики, которые займут бреши и станут давить строй изнутри, и после всех лучники и пращники. Орминцы пытались сделать что-то похожее, но колесниц у них почти не было.        Патроклу с Эпигеем не повезло: их поставили в авангард, в двух шагах от Пелея. Пелей сам стоял на колеснице. В доме говорили, что на свадьбу с Фетидой ему достались доспехи работы Гефеста, но носил он панцирь, пусть и отлично сделанный, но скованный человеческой рукой, и Ксанфа с Балием взять даже не попытался. Длинный гребень его шлема, выкрашенный в белый, словно молния, развевался на утреннем ветру. Алкимедон затерялся в середине: он командовал той частью колесниц, за которой не мог следить Пелей, и, хоть и имел право быть по правую руку от царя, предпочитал быть ближе к подчинённым. Патрокл тоже хотел бы так поступить. Хотел бы, но…        — Хорошо, что ты такой высокий, — фыркнул Эпигей; как возница, он носил доспех полегче патроклова и из оружия имел при себе только меч. — Все стрелы тебе достанутся.        — Никого из нас сегодня не пристрелят, — пообещал Патрокл.        Холодок пробрал его вдоль спины, и он покрепче сжал щит, который держал в левой руке. Им он будет прикрывать и себя, и Эпигея, когда дадут сигнал к началу битвы. Их с орминцами разделяла добрая половина поля, но это не обнадёживало Патрокла: вдруг ветер будет в их сторону и принесёт какую-нибудь стрелу… радовало одно: войско у орминия небольшое. Даже блестящие на солнце колесницы казались более хрупкими, чем те, которыми управляли фтийцы даже среднего достатка. Может, орминцы, почувствовав первую кровь, сдадутся раньше, чем в схватку придётся вступить копейщикам… и отцу не придётся рисковать…        Но для этого надо показать орминцам, что их судьба уже решена.        — Чего мы ждём? — спросил Патрокл; он чувствовал, что руки начали нехорошо подрагивать, и молился, чтобы его не начало колотить так же, как после смерти Клитонима.        — Знамения, — Эпигей смотрел в небо. — Для Ареса нет разницы между хорошим состязанием и хорошей битвой.        — Надеюсь, на этот раз обойдётся без мёртвых соколов… — Патрокл усмехнулся — всё лучше, чем тонуть в страхе перед грядущим.        Ждать пришлось недолго. С правой стороны вдруг слетел молодой орёл, который держал в когтях что-то бьющееся и блестящее… только приглядевшись, Патрокл увидел, что это была рыба. Он описал круг вокруг мирмидонского войска и, бросив рыбу на камень, принялся клевать то, что от неё осталось. — И что это значит? — спросил Патрокл: толкование знамений ему никогда не давалось.        — Победит потомок Зевса, очевидно.        — Орминием тоже правил внук Зевса.        — Не думаю, что он успел жениться на морской рыбе… — ах, да. Фетида. С тех пор, как исчез Ахиллес, она стала появляться так редко, что Патрокл почти забыл про неё. Пелей стегнул своих коней, и все закричали, призывая в атаку.        Патрокл едва успел поднять щит, как в них полетели стрелы. Первые воткнулись в землю: лучники далеко, и ветер, к счастью, не в пользу орминцев. Эпигей разгонял колесницу так, как никогда не делал на ипподроме. Кони неслись, покорные годам тренировок и шорам, надетым на глаза. Патрокл про себя взмолился, чтобы им не досталось. Коней всегда щадили: их надеялись взять в добычу. Про воинов так сказать нельзя…        Копыта глухо бились об землю. Колесницу шатало тем сильнее, чем быстрее они разгонялись. Патрокл едва заставил себя приподнять щит — судя по удару, в него угодила пара стрел, но, к счастью, не пробили, — чтобы посмотреть на становящегося всё больше противника. Он перехватил копьё, чтобы суметь быстро ударить им в бок. Кони берут на себя большую часть работы. Но когда они ударяются в строй, то неизбежно замедляются, и тогда воин — единственный, кто стоит между возницей и вражеским копьём…        Всё произошло ровно так, как их учили: колесничный строй врага слишком мал, чтобы брать его во внимание. Пехота рассыпалась перед конями, лишь бы не быть задавленной, сами кони стали сбрасывать скорость из-за преграды, и какой-то отчаянный орминец направил копьё ему в руку… Патрокл был быстрее. Он, даже не успев подумать, что делает, перехватил копьё ниже и выбросил его так, что попал в шею. Кровь полилась на льняной — город даже не смог позволить себе металлическую броню — доспех.        Это было легко. Это было гораздо легче, чем Патрокл представлял. Он смотрел на древко копья, погрузившееся в шею врага, на наконечник его копья, который замер у его запястья, и думал, что такая смерть — смерть ясная, от рук врага, на которого ты направляешь копьё, чтобы защитить то, что тебе дорого — куда лучше той, которую он дал Клитониму. Из-за мирмидонских колесниц строй смешался так быстро, что орминцы понять не могли, откуда будет следующий удар. Патрокл спрыгнул с колесницы, но далеко не отходил — как условились, ждал прихода пехоты и нападал на тех, кто пытался напасть на Эпигея. Он видел, что некоторые колесницы бросаются в погоню за теми, кто дрогнул и повернул к городу. Он видел, но не смотрел. Плевать. Его бой — здесь, и только здесь…        Вскоре оказалось, что и биться не с кем. Десятки отступающих стали сотнями. Многие бросали щиты и копья. Но Патрокл как будто не видел: он сжимал копьё и, прикрывая щитом корпус и руку, ждал, как змея, когда противник посмеет дёрнуться в его сторону… — Чего ты застрял?! — закричал ему Эпигей, который сам подвёл колесницу. — Чем больше их ляжет сейчас — тем меньше по углам собирать!.. Патрокл встал на колесницу, и Эпигей бросился за отступающими. Впереди были кони фтийцев, высекающие копытами клубы пыли. По сторонам — убитые и раненые, которых трудно отличить от первых не отличались. Если кому-то и везло, то они вскоре падали жертвами подходящей пехоты фтийцев. И на дюжину тел приходилось только одно, одетое в металлические доспехи из Фтии…        Все они — и фтийцы, и орминцы — смотрели в небо одинаковыми стеклянными глазами. Одинаково застывали струйки крови в уголках губ. Одинаковая буро-белая грязь лилась из пробитых голов. Всё одинаково, где бы они не родились и за какой полис не сложили бы голову…        Целое поле Клитонимов.        Боги были благосклонны к Патроклу. Когда всё кончилось, ни он, ни Эпигей не были ранены. Когда всё кончилось, он даже не мог толком вспомнить, что делал во время битвы. Когда всё кончилось, он чувствовал только лёгкую тошноту — быть может, потому что был голоден — и тупое, безразличное облегчение от того, что его первая война завершилась одной битвой, не забравшей никого из тех, кто был дорог Патроклу.        Когда пыль улеглась, орминцы признали поражение и впустили их в город. Жребий, чтобы определить, кто будет убирать трупы, кидали общий: так настоял Феникс, указав, что Пелей почти никого не потерял, а Орминию пригодилась бы помощь. Коней распрягли и отправили пастись в другой стороне от поля боя, но приставили к ним вооружённый отряд: вдруг в Орминии отыщутся сорвиголовы, готовые на всё, чтобы отомстить. Патрокл, словно оглушённый, шёл туда, куда ему велели, и делал то, что ему говорили. Он держался с Эпигеем, Эпигей держался с Пелеем, а Пелей спешил водворить Феникса во дворец, который принадлежал ему «по праву»…        Во дворце вечером устроили пир. В большую залу — на полу здесь была красивая мозаика, но по ней пошли трещины задолго до них — принесли все столы и лавки, которые смогли отыскать. Пелей настоял, чтобы орминская знать — та её часть, что выжила в битве — сидела здесь рядом с мирмидонской. Где-то в зале братались воины, ещё утром убивавшие друг друга. Патрокл смотрел на то, как какой-то мирмидонец играет в кости с орминцем, как на лихорадочную грёзу.        — А что тебя так удивляет? — Эпигей уже успел напиться. Неудивительно: он ведь жестом велел служанке, что доливала воду в густое и чересчур крепкое вино, не трогать его килик. — Я же говорил: битва — это состязание. Сегодня боги даровали победу нам. Завтра даруют им. Вот и всё.        — Если бы всё было так просто… — Патрокл вздохнул и стал барабанить пальцами по рассохшейся столешнице.        — Так не переусложняй, — Эпигей усмехнулся. — Иногда разговоры бесполезны, и надо браться за оружие. Этого не стоит искать, но и не надо бояться. Тем более тебе. В первой же битве встать в авангард и даже поцарапать себя не дать, да ещё и троих положить… это чего-то да стоит. Можешь гордится собой. Тебе не помешает.        — …сам знаешь, что убийством гордиться не стоит. — Убийство — это когда в тёмном переулке кинжал в живот суют. Ты знал, на что шёл. Они знали, на что шли. Сложись всё чуть иначе — и на твоём месте сидел бы кто-то из тех орминцев. Все люди равны перед Аресом, и хватит себя грызть за то, что сегодня он выбрал тебя.        Патрокл вздохнул. «Все люди равны перед Аресом». Это… соблазнительная мысль. Из всех богов люди равны разве что перед страшными подземными богами, и, быть может, поэтому им почти не приносят жертв: с ними бесполезно торговаться. Но быть равными перед кем-то из олимпийских богов… тех, которых люди мнят наиболее похожими на себя… это неплохо.        — Теперь я понимаю, почему у тебя есть его алтарь, — Патрокл улыбнулся Эпигею сквозь силу.        Они победили — это повод для радости. Он хорошо показал себя, заслужил похвалу — это повод для гордости. Но Патрокл всё равно чувствовал, что ему здесь — в этой горящей огнями, пахнущей жареным мясом зале — не место. Он пытался пить, но от этого только тяжелела голова. Он не знал, почему. Ведь всё хорошо. Лица тех трёх убитых он уже не толком не помнил, и, когда пытался вызвать их в памяти, не чувствовал ничего: они — не Клитоним, и Эринии не придут напоминать о них. Он сохранил своего возницу нетронутым. Отец не пострадал, и он сидел рядом с Пелеем, и они оба смеялись, и Пелей даже пообещал подарить ему всех коней, принадлежавших этому мальчику-царю и какую-то там часть царской сокровищницы, на что можно будет купить любой дом во Фтии. Всё хорошо. Но почему на душе так неспокойно?        — …я отойду, — сказал Патроклу, когда после очередного тоста понял, что больше не выдержит. — Подышу свежим воздухом.        — Только по сторонам смотри, — предупредил Эпигей. — Мало ли безумцев…        Патрокл прошёл сквозь ряды людей почти незамеченным. Рабы захлопнули за ним дверь. Снаружи, без всех этих огней, воздух казался холодным. Пахло не жареным мясом, а гарью и кровью — истинными запахами войны. Сначала он и правда хотел выйти на двор, но запутался в незнакомых коридорах. На его счастье, он набрёл на женщину в неподшитом пеплосе, что несла свечу и кусок свёрнутой ткани.        — Для чего он? — спросил Патрокл, подойдя к женщине.        — На бинты порву, — ответила она, повернувшись к Патроклу. — Иди куда шёл, мирмидонец.        Лицо у неё было заострённым. Его изменили и возраст, и пережитые невзгоды. Но оно, вместе с волосами, в которых седина ещё оставила прежнее золото, хранило отблеск прошлой красоты. В молодости она, должно быть, была несказанно хороша собой.        — …я локр. Из Опунта, — поправил Патрокл. — И коновал. Много не сделаю, но… я могу помочь. Всё лучше, чем умирать одиноким.        — Локр, значит… — женщина прикрыла глаза и кивнула так степенно, словно её разрешение было сродни божественному суду. — Ну, хорошо. Покажи, что умеешь.        Она, освещая путь свечой, провела его в хозяйственные пристройки. На столах, где раньше месили хлеб и разделывали животных, теперь лежали раненые. Кто-то стонал. Кто-то кричал. Но больше спали. Конечно, больше спали, ведь Гипнос — лучший врач из тех, кому не надо приносить жертв и платить…        — …есть маковая настойка? — спросил Патрокл и сам же скривился.        Нет. Конечно, нет. Откуда ей взяться у одинокой рабыни, которая занимается ранеными, должно быть, только по доброте душевной…        — Судя по твоему лицу, ты и сам догадался, — она снисходительно усмехнулась.        — Это было глупо, — признал Патрокл. — Я что-нибудь придумаю. Только подержите свечу.        Женщина раздобыла ему вино, кипячёную воду и старые хирургические инструменты, и на этом инструменты кончились. Патрокл, пока прокалял на огне нож и щипцы, оглядел раненых. Их свалили на телячьи шкуры. Кто-то был в агонии, кто-то уже отошёл… Патрокл решил, что разумнее начать с молодых и сильных: если им помочь, они восстановятся сами. А что до старых или больных… не будет смысла в том, чтобы продлевать их страдания, если некому будет о них позаботиться. Это не значит, что Патрокл от них отказывался, но ими придётся заняться во вторую очередь.        Раненых стрелами было немного. Если стрела попадала в тело, то зачастую всё, что можно сделать на поле — просто обломить её древко. Это не так опасно, как пытаться достать наконечник самому, и застрявшая в плоти часть замедляла кровопотерю. Наконечники приходилось вырезать, дав раненому зажать между зубов кожаный ремень. Тем, кто мог выдержать больше боли, Патрокл промывал рану кислым вином: оно вернее убьёт заразу, которая могла поселиться в ране. Для тех, кто был слишком слаб или уже мучился лихорадкой, он ограничивался водой.        В тёмной зале, больше похожей на вихрь теней в Аиде, чем на помещение в царском дворце, он чувствовал себя на удивление спокойно. Патрокла вообще успокаивала работа руками. Не надо думать ни над чем, кроме того, как эту работу лучше выполнить. Не надо думать, зачем была нужна эта битва. Не надо думать, была ли в ней справедливость. Феникс казался ему хорошим, пусть и боязливым, человеком. Но ведь была причина, по которой его изгнали отсюда и не приняли обратно…        — Как тебя зовут? — спросил Патрокл у женщины, когда со стрелами было покончено, и он стал накладывать повязки на сломанные руки и ноги.        — Клития.        — И давно ты здесь служишь?        — Дольше, чем хотелось бы, — она усмехнулась, но глаза остались пустыми. — Больше, чем ты живёшь на свете.        — Значит, вы застали Феникса?        Клития вздохнула. На мгновение в её лице, которое казалось Патроклу лицом зимней Деметры, промелькнула тень прошлой нежности… но она тут же сменилась лёгким, ленивым таким отвращением. Будто она считала, что повод того не стоит.        — К своему сожалению… он был неплох, надо отдать ему должное. Но бесхребетен. Впрочем, это и к лучшему. У Аминтора был твёрдый хребет, и его переломил Геракл… а потом сломал и всех нас. До сих пор отстроиться не можем.        Вскоре с Орминием было покончено. Пелей оставил здесь небольшой корпус, чтобы власть Феникса опиралась на что-то кроме шаткого наследования. Насколько слышал Патрокл, в него вошли те, кому во Фтии от родителей не досталось бы достаточно, а Феникс за службу обещал землю и гражданские права. Остальные стали собираться во Фтию. Война окончена.        — Мир был бы куда лучше, если бы все войны кончались за одну битву, — мрачно заметил Эпигей.        Расчёт отца оправдался. Для трофеев, данных Пелеем, им понадобилось выкупать у местных повозку, а самых главных — гнать до самой Фтии, надев на глаза шоры и перетянув морды уздой. Это была восьмёрка великолепных караковых коней и кобыл с красными, как свернувшаяся кровь, подпалинами. Ростом они почти не уступали Ксанфу и Балию. Но они совсем не слушались человека и пытались укусить каждого, кто попадался им на глаза. К счастью, они были достаточно молоды, чтобы их ещё можно было выдрессировать.        — Вот и нашли, чем заняться, — отец гладил одну из кобылиц по стянутой морде. — Во Фтии коней, конечно, много, но потомки диомедовых людоедов чего-то да будут стоить.        — Жеребцов точно надо холостить, — сразу сказал Патрокл. — Иначе они станут слишком опасны.        — Как мне повезло, что у меня есть знакомый коновал! — отец потрепал его по волосам так, словно Патрокл до сих пор был ребёнком. — И дом возьмём близ ворот, чтобы не мучить их дорогой до пастбища.        Патрокл кивал. Патрокл улыбался. Патрокл старался не думать о том, как же это странно: одна битва принесла им больше, чем отцу — десяток лет работы в царском доме, а Патроклу — четыре года коновальской практики…        Может, Эпигей прав, и ему просто надо перестать играть в скромность и спрашивать больше. Но, когда Меланид пришёл жаловаться, что его любимой кобыле в битве выбило глаз, Патрокл так и не заставил себя этого сделать.        — Ну-ну… — кобыле всё это, конечно, не нравилось; Патрокл гладил её по морде, пока Меланид держал под уздцы, и старалася промакивать рану как можно быстрее и щадяще. — Будь хорошей девочкой и потерпи ещё немного, всё совсем скоро срастётся… вот и закончили.        — Сколько я тебе должен? — спросил Меланид.        — Нисколько, — ответил Патрокл; всё, что он делал — только чистил рану, чтобы жидкости не застаивались и лишняя влага не мешала заживлению. — Тут дел-то на пару минут.        Вдруг кобыла начала фырчать и дёргаться, словно заметила чужака и пятилась от него. Патрокл повернулся. За спиной и правда стоял чужой. Это был невысокий юноша, выглядящий совершенным дикарём. Одет он в сшитые наподобие короткого охотничьего хитона кожи кожи и львиную шкуру поверх них, и волосы грязны и спутаны. Его глаза — расширившиеся, словно омуты — неотрывно смотрели на Патрокла. Лицо его — с тонкими правильными чертами, но несущее печать странной для его возраста измождённости — казалось Патроклу смутно знакомым.        Лицо, так по-неземному правильное, что кажется то ли божественным, то ли неживым. Пронзительно-синие глаза. И изжелта-белые, словно вспышка молнии, спутанные волосы, которые он не чесал сам и терпеть не мог, когда их трогали взрослые, и только Патроклу иногда позволял…        — Ахиллес?