Ревность богов

Патрокл позвал его по имени. Патрокл узнал его. Это вселяло в него надежду. Что бы не пытался сделать с ним Хирон — он не смог; он провалился; он проиграл. Если Патрокл узнал его — значит, ничего не изменилось. Если Патрокл узнал его — значит, все жуткие рассказы Клио ещё не значат, что Ахиллес, их итог, обречён стать подобием породившего его братоубийцы и насильника…        Итак, Ахиллес не изменился. А вот Патрокл…        — …ну ты и вымахал, — только и сумел выдавить Ахиллес; он подошёл к Патроклу совсем близко, и теперь, чтобы смотреть ему в глаза, пришлось поднять голову. — Не человек, а Атлант…        — А ты теперь в Гераклы подался? — Патрокл подцепил пустую морду льва, заменявшую Ахиллесу капюшон.        — Терпеть его не могу, — скривился Ахиллес. — И почему сразу Геракл? Не он же первым льва нацепил.        — Я тоже. По мне так всем будет лучше, если мужчин в львиной шкуре будут принимать за тебя… — Патрокл расставил руки. — Рад тебя видеть, Ахиллес.        Патрокл здесь, и Патрокл — несмотря на прошедшие годы, и испачканное копьё, и что Ахиллес выглядит дикарём — рад его видеть. Ахиллес судорожно выдохнул. Будь он человеком, он бы тоже сказал что-то сладкое, похвалил бы его, как требовал обычай, поклялся в вечной дружбе и уже потом… но он был зверем. И он кинулся на предложенную ласку; он упал на Патрокла всем весом, словно пытаясь похоронить себя в его объятиях. Патрокл издал сдавленный звук и вплёл пальцы в его волосы.        — …похоже, тебе учёба на пользу не пошла, — выдохнул Патрокл вполголоса, и Ахиллес слышал в его словах… вину?        — Во Фтии так не гоняют, это да… — голос почему-то ломался; Ахиллес не понимал, почему. — И к старой кляче на обеды ходить не стоит. Но в остальном всё как дома. Я только по тебе скучал.        — О… — Патрокл положил руку ему на плечо. — Ну, теперь-то всё кончилось, верно?        — Верно… — повторил Ахиллес.        Он вдруг подумал, посчитает ли Зевс, что Хирон выполнил свою работу, или оставит его мучиться дальше. Да и какое Ахиллесу дело? Может, он и заслужил. Он заслужил: если думает, будто его боль значит, что можно кого-то предать — он её заслужил… Плевать на Хирона и все его уроки. Он хотел умереть? Пусть возрадуется. В глазах Ахиллеса он мёртв.        — …а, кстати, — Ахиллес отстранился — и без рук Патрокла ему вдруг стало так холодно, как не бывало и в самые морозные ночи; он негнущимися пальцами развязал пояс и снял с него собачий череп. — Я тут это… тебе подарок принёс.        — О… — Патрокл взял череп и стал разглядывать его против солнца.        — Знаешь историю про Актеона? Я нашёл эту штуку под его статуей, там куча скелетов. Наверное, кто-то из его своры, — Ахиллес пожал плечами. — А ты вроде хотел собаку, и эта точно не укусит!.. в десять лет это казалось хорошей идеей.        — Такая забота как раз в твоём духе, — Патрокл коротко усмехнулся, прижав кулак к губам, и улыбнулся ему так тепло, что у Ахиллеса сердце сдавило. — Мне нравится. Спасибо.        Ахиллес всматривался в лицо Патрокла так пристально, как не всматривался даже в ущелья, в которых ему приходилось отбиваться от разъярённых львов одним копьём, но не нашёл знаков притворства. Ахиллес выдохнул. Наверное, всё и правда в порядке. Впервые с тех пор, как мать выволокла его из сада, Ахиллес чувствовал, что всё в порядке.        — А… а что ты тут делаешь? — наконец-то до Ахиллеса дошло, что это не кто-нибудь, а фтийцы вели войну. И он мог только молиться, чтобы не кончилось так же, как с Астидамией…        — Сын Геракла и царевны из Орминия умер, и Пелей решил посадить туда Феникса, — Патрокл отвёл взгляд и стал поглаживать череп по покатому лбу. — Слава Аресу, всё кончилось за одну битву. Людей пострадало немного, и орминцы вроде бы зла не держат. Мы возвращаемся во Фтию… если хочешь, можешь идти со мной и отцом. И, уж извини, но наряд тебе лучше сменить. Не представляю, как ты в нём не сварился.        Ах, да. Ахиллес коснулся грубо — конечно, грубо, он ведь не кожевенник — выделанного подобия хитона, которое себе сшил, и особенно остро ощутил, что выглядит, наверное, полным зверем.        Патрокл повёл его между рядов повозок вперёд: туда, где, наверное, шли приближённые царя… он мог только молиться, чтобы не повстречаться с Пелеем прямо сейчас. Он не знал, что ему делать. Знал только одно: если даже богини говорят, что Ахиллесу позволено выбирать, то он выберет быть кем-то лучшим, чем Пелей.        Видят боги, что достичь этого несложно…        Там, где между повозок стояли восемь стреноженных чёрных с красными подпалинами коней и кобыл, Патрокл снял свёрток, оказавшийся одеждой. Затем он дал Ахиллесу выбрать — тот взял первое попавшееся, даже не разглядывая толком, — и, держа львиную шкуру на манер ширмы, дал ему переодеться без посторонних глаз. После Патрокл, держа его под руку, привёл его к Менетию и ещё кому-то, кто отирался с ними.        — Ахиллес? — Менетий смотрел на него ясно и открыто, и во взгляде была только приязнь. — Надо же, как ты вырос… ты даже не представляешь, как Пат скучал без тебя!        В голове Ахиллеса слабо укладывалось, что кто-то мог скучать по нему. Патрокл смущённо улыбнулся, потёр шею, но отрицать не стал. Второй их сотрапезник — мужчина с жёсткими волосами, сгорбленными плечами и жидкой бородкой, — был не в пример молчаливее. Когда Патрокл усадил Ахиллеса между собой и ним, тот кивнул.        — Эпигей, из Будеона. Его возница, — он кивнул на Патрокла.        — На один раз, — тут же сказал Патрокл.        — Никогда не загадывай наперёд, — фыркнул Эпигей. — Арес всегда приходит нежданным.        — Если придётся ещё на кого-то, я обязательно позову тебя, — заверил его Патрокл. — Но вообще я конями занимаюсь. Иногда лечу, но в основном просто выхолащиваю.        — О. Звучит… неплохо, — только и мог выдавить Ахиллес. — Тебе подходит. Тебя кони всегда любили.        — Это хорошее ремесло. Бывает трудно, конечно, и иногда обсчитать хотят, но разве есть дело без трудностей? Я доволен. Всё лучше, чем если бы я застрял с Менесфием…        Ахиллес почувствовал облегчение, когда услышал это. Он не настолько наивен, чтобы верить, будто Посейдон внял его детской молитве: раз Фок приходился ему племянником по жене, то он не станет помогать сыну его убийцы… но, похоже, Патроклу не нужно заступничество богов, чтобы о себе позаботиться. Он справился сам. И, может быть…        — …ты этого хотел? — вполголоса спросил Ахиллес. Вопрос казался глупым; богам всегда плевать, чего ты хочешь.        — Вообще я хотел лечить людей, — Патрокл потёр бороду, задумчиво глядя вдаль. — Но сам понимаешь, как трудно в этом преуспеть, если ты не потомок Аполлона или не учился у детей Асклепия… да и, к тому же, если случай несложный, то всё равно зовут коновалов. Тем более во Фтии.        — Если со мной что-то случится — я только тебе и доверюсь, — пообещал Ахиллес.        — Мы с сыном собираемся купить свой дом, — сказал Менетий; в его волосах, всё так же коротко стриженных, прибавилось седины, но руки казались всё такими же крепкими, а голос — таким же мягким. — И, будь уверен, ты всегда будешь там желанным гостем.        — Гостем, которому понадобится своя комната, — поправил Патрокл.        — Ты меня прогоняешь, что ли? — деланно возмутился Ахиллес.        Часть правды в этом была — лучшие его годы прошли в одной комнате с Патроклом. Часть была притворством и шуткой — конечно, они давно не дети. Патрокл — взрослый мужчина. И никто не может указывать ему, что делать и с кем жить… разве что Менетий. Но Менетий никогда этим не страдал.        — …или вторая постель в моей комнате, — Патрокл потрепал его по волосам, и когда так делал Патрокл — Ахиллес даже не думал отстраняться.        До вечернего привала Ахиллес шёл с Патроклом, и тот безропотно держал его под руку, хоть и, верно, думал, что для случайно свалившегося друга детства Ахиллес слишком прилипчив. Полузнакомые лица мелькали вокруг. Кто-то смотрел на него, но не узнавал. Либо не мог соотнести его теперешнего с тем полудиким мальчишкой, который пугал остальных детей в царском доме, либо — что, скорее всего, и было правдой — даже того мальчишку не помнил.        На ужин ему позволили остаться с Менетием и Патроклом. Патрокл и Эпигей готовили: засохший хлеб разломали и бросили в котёл к порубленной на куски солонине, добавив для вкуса дикий чеснок. Ахиллес сидел рядом, бессмысленно смотрел на огонь и держал на коленях своё проклятое копьё.        — Откуда оно у тебя? — Менетий присел рядом и вытянул копьё у Ахиллеса так внезапно, что тот даже не попытался придержать его.        — От Хирона?.. — из-за удивления голос пошёл вверх, и то, что должно было быть утверждением, прозвучало как вопрос.        — От Хирона? Серьёзно? — Менетий поднял копьё; в густых сумерках его бронза, покрытая густо-зелёными пятнами, щадившими только заточенные края, и близ костра не блестела. — У него же баланс никакой, древко рассохлось, и нормально точили его ещё при Опусе… Пелей, ты только погляди, с чем ребёнку приходилось управляться!        Ахиллес едва не подпрыгнул на месте. Он обернулся через плечо. Над ним и правда стоял Пелей. Ахиллес не мог его толком разглядеть. Да и не хотел его разглядывать. Он низкий, щуплый и старый — как раз такой, чтобы никто не сумел заподозрить, что ему хватит сил делать то, что он делал… Кровь — такая горячая, какой Ахиллес её раньше не чувствовал — бросилась в лицо. Рука сжалась в кулак. Патрокл сел рядом и взял его кулак в ладони за мгновение до того, как Ахиллес собрался подняться и ударить Пелея в лицо.        — …видимо, Хирон считает, что воин должен уметь управляться с любым оружием, — отвечал он тихо и медленно, будто слова подбирал; конечно, что ему остаётся? Только слова и подбирать, чтобы обман не вскрылся… — Не ожидал увидеть тебя так скоро. Было обещано, что ты будешь обучаться до совершеннолетия.        — Обещано, да? — Ахиллес оскалился. — Как вы с Хироном любите обещания… а мы с матерью для вас не больше залога!..        Патрокл стал поглаживать его по внутренней стороне запястья, и это немного остужало голову: разрывать прикосновение не хотелось. Пелей смотрел на него. Ахиллес кожей чувствовал холод его взгляда: словно зимой стоишь в ущелье, и порывистый ветер забирается прямо под шкуры…        — Прошу нас извинить, мы с сыном присоединимся к ужину чуть позже, — Пелей кивнул Менетию. — Ахиллес, не желаешь ли пройтись?        Конечно, эта собака называла его «сыном» только тогда, когда хотела пыль в глаза пустить. Ахиллес придвинулся к уху Патрокла, пообещал, что всё объяснит потом и поднялся вслед за Пелеем. Тот вышел из лагеря, обменявшись кивками с караульными. Ахиллес следовал за ним, растирая озябшие плечи. Он вдруг заметил, что теперь отец, казавшийся в детстве ему невыносимо высоким, теперь — пусть едва заметно, но всё-таки — уступал ему ростом.        А Пелей всё шёл и шёл, пока они не оказались на холме над лагерем. Место тихое. Безлюдное. Под ними кто-то устраивал пир, бряцал на инструментах и горланил застольные песни неровным ямбом. Ахиллес отрешённо подумал, что не найти лучше места для сыноубийства, чем это. Даже если он закричит, для лагеря его вопль потонет в месиве звуков.        — Что ты знаешь? — Пелей сбросил маску; Пелей говорил резко и холодно, и это — единственный тон, каким он обращался к Ахиллесу.        — Что ты — братоубийца, тесте… — он запнулся. — Отец жены это же тесть, да?.. тестеубийца и изнасиловал мою мать. И лжёшь всем нам. — …я не собираюсь играть в праведника, но не смей меня обвинять в том, чего я не делал.        — И чего ты не делал?        — Я не лгал.        Ахиллес почувствовал, как его лицо искривила больная улыбка — словно безумие Хирона передалось и ему. Он смотрел на лицо Пелея, в свете далёких костров напоминавшее ноздреватый ствол мёртвого дерева. Он чувствовал запах жареного мяса, такой привычный, что уже стал тошнотворным, и не верил, что кто-то из людей внизу — простых и честных — мог подчиняться мертвечине на холме, зная хоть часть этой правды.        — Когда я пришёл во Фтию, Евритион не мог скрыть, почему я и мои люди изгнаны. Мне повезло, что, в отличие от тебя, фтийцы умеют ценить усердие и стремление измениться, — даже когда он должен бы оправдываться, Пелей умудрялся бросать каждое слово в лицо Ахиллесу так, будто виновен здесь он. — Евритион погиб случайно, и это был второй худший день в моей жизни… теперь, думаю, тебе ясно, почему твои мечты о царском сане смешны и преступны.        Ахиллес сначала опешил: ни в одной из частей его жребия он не будет царём. А потом вспомнил, что да, кажется, ребёнком он злился на это. Вернее, злился, что Менесфия любят и лелеют, и казалось, что стоит только получить то, что их отличает — кого Пелей считает наследником, — и у Ахиллеса будет всё, чего он хочет… …каким же наивным и слепым он тогда был.        — Я и не надеялся, — Ахиллес поднял руки. — Долгого царствования Менесфию. Будем надеяться, что он не в тебя… но как ты посмел тронуть её? Богиню? Она ведь спасла вас, когда Арго пролив Скиллы и Харбды проходил, а ты!..        Пелей вздохнул. Он трогал свои шрамы. Где-то это была тонкая, волнами прошедшая кожица после ожогов, где-то — узкие следы от змеиных клыков, где-то — глубокие впадины от звериных укусов.        — А я сделал то, что необходимо для блага города. Гнев двух нереид травит нашу реку и поражает наши стада. Гнев Зевса стёр бы нас с лица земли, — Пелей посмотрел Ахиллесу прямо в глаза; глаза у него невыносимо-яркие, как вспышка молнии — единственное, должно быть, в чём он похож на Эака. — Если у тебя есть хоть капля разума, ты будешь делать вид, что Фетида пришла во Фтию по своей воле, что она — наша чтимая царица и что в моём доме у неё власти больше, чем у меня. Бросишь тень на её честь — страдать будем мы все. Твои любимцы — в числе первых.        — …по-твоему, я должен делать вид, будто ничего не было? — Ахиллес прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы привести себя в чувство: похоже, Клио предвидела будущее, когда опасалась, будто он станет «вторым Эдипом»… — После всего, что ты сделал?        — Мне плевать, что ты будешь делать, — резко ответил Пелей. — Я объяснил тебе, что должен. Раз ты здесь, а не у Хирона, то считаешь себя достаточно взрослым. Так что отвечать за свои решения ты будешь как взрослый. Я не требую от тебя любви. Я требую, чтобы ты не вредил моему роду и моему городу. Хоть для созданий, тебе подобных, это уже невыполнимая просьба. Зверей всегда держат на дворе. Лишь редкие безумцы отваживаются пускать зверей дальше передней. А Пелей… как бы Ахиллес к нему не относился, одно он признать должен: отец безумцем не был.        — Отлично, — Ахиллес повернулся спиной. — Это я и хотел услышать. Как только Менетий купит этот свой дом — я тебя больше не потревожу… отец.

* * *

       Ждать этого пришлось долго. Это время Ахиллес провёл словно оглушённый, безумный: места из его воспоминаний не изменились, но за шесть лет изменился он сам, и оттого всё казалось незнакомым. Фтия будто забыла, что он здесь был. Когда Ахиллес по привычке зашёл в комнату, выходящую в сад, то обнаружил, что теперь её занимал Эпигей. Патрокл с отцом жили в одной из пристроечных комнат. Ахиллес не знал, куда себя деть, и поэтому остался там. Левкид — служка, который жил там третьим — был против. Кажется, Ахиллес хотел ударить его, но Менетий подошёл раньше: служке пришлось заткнуться, а ему — удержать руки при себе.        Менетий кончил пасти коней. Для трофейных коней ему дали несколько стойл, и держали их привязанными гораздо сильнее, чем остальных. На первый раз пасти их доверили Левкиду. Левкид вернулся с пастбища раньше, и левая рука у него была замотана в обрывок хитона, на котором проступали багряные пятна.        — До крови цапнули, проклятые… — шипел Левкид, когда Патрокл промывал ему укус. — Теперь ты меня в жизни не купишь, Менетий! Мне свои руки дороги… у этих тварей зубы как кузнечные щипцы.        — Укус глубокий, и пришёл ты поздно, — сказал Патрокл. — Я промыл, как мог, но может воспалиться… так что не забывай давать мне повязки менять.        Ахиллес лежал на низкой постели — которая всё равно была гораздо удобнее, чем его шкуры в хироновой пещере — и, закинув ногу на ногу, болтал носком в воздухе. Он смотрел на всё из-за спины Менетия. Тот, ещё не сняв гимнатий — он сегодня ходил на агору, чтобы выяснить, не продаёт ли кто дом, и пытался выглядеть богачом, — сидел, сгорбившись, и упёрся глазами в Левкида. И голову склонил. Думал, верно, что не попроси он — того бы не укусили. И Патрокл тоже думал, что надо было самому сходить…        — …не воспалится, если тёртым корнем горечавки присушить, — решился Ахиллес. Не то чтобы он хотел опять кого-то лечить, но лучше так, чем Менетий с Патроклом будут забивать себе головы из-за какого-то пастуха. — Завтра на пастбище посмотрю, но ничего не обещаю.        — Разве горечавка не против лёгочных болезней?.. — задумчиво пробормотал Патрокл, потерев бороду.        — Лазоревая — да. Я про жёлтую.        — Спасибо. Но тебе не обязательно целый день проводить на поле…        — …и Ксанфа с Балием возьмём, — перебил его Ахиллес: при Левкиде не хотелось объяснять Патроклу, что без него во Фтии он чувствует себя загнанным в хлев к быкам волком. — Нечего без дела стоять.        На следующее утро Менетий всё так же собирался на агору и потому мог поспать подольше, а они с Патроклом выводили чёрно-красных коней и кобыл. Ростом они немного ниже, чем конская часть Хирона, и на обычных лошадей не похожи. Хотя бы тем, что кобылы упирались даже тогда, когда Патрокл предлагал им яблоки, а жеребцы всё тянули свои морды, словно хотели укусить, но их морды стянули. В итоге Ахиллесу пришлось тащить их за поводья, и на сопротивление полубогу их не хватило.        — Откуда вы этих чудовищ вообще взяли? — Ахиллес бросил поводья Патроклу.        — Из конюшни Ктесиппа. Похоже, это потомки коней Диомеда, — Патрокл протянул руку к одной из кобыл, чтобы дать себя обнюхать, но она только отшатнулась. — Отец считает, что их можно разводить и выгодно продавать… но чем дольше я на них смотрю — тем у меня больше сомнений, что с ними можно сладить.        — Понятно. Я за Ксанфом и Балием.        — Только поторопись, — усмехнулся Патрокл. — Как бы я вторым Абдером не стал, пока тебя нет.        Ахиллес коротко засмеялся, но в конюшню бросился бегом. Он пересёк её всю, пока не добрался до денника с открытым запором. Вот денник Ксанфа и Балия остался таким же большим, как он запомнил. К счастью, они оба были здесь. Ксанф высунул голову, тряхнул её, чтобы убрать отросшую чёлку с глаз и уставился на Ахиллеса. Затем заржал, словно приветствуя.        — Да-да, давно не виделись… — Ахиллес потрепал его между ушей и, порядком напрягшись, широко распахнул их денник. — Пошли прогуляемся.        Ксанф боднул его носом и вышел из стойла — нестриженный хвост волочился по земле. Балий ткнулся лбом Ахиллесу в грудь и не отставал, пока тот не обнял его за шею. Глядя на них, Ахиллес вспомнил: Каллиопа говорила, будто за полисами в Малой Азии живёт племя женщин, которые сражаются на спинах коней, а не в колесничном строю. Но Ахиллесу слабо в это верилось: обычные кони выносливые, когда что-то тянут, но плохо переносят нагрузку на спину. А табун коней размером с Ксанфа и Балия и вообразить сложно, не то, что в него поверить.        Взять с собой Ксанфа и Балия оказалось отличным решением. Те, только посмотрев на восьмёрку, заняли места по её бокам. Вперёд их вёл Патрокл, а позади, отступив, чтобы его не лягнули, шёл Ахиллес. Вести их приходилось по улицам города, и если кто-то из караковых начинал рваться в сторону — Ксанф или Балий тут же оттесняли его от людей. На пастбище пришлось порядком повозиться, пока они с Патроклом освободили морду каждого из восьмёрки. Ахиллеса один жеребчик попытался укусить, но Балий быстро остудил его пыл, боднув в бок.        — Думаю, ими никто не занимался, — когда закончили с ремнями, они с Патроклом сели на ближайшем возвышении, чтобы следить за конями. Вернее, сидел, притянув колени к груди, Патрокл, а Ахиллес лёг наземь и, сорвав первый попавшийся злак, стал его жевать. — Орминцы опасались потомков людоедов, остальные лошади их не приструнили, просто потому что меньше… вот они и отбились от рук. Кобылы-то, может, ещё станут поспокойнее, особенно если эти двое станут косячными жеребцами…        — Кем?        — …хотя нет, не станут, — Патрокл почесал бороду. — Если они титаны, то с животными не лягут…        — Нет, конечно, — хмыкнул Ахиллес. — Скажи спасибо, что они тебя не слышали.        — Да-да… тогда надо будет найти им какого-нибудь крупного спокойного жеребца. А этих жеребцов точно холостить, пока с ума не сошли… таких больших, правда, я ещё не опрокидывал, а Гиппарх связываться точно не станет…        — Если надо подержать, то я справлюсь.        — Их придётся опрокинуть на спину и держать задние ноги. И, поверь, ноги у них очень сильные…        — Мне один раз льва голыми руками пришлось душить. Швырнул в него копьём, но попал в ногу, так ещё оно в поваленном дереве позади застряло намертво. После такого какие-то кони меня точно не сбросят.        — …и Хирон отпускал тебя охотиться на львов одного? — Патрокл смотрел на него почти со страхом.        — Выгонял, — Ахиллес пожал плечами. — Хотя я был не против. Это значило, что я его рожу не буду видеть ближайшие несколько дней…        Патрокл глядел на него, подняв брови. На миг, на краткий миг Ахиллес захотел рассказать ему, что узнал от Хирона. Рассказать, кем «прославленный наставник» был на самом деле… или есть до сих пор, даже интересно, станут ли боги что-то делать с его демаршем… но это невозможно. Пелей — не совсем безумец. Пелей прав в том, что если Ахиллес кому-то скажет, почему мать вышла замуж на самом деле — он бросит на неё такую тень, которую нельзя будет простить. И не давала она ему права рассказывать. Ахиллес почему-то чувствовал, что если кто и расскажет об этом миру — то это должна быть сама мать.        Его тогда не было. Его, если так подумать, вообще не должно быть…        — …мне жаль, что я так и не настоял, чтобы Пелей что-то сделал с… ну… тем, что тебя забрали, — вздохнул Патрокл.        — А вот это ты брось. Даже не думай, — отмахнулся Ахиллес. — Ничего бы ты не сделал. Это решал не он и не мать. И вообще, я же хотел вчера поискать что-то?..        — Жёлтую горечавку, — кивнул Патрокл.        — Точно. Скоро вернусь.        Ахиллес поднялся с холма. Спину тянуло от земляной прохлады. Патрокл поднялся за ним.        — А… а за конями кто следить будет? — спросил Ахиллес.        Он не хотел прогонять Патрокла. Но и заниматься травами у кого-то на виду не хотел. Воспоминания о хироновой медицине не вызывали в Ахиллесе ничего, кроме скуки и отвращения. И стыда — не перед Хироном, нет; перед Орестом, который думал, будто Ахиллес искренне пытался ему помочь, хотя на деле он просто не сумел отказаться и сдержать злорадное любопытство…        — Дмаю, Ксанф и Балий прекрасно с ними справятся. Да и я хотел бы, чтобы ты поделился тем, что узнал.        — Лекарь из меня никакой. Я создан, чтобы людей калечить, а не лечить, — буркнул Ахиллес. — Я тебе только голову забью.        — Гиппарх оставил её такой пустой, что мне полезно её забить, — Патрокл улыбнулся ему и заправил растрепавшуюся прядь волос за ухо. — Я не прошу тебя никого лечить. Да и кто-то, узнав, что ты учился у Хирона, будет искать твоей помощи. А ты сможешь сразу отправить их ко мне. Мне не в тягость, а тебе не станут докучать.        — С чего ты взял, что так будет? — Ахиллес передёрнул плечами. — Может, я решу остаться бесславным. Тогда обо мне никто не услышит.        — За пределами Фтии — нет. Но в таком небольшом полисе совсем необязательно прославляться, чтобы о тебе ползли слухи… но если ты откажешь — не буду настаивать. Ахиллес посмотрел Патроклу в глаза. Он просто стоял. Он просто ждал, и ничто в его расслабленной позе и мягком взгляде не выдавало нетерпения. Как будто Ахиллес и правда может… отказать. И ничего ему не будет: Патрокл всё так же будет терпеть его, рассказывать про коней и держать за руку…        Но ведь Патрокл на переходе от Орминия признался, что конями занялся от безысходности — страхи невежд, боящихся гнева Аполлона и Асклепия, не дали. И, в отличие от Ахиллеса с Орестом, укус Левкида он взялся пользовать по желанию, не заикнувшись про плату.        Да и видео ли кто-то зверя, который бы отказал тому, кто его приласкал?        — …ладно, — сдался Ахиллес. — Расскажу, что вспомню… но ты особо не надейся. И я могу путаться.        — Ты и в шесть лет мог вспомнить больше сказаний, чем Фебодор. Твоей памяти я доверяю. Доверься и ты себе немного, — Патрокл ободряюще ему улыбнулся, и сердце Ахиллеса отчего-то сжалось.        За менетиевыми конями следили либо они с Патроклом, либо, когда Патроклу предлагали работу, Ахиллес в одиночку. Когда они были вдвоём, он, как и обещал, показывал Патроклу все лекарственные травы, которые мог вспомнить, и, если тот просил помощи, пытался представить, что Хирон бы сказал на его случаи. А быть один Ахиллес не любил. Сначала его развлекали попытки приучить коней к присутствию человека, но чем больше времени они проводили с Ксанфом и Балием — тем меньше пытались кусаться и лягаться. Только фырчали и задирали головы, как всякие дурно воспитанные лошади, но учитывая, что они больше никому не вредили — это сродни чуду.        В один из таких одиноких дней Ахиллес нашёл палочку и, потянув Балия за гриву, непривычно короткую — они с Ксанфом, после того, как караковые чудища потаскали их зубами за гривы, всё-таки разрешили Патроклу себя подстричь, — подвёл его к вытоптанному клочку земли, на котором удобно писать.        — Ты читать умеешь? — спросил Ахиллес.        Балий кивнул — конец его чёлки, заплетённой в косицы, мазнул по лбу Ахиллеса.        — Тебя на самом деле не Балий же зовут… — Ахиллес взъерошил свои волосы. Иногда он думал, что было бы неплохо, если Патрокл подстрижёт его, как этих двоих, но у него такой роскоши нет: их нельзя трогать до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать, и только тогда их срезают на Гермайос. — В общем, я буду писать буквы, а ты стучи копытом, как увидишь из своего имени. Ясно?        Балий постучал по земле копытом.        — Будем думать, что ты понял…        Ахиллес написал «альфу», подождал и, поняв, что Балий прочёл и ничего не сделал, стёр её. Но не успел он довести до конца «бету», как тот забил копытом по траве. Ахиллес зарисовал её в стороне, стёр главную и снова начал с «альфы» — Балий тут же ударил. Это показалось ему подозрительным, но мало ли имён, которые начинаются на «ба»?        То, что над ним издеваются, Ахиллес понял, когда Балий стал ковырять траву на «лямбде».        — …да ну тебя, — Балий опустил голову и начал рыться носом в волосах Ахиллеса, превращая их в один сплошной колтун, и тот его оттолкнул. — Эй, Ксанф! Ксанф! Иди сюда!        Ксанф подходил неспешно, словно показывал, какую услугу оказывает. Они с Балием переглянулись, словно заговорщики, и поменялись местами. Ахиллес объяснил ему то же, что и брату. И так же, как брат, он забил копытом сначала на «кси», потом на «альфе» и затем на «ню»…        — Чтоб вас обоих, — Ахиллес бросил палочку наземь и скрестил руки на груди. — Хотите, чтобы вас люди знали как «Светика» и «Пегаша»? Пожалуйста! Только потом не удивляйтесь, что каждый встречный над вами шутит…        В общем, пасти без Патрокла — да и в целом быть без него — Ахиллесу скучно и пусто. С Патроклом рядом легче, даже если они молчали, или Патрокл дремал, положив голову на свой свёрнутый плащ и прикрыв им глаза от солнца. С Патроклом и возвращаться под кров пелеева дома не так противно. Ахиллес напоминал себе, что он здесь не потому, что сын Пелея, а потому что пастух Менетия. И как только он решит проблемы с домом — а он вроде бы скоро решит: сказал, что даже ключницу уже нашёл, и у неё есть две дочери, которых наймут, чтобы хозяйство держать, — ноги его здесь не будет. Помогало, что никто как будто не вспоминал, что Ахиллес чем-то там «обязан» этому дому.        А потом он едва не влетел в Менесфия.        Менесфий… повзрослел. Внешне, по крайней мере. Отрастил жиденькую бородёнку, но лучше бы брил — она светлая, неровная и с проплешинами. Глядя на эту бороду, Ахиллес невольно потёр свой подбородок и убоялся дня, когда борода начнёт расти у него. Хотя вроде бы Каллиопа говорила, что кровь бессмертных всегда сильнее людской, так что сыновья богинь всегда похожи на матерей и обычно не отращивают бород… Ахиллес надеялся, что и с ним так будет.        — Ну здравствуй, дядюшка, — и, как назло, Менесфий остановился прямо в проходе между улицей и садом, и упёрся рукой в косяк, чтобы расшитой волнами зелёный плащ свисал складками, перед кем он тут красуется?.. — Ты, смотрю, так и не вытянулся.        — Здравствуй, — кивнул Ахиллес. — Пройти-то дашь?        Конечно, он всегда мог поступить как в детстве: наступить ему на ногу, или сказать что-то про «маменькиного сынка», и вывести Менесфия на драку… но шесть лет прошло. Да и какой от этой драки толк? Что дальше? К чему кормить детскую злобу, если в ней Ахиллес был не прав от начала и до конца?        — Как твоя учёба у Хирона? — Менесфий теперь опёрся на косяк плечом. — Не рановато ли он тебя отпустил?        — Не жалуюсь, — процедил Ахиллес. — И отпустил, когда было нужно.        — Вот как… слушай. Я не знаю, когда ты успел опять поругаться с дедом, но я, знаешь ли, не собираюсь терять способного воина, — хмыкнул Менесфий. — Так что сделай над собой усилие и покажись хоть разок Пизандру.        — А если не покажусь? — Ахиллес нахмурился: впервые в жизни Менесфию что-то от него понадобилось, и это ему не нравилось.        — Будешь дураком, променявшим свою славу на чужих коней, — делано вздохнул Менесфий.        — Когда мы поругались, Пеле… — Ахиллес против воли издал задушенный смешок: о, знал бы Менесфий хоть крупицу того, что про его «любимого деда» знал он!.. — …отец ясно дал понять, что не станет за мою учёбу платить. С чего бы ему передумать?        — Ни с чего. Но у меня своя голова на плечах, и я не буду разбрасываться способными людьми из-за детских обид. Так что давай. Окажи нам обоим услугу и сходи к Пизандру. Дед недавно на Орминий ходил, про Будеон толки идут с тех пор, как этот Эпигей появился… заработаешь точно больше, чем табунщиком, это я тебе обещаю. И у деда не придётся ничего просить.        — …схожу, как время будет. И пусти уже.        К несчастью, время появилось слишком уж быстро: в один из дней Менетий сам захотел поглядеть, как там его добыча, а Патрокла, как назло, упросили последить за чьей-то рожающей кобылой. В такой день Ахиллесу только и оставалось, что лежать в комнате, где они жили, и смотреть в потолок. А Ахиллес отвык быть запертым в четырёх стенах. Да и просто лежать на Пелионе не выходило: он, если не учился и не охотился, чистил шкуры, копьё или пытался отмыть себя от запаха крови… в общем, Ахиллес, поняв, что до заката никто не вернётся — разве что Левкид, но вот по нему он не скучал, — всё-таки нацепил на себя первый попавшийся хитон и вышел из дома. Хитон был длинным — длиннее колен. Ахиллес подумал, что надо будет Патроклу новый купить, как только у него появятся деньги.        Ему повезло: Пизандр в этот день был в палестре. Ахиллес пришёл раньше, чем он, так что, чтобы ни с кем не толкаться, забрался на крышу ограждавшей площадку деревянной колоннады — после крутых ущелий Пелиона это было детской забавой — и разлёгся на крыше. Облака плыли по небу, похожие на обрывки лебяжьего пуха. Ахиллес прикрыл глаза и, чтобы солнце не било, прикрыл их своими же волосами. Он успел задремать, пока снизу его не окликнули.        — Эй, на крыше! — внизу стоял рыжий — не такой, как Феникс, но всё-таки рыжий — крепкий мужчина, на котором шрамов едва ли не больше, чем кожи. — Тут вообще-то бойцов готовят, а не горных козлов!        Ахиллес лениво потянулся — не станет он спешить из-за Менесфия — и скатился с крыши, приземлившись на ноги. Мужчина цыкнул, но его глаза смеялись. Даже если он недоволен выходкой Ахиллеса, она развлекла его достаточно, чтобы не оскорбляться.        — Пизандр, полагаю? — спросил Ахиллес; мужчина кивнул. — Я от Менесфия.        — Ахиллес, да?.. — Пизандр потёр бороду, в которой красная медь уже начала мешаться с седым железом. — Мелковат, и выглядишь не слишком сильным… впрочем, вашу породу никакая гимнастика не меняет… у меня скоро занятие, так что раздевайся и бери копьё по руке.        — Разде… что? — Ахиллес на мгновение опешил, а потом вспомнил, что в палестре, если погода не мешала, тренировались голыми. Хирон этого не требовал, и Ахиллес об этом почти забыл.        — Надо посмотреть, как ты двигаешься. Вот и всё.        — Ладно…        Ахиллес снял хитон и, свернув его так аккуратно, как мог, положил к стойке, на которой хранили затупленные копья. Он взял первое попавшееся, чтобы закончить быстрее, и нацепил на руку щит. Пизандр тоже снял хитон и вооружился.        — Готов? — Пизандр оглядел Ахиллесову стойку. — Покажи, что умеешь!        Пизандр был… посложнее, чем Хирон. Хирона-то проще ударить хотя бы по ногам, потому что он огромный, а вот Пизандр вёрткий и щитом постоянно прикрывался, да и, чтобы ему поставить синяк, просто задеть недостаточно. Ахиллесу пришлось заставить себя не напирать, пока не сломается, а наоборот — отвечать на чужие выпады и, когда щиты сталкивались и Пизандр открывался для удара, пытаться его достать. Но тоже аккуратно, чтобы самому не открыться. Ахиллес не знал, сколько они так танцевали, пока он наконец-то не пробил тупым наконечником щит Пизандра и остановил его в одном пальце от его пресса.        — …можно было обойтись и без порчи щитов, — фыркнул Пизандр и воткнул своё копьё в землю.        — Это… случайно вышло, — зачем-то оправдался Ахиллес после того, как вытащил наконечник — слава богам, он не застрял.        — Хорошие новости: мне тебя учить нечему. Плохие… я даже не знаю, к кому тебя отправлять. Без партнёра по тренировкам ты рискуешь потерять форму, а Менесфий и Евдор будут тебе на один зуб…        — Патрокл подойдёт? — спросил Ахиллес: вроде бы Патрокл учился у него, так что Пизнадр должен его знать.        — Вот он может помочь, техника у него посильнее твоей… но его одного не хватит. Рано или поздно ты привыкнешь его изматывать, и это сослужит тебе дурную службу, в бою у тебя не будет на это времени… а, точно, — Пизандр щёлкнул пальцами. — Знаешь Идию-красильщицу?        — Нет, — честно ответил Ахиллес: он не знал Фтию дальше царского дома и дороги, по которой они с Патроклом выводили коней на пастбище.        — Пройди отсюда дворов так сорок к западным воротам, там у местных поспрашиваешь… или по запаху найдёшься. В красильной спросишь Алкима — сына хозяйки. Вот он должен за тобой поспевать. Не знаю, правда, не потерял ли он форму… но даже если потерял — быстро нагонит.        Ахиллес пообещал, что сходит. Ахиллес сделал это, чтобы отвязаться от Пизандра. На самом деле он не хотел никуда идти и никого спрашивать. Лучше уж брать с собой палки на пастбище и, пока Ксанф и Балий строят караковых чудищ, тренироваться с Патроклом. В конце концов, они этим уже занимались, когда Патроклу понадобилось срочно научиться обращаться с копьём и щитом, чтобы не страдать в палестре от других деикй. И у Патрокла получилось настолько хорошо, что он один опрокидывал Менесфия. Конечно, в этом заслуги Пизандра куда больше, чем Ахиллеса. Но раз Пизандр умыл руки, то Патрокл вполне справится…        …свою ошибку Ахиллес понял, когда очередной его удар рассёк Патроклу, который не успел отойти, кожу на икре. Он тут же отбросил палку и потянул Патрокла, болезненно скривившего лицо, вниз. Он сел на землю, и Ахиллес положил его голень на свои колени. Рану он старался не трогать, чтобы не занести грязь.        Как он посмел. Как он только посмел…        — Прости, — пробормотал Ахиллес сорвавшимся голосом. — Прости… я не хотел, я забылся…        — Ахиллес, — позвал его Патрокл.        — У нас же осталось в мехе вино? Я-я сейчас горечавку найду, и…        — Ахиллес, это просто ссадина, — Патрокл хотел убрать ногу, но Ахиллес придержал её, положив ладонь близ лодыжки. — Её не надо прижигать. Я бы даже внимания не обратил, но если тебе так будет спокойнее — то промой и забудь.        — Как… как скажешь…        Патрокл морщился сильнее, когда эту ссадину мыли, чем когда её ставили, но Ахиллеса это не успокаивало. Он делал всё трясущимися руками, случайно залил свой хитон и, когда с ссадиной было покончено, опустил голову и слепо глядел на свои пальцы. Перед глазами помутнело, и дышать становилось всё тяжелее и тяжелее.        — Что, передышка окончена? Дашь мне ещё попытку? — Патрокл поднялся на ноги и протянул Ахиллесу руку, но тот её не принял. — Ахиллес, что случилось?        — Я не должен был… я не имел права…        — О, боги…        Патрокл опустился перед ним на колени и, откинув волосы, обнял его лицо ладонями, глядя Ахиллесу прямо в глаза. Ахиллес, хоть и не пытался вырваться, тут же отвёл взгляд. Как Патрокл вообще не боится в них заглядывать? Разве не видит, что смотрит не на человека, а на зверя?..        — В палестре мне доставалось гораздо сильнее. Это просто… нельзя заниматься боем и верить, что тебя не ударят, верно? Если бы я был не готов — я бы просто не согласился. В следующий раз, может, и я тебя ударю сильнее, чем следовало бы… ты не сделал ничего плохого. Не за что казнить себя.        — Это люди не убивают друг друга случайно, — пробормотал Ахиллес. — А звери… полубоги вроде меня… мы так делаем постоянно…        — …перед тобой сидит доказательство обратного, помнишь? — Патрокл улыбнулся ему через силу. — Так что не думай об этом. Я могу за себя постоять. Хоть с тобой это и даётся сложнее, чем я привык… не подумай, что я жалуюсь. Но, кажется, нам обоим будет полезнее, если ты найдёшь кого-то ещё для тренировок. Пизандр, кажется, предлагал найти Алкима?        — Ты его знаешь?        — Нет, — Патрокл отнял руки, и без них щекам Ахиллеса сделалось невыносимо холодно. — Но тебе стоит попробовать. Если вы не поладите — просто перестанете видеться.        — Хочешь, чтобы я бросил тебя одного с этими чудищами?        — Я не один, а с двумя титанами. И, если они от рук отобьются, я позову Эпигея. Да и вы не каждый день будете видеться. И тебе полезнее заняться чем-то ещё, а не только этих коней выгонять. Даже лошади начинают тосковать, слабеть и грызть стенки денников, если их заставлять заниматься одной и той же работой изо дня в день.        В какой-то из дней вместо привычного утреннего пути на пастбище Ахиллес остался в комнатушке, а затем, пройдя к западным воротам, стал искать красильную мастерскую. Как Пизандр и говорил, от неё удушливо несло чем-то травяным и кислым. Ахиллес подошёл к двери, едва подавляя порыв зажать нос, и, выждав непонятно зачем пару мгновений, ударил кулаком. Со двора высунулся щуплый мужчина, руки которого были одеты в грубые рукавицы.        — С рук не торгуем, иди к Лаодике на агору, — сказал он, хмуро глядя на Ахиллеса.        — Я не покупать. Мне нужен сын хозяйки, Алким.        — И за каким же?        — Пизандр послал.        Работник что-то проворчал и захлопнул дверь перед лицом Ахиллеса. Тот выругался сквозь стиснутые зубы и растёр лицо руками. После такого хотелось только развернуться и уйти. Но Ахиллес понимал, что уйди он сейчас — точно не вернётся. И что он будет делать? Мучить Патрокла дальше? Как будто Алкима он мучить не будет… но Ахиллес всё ещё оставался зверем, а звери не умеют думать о тех, об кого хотят только когти почесать. К тому же, Патрокл прав: если они не поладят, то просто разойдутся, как будто вовсе не встречались.        Так что Ахиллес подождал ещё немного. Когда ожидание затянулось — снова ударил кулаком в дверь, куда злее, чем в первый раз.        — Эй, старый! — закричал Ахиллес, надеясь дозваться до того работника в рукавицах. — Если вы тут все заняты, то мог бы сразу сказать, а не оставлять у двери, как дворовую собаку!        Дверь распахнулась полностью. В проёме стоял юноша такой рослый, что ему пришлось наклонить голову, чтобы заглянуть под притолоку. Лицо у него было длинное и жёсткое. Загорелая кожа цветом напоминала оружейную бронзу. Он казался не столько мускулистым, сколько жилистым — это обещало быстрый и беспощадный бой. Собранные волосы были густо-красными, каких Ахиллес никогда не видел у людей, да и у других животных тоже. Похожего цвета была только шерсть на подпалинах менетиевых коней. Он казался немного старше Ахиллеса, но волос на лице у него не было.        — Пока заняты, — сразу отрезал Алким — почему-то Ахиллес был уверен, что это может быть только Алким, пусть его короткий хитон из некрашеной шерсти был весь в пятнах, как у обычного работника, а не сына хозяйки. — Надо подождать, пока мы с отцом навес закончим.        — Как скажешь. Я не тороплюсь.        Алким пропустил его и закрыл за ним дверь. Весь двор красильной мастерской выложен кирпичом-сырцом, в котором «утоплены» большие глиняные сосуды для вымачивания тканей. От этих самых сосудов и воняло. Растворы в большинстве из них тускловатых оттенков изжелта-песочного, зелёного и синего, но у дальней стены, в которой был сделан проход в небольшой закуток, оставленный под, видимо, домашний сад владельцев, стояли сосуды, в которых раствор был яркого и чистого шафранного цвета, густо-синего и красного с золотым отблеском.        Над этими сосудами мужчина, ростом превосходящий даже Алкима, и натягивал на деревянные реи длинные отрезы грубой шерсти. Женщина, явно немолодая, одетая в цветистый иноземный плащ с бахромой поверх простого хитона с неподшитым краем, сидела на раскладном стуле рядом со входом в сад и взглядом коршуна следила за работниками, которые палками ворочали ткани в сосудах.        — Здравствуй, здравствуй… — тем не менее, к Ахиллесу она обратилась довольно приветливо. — Ахиллес, верно?        — Верно, — кивнул Ахиллес.        — Пизандр говорил, что наконец-то нашёл моему Алкиму подходящего соперника. Боги видят, как ему этого не хватало… только я думала, что ты будешь повыше.        Ахиллес только развёл руками. Вытянуться по собственному желанию он не мог. Да и не настолько он низкий, в конце-то концов. Явно не ниже этой женщины — Идии, наверное, раз она держит себя как хозяйка. Алким хмыкнул, но на мать не посмотрел. Зато посмотрел этот мужчина, и от его взгляда Ахиллес невольно поёжился. У него были нечеловеческие глаза — глубокая чернота, как у стервятника, и даже белка не видно. Лицом он был похож на Алкима, как две капли воды. Только волосы отличались: если у Алкима они похожи на свернувшуюся кровь, то у этого — на свежую, сродни той, которую Ахиллес проливал своим копьём на Пелионе… Ахиллес невольно оглянулся в поисках шлема с головами стервятников или щита с изображением Эриды, чтобы убедиться в своей правоте.        — Будь он обычным человеком — это сделало бы его уязвимым, — сказал Арес: Ахиллес готов об заклад биться, что это Арес. — Но он — нет. Его рост делает опаснее. Он вёрткий. Его легко недооценить.        — Отец, у нас ещё две жерди, — напомнил Алким.        Арес хмыкнул, но не стал спорить. Ахиллес опёрся спиной на стену сада и скрестил руки на груди. Когда закончила — Идия, поднявшись на цыпочки, клюнула Ареса в щёку и, потрепав Алкима по волосам, стала прощаться.        — Ты не останешься? — спросил Алким.        — Филас хочет десять отрезов шафранной ткани. Надо к нему самой сходить, Лаодику его внучок точно нагреет, — объяснила Идия. — И терпеть не могу смотреть, как тебя бьют.        — Ты в меня не веришь?        — И на старуху бывает проруха, дорогой… ну, всё, я так опоздаю. Сам понимаешь, как богатеи это не любят.        Идия скрылась в доме. Арес одной рукой подхватил её стул и поставил его в саду у стены. Да и сада почти не было: только травы и несколько молодых кустарников. Земля здесь ровная, как в палестре, ногами цепляться не за что. Пара затупленных копий лежали у стены, завёрнутые в грубую ткань. Алким их развернул и швырнул одно Ахиллесу. Эти копья гораздо тяжелее тех, что давал Пизандр и даже Хирон. Сделаны они из плотной чёрной древесины, и наконечники у них из железа.        — Только учти, Эакид. Я сдерживаться не буду.        — Рад, что мы друг друга поняли, — Ахиллес усмехнулся и взял копьё наизготовку.        И они скрестили копья. Теперь Ахиллес был рад, что всё-таки немного потренировался с Патроклом. Если бы он не вспомнил, как биться — Алким бы его отправил на землю за пару ударов. Из-за того, какими тяжёлыми были копья, каждый удар имел куда больше веса и, если прикрываться древком, даже Ахиллеса пошатывало. С другой стороны, от того же пошатывало и Алкима… но недостаточно чтобы открыть его от удара.        Ахиллесу казалось, что прошла вечность, пока Алким — который, прожми ещё чуть-чуть, точно свалил бы его — не поднял руку и, после нескольких попыток восстановить дыхание, не спросил:        — Ну что… ничья?        Ахиллес, правда, ответить так и не смог. Он показал рукой… что-то, что, он надеялся, Алким примет за согласие, и свалился спиной на траву. Было невыносимо тяжело, но при этом Ахиллесом владела какая-то странная радость. Словно он всё это время боролся со строптивыми конями, которые пытались разорвать его на части, и наконец-то сумел отпустить вожжи. Не надо сомневаться. Не надо держать себя в узде. Не надо ничего заслуживать. Он схлестнулся, как зверь со зверем, и это стоило всей боли мира…        …надо будет сказать Патроклу, что он был прав. Он всегда прав, но сейчас — как никогда прав.        — Он хорош, — Арес произнёс первое слово за весь их бой, но у Ахиллеса не было сил даже повернуть голову. — У него есть чему поучиться. Последний ученик Хирона всё-таки. Что не говори про старую клячу, своим ученикам руку он всегда ставил хорошо.        — «Последним», да?.. — вздохнул Ахиллес. — Всё-таки ему дали сдохнуть?        — Дали.        — Ну, дожили… — отвратительно думать, что его низость окупилась, и Хирон получил, что хотел.        Не таким должен быть мир. Не таким.        — Ладно, ты и вправду хорош, — Алким протянул руку и, когда Ахиллес за неё взялся, поставил его наземь без особого труда. — Захочешь повторить — заходи в любое время.        — Прямо в любое? — спросил Ахиллес, с прищуром глядя на лицо Алкима — всё такое же жёсткое, но теперь в уголках его глаз — таких же непроглядно-чёрных, как у отца, но всё-таки человеческих — пряталась улыбка.        — В любое. Меня не предупреждай. Воин должен быть готов ко всему.        «Воин». Что-то в Ахиллесе рванулось, и ему снова пришлось схватить поводья своего зверя. Он ещё не решил, стать ли ему воином или нет. Но пока с него не требуют ответа — он может не гнаться за одной судьбой, а пробовать на вкус обе. Ведь пробовать, хоть бы и мысленно, не запретит ни один бог.