Ревность богов

— Ты бы выкинул эту жердь, — посоветовал Патрокл, когда они шли в конюшню. — После того, как ты Менесфия побил, тебя с ней только больше бояться начнут. — И хорошо, что боятся, — Ахиллес «копьё» выкидывать не собирался: ему слишком нравилось, выставив перед собой конец палки, стукать им по полу. — Над теми, кого боятся, не смеются. — Смеются. Только за спиной… — Патрокл вздохнул точь-в-точь как Феникс, когда ему надоедало разговаривать, — …ладно, потом об этом подумаешь. Так где этот денник? Денник у Ксанфа и Балия был в самой глубине конюшен, и рядом с ними ставили только самых старых коней, которым жить осталось так мало, что они уже ничего не пугались. Дверь они себе заперли. Ксанф приплясывал на месте и ждал, пока Балий закончит жевать листья салата, которые им иногда давали с кухни. Ахиллес не собирался их ждать. Так что он, взобравшись по доскам, отодвинул засов. — А… они не убегут? — Патрокл почему-то прижался плечом к стене денника. — Так им специально такой запор сделали, чтобы они сами выходили, когда хотели, — Ахиллес перекинулся через стенку денника и залез на спину Балия. — Давай, давай, чего там стоишь? Патрокл трус там, где не надо. Значит, как на кухне спрашивать яблоки — так он первый, а как надо зайти к титанам, которые ничего ему не сделают, даже если бы хотели, так он мялся на пороге и ощупывал эти яблоки в десятый раз. Они мелкие и кислые. Во Фтии других не бывает. — Э… добрый день, — Патрокл улыбнулся; Балий оторвался от салата и затряс головой, чтобы убрать чёрно-белую чёлку с глаз. — Меня зовут Патрокл. Не знаю, прилично ли предлагать вам яблоки, но если захотите — то… вот. Патрокл выложил яблоки рядом с кормушкой. Балий обнюхал их, забрал одно одним укусом и стал трясти головой так сильно, что тело задрожало. Ахиллесу пришлось вцепиться ему в гриву, чтобы не упасть. Потом он вспомнил, зачем вообще сюда шёл, и спрыгнул на ковёр. Он отодвинул его с угла и стал вытаскивать вещи — конька со сломанными колёсиками, жёванную рыбу, несколько блестящих камешков, подобранных на улице, и глиняный волчок с пробитым боком. — И… давно у него колёса сломаны? — Патрокл, когда укладывал игрушки в мешок, попытался покрутить задние, но они намертво застревали. — Не помню, — Ахиллес взял конька и тоже попробовал покрутить ему колёса, хотя и не знал, зачем: он ведь прекрасно знал, что они сломаны. Все «богатства» Ахиллеса они сложили в мешок, в котором Патрокл нёс яблоки, и забрали в их комнату. Там Ахиллес расставил их рядом со своей периной. Потом вышел в сад и, встав на цыпочки, заглянул в окно. Плохо, что он ростом не вышел. Менесфий всё-таки выше, так что всё увидит, и… — Ты что там делаешь? — и Патрокл, как назло, встал прямо в окне. — Отойди, — попросил Ахиллес. — Я проверяю, видно ли вещи из сада. — Если кто-то захочет зайти в нашу комнату — ему достанется. Если будет трогать чужие вещи — достанется вдвойне, — как всё у Патрокла просто. — Это нельзя делать ни Менесфию, ни кому-то ещё. — А слуги? — А если слуга что-то испортит — значит, плохой из него слуга. Не волнуйся за них. Всё будет в порядке. — Да я и не думал волноваться, — выпалил Ахиллес, но потом добавил, понизив голос — не хотелось бы, чтобы его услышал кто-то, кроме Патрокла. — А… а если не будет? — Тогда… мы что-нибудь придумаем. Сами поговорим. А если не поймут — пойдём к отцу. Или к Фениксу. Патрокл странный. Ну то есть… Ахиллес слышал истории про странные вещи, но Патрокл был самой странной. Он почти такой же высокий, как Менесфий. И он сильный — и когда-то кого-то убил, и сейчас, как говорят, единственный, кто Менесфия на тренировках лупил. Но при этом не пугает этим других, а, наоборот, от драк бежит. Иногда, правда, бежит к дракам. Чтобы растащить. Таких не любят. Но Патроклу всё равно, что его за это могут не любить. Да и правда — кому эта «любовь» нужна. Вот Ахиллесу никто не нужен. И Патроклу тоже никто не нужен — кроме, наверное, его отца, но Ахиллес ни разу не видел, чтобы он Патроклом был недоволен. И они отлично жили вдвоём: Патрокл давал ему лиру, разрешал драться с ним палками-копьями — хотя никогда не бил в ответ; всё-таки он очень странный — и ножиком пытался «почистить» рыбу от следов зубов Ксанфа, а Ахиллес рассказывал ему про битвы с чудовищами и как лучше всего пробраться на кухню, чтобы не пришлось опять выпрашивать ужин после того, как все разошлись. Патрокл почему-то всё равно спрашивал, а не пробирался, как учил Ахиллес. Он очень любил усложнять себе жизнь. И делал удивлённое лицо, когда, стоило выйти ему за стену дома, Ахиллес забирался на стену — не такую уж высокую — и спрыгивал за ним. — Я отцу лепёшки несу, — Патрокл посмотрел на ноги — кожа у него смуглее ахиллесовой, но ноги светлее — у Ахиллеса они опять в пыли. — Тебе разве туда можно? — Можно, — упрямо сказал Ахиллес. — Может, сначала скажешь Фениксу? — Не скажу, — что ж он такой недогадливый. — Он с… э… как там коновала зовут вокруг хворой кобылы пляшет. Ему некогда. Давно бы закололи, чтобы не мучилась… — Если есть надежда её поднять на ноги — то почему бы не попробовать? Заколоть всегда легко, но потом не отменишь… — Патрокл переложил свёрток с едой в левую руку и протянул правую Ахиллесу. — Только не отпускай меня и никуда не убегай, хорошо? Ахиллес кивнул. Обычно он терпеть не мог, когда его вели за руку. Его иногда вёл отец, чтобы запереть. Или Феникс — чтобы сдать служанке, которая опять заставит стоять, пока его поливают водой, и будет драть волосы… от взрослых ничего хорошего ждать не приходилось. Но Патрокл — во всяком случае, пока что — ничего плохого с ним не делал. Ахиллес готов его потерпеть. Но только на этот раз. Белёные стены двориков сменились обычной кирпичной кладкой, кое-где обмазанной глиной, а затем — полями жёсткой травы. Невдалеке текла широкая лента Сперхия — Ахиллес никогда не подходил к реке близко, но уже её не любил, потому что её бог — настоящий папаша Менесфия, хоть Полидора теперь и притворяется, что это всё время был Бор… Патрокл повернул в другую сторону. Они взобрались на холм, и за этим холмом чёрными бобами рассыпались кони. За конями следил Менетий. Поначалу он Ахиллесу понравился — он говорил что-то кроме того, что Ахиллесу надо помыться, не запрещал сидеть у Ксанфа и Балия, сколько хочется, и иногда передавал под столом сушёные фиги, если Ахиллес расстраивал Феникса и тот запрещал ему сладкое. Потом Ахиллес узнал, что Менетий — друг отца, и перестал на него так уж рассчитывать. — Здравствуй, — вот и сейчас он, хотя и улыбался Ахиллесу, всё косился на Патрокла. — А Феникс знает, что ты тут?.. Ахиллес поморщился. А всё почему? А всё потому что ему не семь. Будь ему семь — его бы никто не спрашивал. — Не знает, — ответил за него Патрокл. — Он не мог его предупредить. — А, ну да, они же с Гиппархом застряли… ладно. Только вернитесь до темноты. Потом они сидели на траве все втроём и ели лепёшки. Патрокл свернулся под боком у Менетия. Ахиллес стал ходить по холму, закрыв глаза, и представлять себя ослепшим от молнии Беллерофонтом, а шумящих поблизости коней — игрой воображения. Слепому мог чудиться его крылатый конь. Он мог утешать себя, представляя, что Пегас рядом и он вот-вот на него наткнётся, и улетит из Алейской долины, и в его жизни всё станет правильно… — Осторожнее, — Ахиллес зацепился ногой за что-то, но не упал: Патрокл придержал его под руками. — Ты так с холма скатишься. — Все в молодые годы катались с холмов, — усмехнулся в бороду Менетий. — Тебе сколько лет-то, Ахиллес? — Семь, — сказал Ахиллес — иногда он говорил так, чтобы прибавить себе весу, но Патрокл знал, что это не так, так что Ахиллес добавил: — Ну, на Гермайос семь будет. В начале месяца Гермеса всем год к возрасту добавляли. Устраивали праздник. Маме он не нравился. Она только девушкам велела ткать в свою честь покрывало и обряжать в него статую у святилища нереид. Но мальчишек семи лет в это время представляли алтарю Посейдона, мальчишки девяти — устраивали что-то вроде «бега с копьями», но вместо настоящего оружия им давали затупленное, а восемнадцатилетние гонялись на колесницах, сжигали отстриженные волосы на алтаре Гермеса и Аполлона и вписывались царём как полноправные граждане. Чтобы и жениться могли, и на народном собрании ругаться, и от родителей уходить… До восемнадцати ещё терпеть и терпеть. Но Ахиллесу и с одним алтарём Посейдона будет неплохо — тогда Феникс не сможет его уговаривать вернутся к нему в комнату. А Феникс так невыносимо храпит, что в деннике у Ксанфа и Балия спать и то приятнее. И отец… ну, отец ничего не сделает. Но по-хорошему Ахиллеса должны будут начать учить. Наверное. Мама никогда не говорила, что для его жребия надо чему-то учиться. Да и поучиться Ахиллес хотел бы только стихи складывать. Фебодор говорил, что научит, если отец разрешит. В месяце Гермеса было уже совсем холодно. Зима никогда Ахиллесу не нравились: на улицу не пускали и заставляли мазаться маслом, но кожа от него становилась такой противной и склизкой, что лучше уж мёрзнуть. Им с Патроклом окно закрыли куском плотной шерстяной ткани, из-за которого в комнате темно даже днём. Патрокл зажигал лампу, но не разрешал это делать без него. Но, с лампой или без неё, Ахиллесу до одури скучно. Лиру пришлось вернуть Фебодору. Делать было нечего. Праздник, которого ждал Ахиллес, устраивали на восьмой день месяца. Но этого Ахиллес не мог знать: он путался в фазах луны, да и не следил за ней специально, поэтому для него любой день наступал тогда, когда ему об этом говорили. В то утро случилось кое-что странное: будить Ахиллеса пришла мама. Она так почти никогда не делала. Ахиллес, когда увидел её лицо близко-близко к своему, сначала подумал, что спит. Потом он захотел броситься к маме на шею, но это её только бы расстроило: она не любила, когда её трогают. — А… — Ахиллес пощупал рукой постель рядом со своей — раньше они с Патроклом спали в разных углах комнаты, но потом он сказал, что рядом ему спокойнее. — А где Патрокл?.. — Я не собираюсь за ним следить, — вздохнула мама. — Поднимайся. Я принесла тебе подарок. Ахиллес скатился с перины на пол, ударившись локтями, и тут же вскочил на ноги. Он озирался, ворочая головой так, что волосы — вчера его всё-таки заставили помыть волосы — разлетались. Вроде всё как обычно: закрытое окно, погашенная лампа, постель Патрокла, его вещи… и какой-то ящик у стены. — Можешь открыть, — мама отошла к двери, не открывая её; если бы не яркие, как будто светящиеся глаза — Ахиллес бы её не увидел. В ящике Ахиллес нашёл кучу синих и лимонно-жёлтых тканей и застёжек из жёлтой меди. Сколько он не перебирал хитоны и шерстяные плащики, ничего с осьминогами и кораблями он не нашёл. Ахиллес вздохнул и захлопнул ящик. Тоже ему — подарок. Ему подарки делал только Феникс, и вот он дарить умел. Волчок, конёк, даже рыба несчастная — это всё от него. А одежда… зачем ему такая красивая одежда? Всё равно она пачкается и рвётся. А чем красивее вещь — тем назойливее из-за неё вздыхать будут. — Но у меня есть одежда, — буркнул Ахиллес. — В твоей одежде тебя можно принять за служку, — мама открыла ящик и достала из него светло-синий длинный, почти до пяток, хитон с вышитыми по вороту водорослями, которые показались ему похожи на собачий ошейник. — И я сомневаюсь, что твой отец озаботится твоим видом… одевайся. Ткань была мягкой, но пока Ахиллес застёгивал её на плечах, он укололся — хорошо хоть не до крови. И под пояс пришлось много запихивать, чтобы подол ходить не мешал, только затем, чтобы мама всё опять выпустила. Потом мама сказала идти за ней. Отец стоял в коридоре, через дверной проём разговаривая с Фениксом: объяснял ему, каких коней запрягать в колесницу. — …о, здравствуй, — чтобы Феникс его заметил, пришлось подёргать его за плащ. — Я тебя почти не узнал! Выглядишь совсем как благородный господин. — Как разряженная кукла, — Ахиллес оттолкнул руку Феникса, когда тот потянулся потрепать его по волосам. — Прояви уважение к своей матери, Ахиллес, — строго сказал ему отец. — Надеюсь, ты не забыл поблагодарить её за заботу. — Надеюсь, ты не забыл, что своего внука на его седьмой Гермайос брал в колесницу, — мама заложила руки за спину, сделавшись вся, кроме лица, длинной чёрной линией. — И Псамафа в этот раз рассчитывает на что-то получше, чем старая кляча. Мама повернулась и сквозь сад пошла к своим железным дверям. Ахиллес видел, как покрывало цеплялось за голые по зиме ветки молодых деревьев и обламывало самые тонкие. Отец, глядя ей в спину, скорчил такое лицо, будто ему на ногу наступили. Ахиллес, поняв, что больше она не повернётся, снова подоткнул ткань под пояс. — А где Патрокл? — спросил Ахиллес. — Они с Менетием придут? — Они не смогут, — сказал Феникс, как будто виновато опустив голову. — И я тоже. Это — праздник для Фтии, а не для Орминия и Опунта. — Слушай внимательно, — отец ущипнул себя за переносицу и выдохнул через нос. — Не отходи на меня, но и не иди слишком близко. Не разговаривай, но если тебя спросят — отвечай не как обычно, а коротко и с почтением. Когда будем в колеснице — держись за переднюю часть и не смей трогать поводья. Сегодня ты — моё лицо. — Не хочу я быть твоим лицом! — Ахиллес скривился, глядя на ту сморщенную сушёную фигу, которую годы сделали из отца. — Поверь, я этого тоже не хочу. Но есть вещи, которые человек должен делать. Детство кончилось, Ахиллес. У тебя есть обязательства перед Фтией и твоим царём, и сегодня ты начнёшь их исполнять. Ахиллес поморщился. Обязательства, обязательства… ей богу, отец говорит не как царь, а как ростовщик. И что-то Ахиллес не помнил, чтобы он занимал деньги. Отец, отослав Феникса, пошёл куда-то вперёд. Ахиллес пошёл за ним следом. Это было сложно: отец шагал широко, а побежать Ахиллес не мог — хитон выбьется, и он запутается в нём, и мама расстроится, что он вещи испачкает. — …что ты делаешь? — спросил отец, обернувшись через плечо и остановившись так резко, что Ахиллес едва не налетел на него. — Не отхожу от тебя, — Ахиллес криво — как Менесфий делал, когда над ним издевался — улыбнулся. — Иди к Фениксу. — Так ты же его колесницу запрягать отправил. И с воспитателями едят только дети. — …веди себя тихо, — сказал Пелей. — И не вздумай испачкаться. Дом Бора — хоть отец и притворялся, что это дом Полидоры, но хозяин-то здесь был Бор, пока за него Полидора не вышла — никогда Ахиллесу не нравился. Он как цветная безделушка, где нельзя ни на что наступать лишний раз. Мозаика на полу, росписи на стенах, специально решётки под плющ поставлены… Ахиллес, глядя на это, начал понимать, почему Менесфий всё время бегал играть в отцовском саду. Когда Ахиллеса посадили на самый неудобный стул в мире, он подумал, что надо было найти Патрокла. Или сбежать в поле к Менетию. Обойдётся без праздника. Да и зачем ему праздники? Он и так полубог. Если ему надо что-то от богов — он спросит у мамы… — А ты что тут делаешь?! — а вот Менесфий влетел в трапезную в домашней одежды, и ему ничего не сказали… — А чего ты удивлён, племянничек? — мрачно сказал Ахиллес и, пусть живот у него почему-то сжимался, взял пшеничную лепёшку. — …не называй его так, — Полидора спрятала руки в складках расшитого зигзагами красного покрывала. — Один раз стерпишь, — отец кивнул Менесфию на его место. Они ели. Ахиллес так и не запихнул в себя ничего, кроме этой несчастной лепёшки. Все молчали. Ахиллес кожей чувствовал косые взгляды, которые на него бросали Полидора и Бор, и прямой Менесфия. Он хотел показать ему язык. Тогда Менесфий начал бы говорить что-то противное, и появился бы повод подраться… Бор вытер толстые руки о тряпицу, сказал, что идёт готовиться к выходу и, поцеловав руку Полидоры, убрался из трапезной. Полидора ему притворно улыбнулась и продолжила разглядывать узор на стене. Менесфий собирал жир от жареной козлятины куском лепёшки. Отец велел слуге, что тихо стоял у стены, налить себе вина и повернулся к Ахиллесу. — Тебе исполняется семь, — сказал отец. — Жаль не восемнадцать… — Ты и к этому возрасту не научишься вести себя, как подобает. Хоть раз послушай кого-то, кроме себя. Под взглядом отца Ахиллес почувствовал себя маленьким. Поэтому он шире расправил плечи и напомнил себе, что он перед Пелеем — как Геракл перед Амфитрионом, Тесей перед Эгеем и Персей перед Полидектом. Маме предсказывали, что её сын превзойдёт отца. И никакой строгий голос, страшный взгляд и напоминания, кто тут царь, этого не изменят. — Твоим воспитанием пора серьёзно заняться. Фебодор будет обучать тебя игре и приличиям, Алкимедон — обращению с колесницей. Надеюсь, им ты не станешь создавать таких же проблем, как… — А драться? — спросил Ахиллес. — А копьём бить научат? — …мне, и не станешь их перебивать! — отец хлопнул ладонью по столу. — Ты будешь заниматься гимнастикой. Но оружие давать тебе не будут ни сейчас, ни в девять лет. Об этой части твоего воспитания позаботится твоя мать, когда тебе исполнится десять. Ахиллес надулся и откинулся на спинку кресла. Ну конечно. Ему всегда говорят ждать, после этого — ждать, и потом ещё ждать… — Менесфия учить начали в девять. И других мальчишек тоже. — У тебя будет другой наставник, — отец сцепил руки в замок и отвернулся. — Если уж и он не справится с тобой, то я не знаю, кто справится… Менесфий, извини, в этом году я должен взять его. Ахиллесу ни разу не разрешали забраться на колесницу. Взять его согласился бы разве что Феникс, но Феникс говорил, что в последний раз ездил на них ещё в Орминии. Запрягли, конечно, не Ксанфа и Балия — говорили, что отцу их подарили на свадьбу с мамой, но отца они к себе не подпускали. Запрягли двух рыжих коней, куда ниже титанов, с гривами обрезанными так коротко, что они стояли торчком. Колесница блестела из-за медных накладок. Ахиллес вскочил на неё и взялся за её борт. Даже спереди он был такой низкий, что Ахиллесу доходил едва ли до пояса, а отцу — не все ноги прикрывал. Отец встал сзади и взял поводья. Кони шли медленно. От царского дома до агоры, близ которой ставили все храмы и алтари, идти всего ничего, но отец это «ничего» специально растягивал. По дороге стояли люди: все в цветном и ярком, в шерстяных плащах, и старики носили смешные войлочные шапки, чтобы голову не продуло. Особенно много людей было на агоре. Все махали царю, но не Ахиллесу. На него если и смотрели, то как на зверушку. Отец остановился возле храма Посейдона. Рядом построены два других храма, но они были деревянные. Слуги взяли коней под уздцы и придержали, пока отец спускался. Ахиллес на брусчатку спрыгнул, за что отец хмуро на него поглядел. Потом отец начал речь — долгую и занудную, как все его речи. Что-то там про старого царя Евритиона, что он принял Пелея, как родного, как царевна Антигона почтила его своей рукой и благословила дочерью, Сперхий — внуком, и как теперь отец и все мирмидонцы обязаны служить Фтии ещё преданнее, чем Эгине… такая же муть, как и все истории про новых героев. Ахиллес заскучал. Он стал считать цветы морозника, сложенные на алтаре перед храмом Посейдона. Сбился со счёта на третьем десятке. Начал снова. Опять сбился… — Так воздадим же хвалу богам за сохранение наших жизней и помолимся им, чтобы и дети наши, как повелось по обычаю предков, следовали надёжному пути мысли, не стремясь возвыситься до солнца, как злополучный Дедалид, но и не лебезя перед смертными и бессмертными сверх меры, — отец, похоже, выдохся. — Ибо все мы менее склонны помочь настойчиво молящему, видя, что сам он о себе не заботится, чем тому, кто, пусть и говорит нам то, что мы не хотим слышать, сам о себе заботится и, придя за помощью, принимает её с положенной благодарностью, но не как ему причитающееся. Теперь же приведите мальчиков, достигших семилетнего возраста, и позволим им сделать их первый шаг по пути добродетельных граждан! Ахиллес откровенно зевал. Другие мальчишки выстроились перед алтарём в очередь. Слуги поставили на землю здоровые кувшины с водой и, когда разожгли огонь на алатрной жаровне, бросили в него серу и дымом окурили несколько медных сосудов. Ахиллес почувствовал, как от запаха зачесался нос. Он хотел чихнуть, но отец, положив руку ему на плечо, сжал его. Пришлось зажать себе нос повыше кончика, чтобы прошло. Теперь слуги наливали воду в сосудики, и каждый мальчишка, сказав Посейдону пару слов, выливал его на алтарь — прямо на сложенные кучей морозники. Ахиллес думал, что, как сын царя, мог бы пойти первым, но отец велел встать ему в конец очереди. Ахиллесу это не понравилось. Он уже представлял, как будет жаловаться на отца Патроклу, и как тому всё это не понравится. Представлять это было так приятно, что Ахиллес не заметил, как подошла его очередь. Слуга сунул ему в руки сосуд. Ахиллес не знал, что говорить. Но Фебодор иногда пел так подробно, что пересказывал молитвы героев. Ахиллес, не помня ни одной к Посейдону, решил выдумать свою на ходу. — Посейдон-Конеборец, живущий везде, где в воде есть соль! — после такого вступления герой обычно говорил, что бог уже раньше исполнял его молитвы, так что пусть исполнит и теперь… но Ахиллес ни о чём никогда не молился. — Я твой родич по жене, так что исполни молитву! Но о чём ему молиться? Другие мальчишки, верно, со своими родителями учили, что говорить. Многие говорили что-то про «пусть я буду честным человеком», «достойным человеком»… или, если посмелее, «пусть отец разбогатеет», «пусть мама выздоровеет»… или для себя чего-то просили… но что может просить Ахиллес, если у него уже есть пророчество, и мама — тоже богиня — дала ему ящик с тряпками? Ему уже дали и вещи, и судьбу. А боги, как любила говорить мама, терпеть не могут давать больше того, что хотят дать. — …пусть Патроклу не надо будет служить Менесфию, вот что, — наконец решился Ахиллес: Патроклу всё равно не дали помолиться. — И Менетию отцу тоже. Потом были бег в доспехах и колесничные игры. Бег Ахиллеса быстро утомил — мальчишки не умели правильно держать копья, и кто-то по-дурацки упал… Ахиллеса посадили рядом с отцом, так что он даже зевать всласть не мог. Он всё думал, что если его послали бы бегать — то он управился бы вдвое быстрее, чем победитель. Вот колесницы — другое дело. Ахиллесу они понравились. Кони бешено неслись по ипподрому, возницы ругались и на ходу обещали Посейдону кого-нибудь зарезать, чтобы им дали победить. Всё шумно, весело и быстро. И кони красивые: то в яблоках, то в пятнах, то с ремнями. На них смотреть интереснее, чем на однообразные «чёрные бобы» из отцовской конюшни. И трибуны не просто хлопали из вежливости, как мальчишкам с копьями, а прямо кричали, как, Феникс говорил, кричат на настоящих гонках… победителям в колесничных гонках дарили кобыл, а также право первыми отрезать свои волосы и бросить их на алтарь. Одну кобылу Псамафе зарезали на алтаре святилища Нереид после того, как девушки пронесли по улицам новую ткань и жрица в синем надела его на статую вместо вылинявшей за год. И только после этого все наконец-то разошлись. Отец снова поехал на колеснице, а Ахиллес пошёл следом. Не то чтобы ему не понравилась колесница, но опять толкаться с отцом не хотелось. Потом устроили пир. Пиры никогда Ахиллесу не нравились. На них его или забывали, или вытаскивали на середину залы и начинали выспрашивать про пророчество. Зато на пиру был Менетий, а с Менетием был Патрокл. Их даже посадили рядом с Пелеем. Обычно на пирах знатные мужчины лежали, а сидели все остальные, но в этот раз пришла мама, так что сидели все, кроме неё. И ей же доверили приносить обязательную в начале каждого пира жертву Гестии, Дионису и Зевсу, и подносили ей первой блюда, чтобы она выбрала себе лучший кусок… …иногда Ахиллес завидовал маме. Иногда думал, что, когда вырастет и станет воином, будет устраивать такие же пиры: все будут сидеть, а он, как хозяин, лежать. А потом видел, как все, когда мама не смотрит, вздыхают с укоризной, и понимал, что нет. Ей так можно только потому что она — богиня. Даже отец так не делает. После нескольких чаш вина мама, раскинувшись на ложе, как варёный кальмар по блюду, начала опять рассказывать как спасла Диониса от пиратов, как взяла на воспитание выброшенного Герой Гефеста, как раскрыла заговор всех олимпийцев против Зевса… Ахиллесу — пусть он никогда не скажет этого вслух — не очень-то нравилось, как мама рассказывает. Она повторяет из раза в раз одно и то же. Всё, что она добавляет к своим историям — или что на Диониса нападало столько пиратов, что ими можно заселить небольшой город, или что Афина и Гера ей самолично кубки на Олимпе подносили, или что Гефест даже после того, как его приняли обратно родители, остался таким учтивым сыном, что после него о других детях и мечтать не следует… Одно хорошо: пока все заняты мамой, никто не говорит Ахиллесу, что ему говорить и что делать. Потом все взрослые стали пьяными и начали галдеть так, что Фебодор не мог их своей игрой заглушить. Ахиллес лёг на плечо Патрокла. Тот спросил, что Ахиллес делал. — Да мама мне дала ящик с одеждой, и потом мне пришлось весь день рядом с отцом стоять, не двигаться и только ручкой махать, — Ахиллес поморщился. — И мальчишки бегать не умеют, смотреть противно было… зато колесницы хороши. Отец сказал, что меня будут учить стоять на колеснице. Думаешь, я выиграю гонку, когда мне будет восемнадцать? — Если будешь хорошо учиться и возьмёшь хороших коней, то наверное, — Патрокл пожал плечами. — Не знаю. Победителей вроде бы боги выбирают. — А я возьму Ксанфа и Балия. Они ведь титаны. А титаны — тоже боги, только старые. — Я не знаю, Ахиллес, — Патрокл потрепал по волосам. — Да и зачем всё время выигрывать? Просто езжай, как тебе нравится. Праздники ведь не только для богов, но и для людей. — Кстати про праздники… — протянул Феникс. Он сидел с ними рядом и выпил столько, что его щёки почти слились с бородою по цвету. Феникс потянулся к поясу и, чертыхаясь, стал от него что-то отвязывать. Когда отвязал, он протянул это «что-то» Ахиллесу. Это оказался короткий меч в ножнах из крашеной кожи. Ахиллес вытащил его. На лезвии, похожем на узкий ивовый лист, играли огни залы, делая его медь почти красноватой. — Ты уже совсем взрослый, — начал Феникс, растроганно глядя на него. — Хотел бы я видеть, как так растёт мой сын… но раз боги дали вместо него тебя — так тому и быть. Ты станешь сильным воином, Ахиллес. А когда станешь… не забудь своего старика. — Не забуду, — пообещал Ахиллес: за такой меч можно что угодно пообещать. — И не надо лупить этой штукой Менесфия. Оружие нужно, чтобы защищать свой город и своих людей, а не чтобы им угрожать. Меч было приятно держать в руках, и с ним Ахиллес чувствовал себя большим — таким, каким был Персей, когда летел на крылатых сандалиях над миром. После пира они с Патроклом пошли к себе, и с ними почему-то был Менетий, хотя жил в другой части дома. В комнате он проверил, плотно ли прилегает к окну шерсть, и взял с крышки маминого ящика формингу. Совсем небольшую. Как раз под маленькие ручки… — Патрокл сказал, что ты грустил без лиры, — Менетий опустился перед ним на колено. — Так что… вот. Эту не придётся никому отдавать. Надеюсь, на ней играть можно, я-то не знаток музыки… Ахиллес держал эту формингу — совсем лёгкую; это хорошо, ведь когда он долго играл на фебодоровой лире, у него начинали гудеть плечи. Он уставился на Патрокла. Тот только улыбался и делал такой жест, будто толкал его вперёд. — Спа… — Ахиллес не знал, почему его голос дрожал; с тех пор, как он закопал обломки своей форминги под ясенем, он думал, что больше она никогда не вернётся. — Спасибо. Мне нравится. — Вот и отлично. Сегодня тебе все уши, наверное, прожжужали, что ты теперь должен и чего не должен… просто не забывай ещё и делать, что нравится, — Менетий коротко сжал его плечи. Формингу Ахиллес хранил на крышке маминого ящика, завернув в один из маминых хитонов, чтобы её влага не испортила. Всё равно одеждой не пользовался. Всё слишком… красивое. Такое слишком легко испортить — а взрослые обожают цепляться за «испорченные» вещи; считают, что, пока ты не обрезал волосы и не сжёг их на алтаре, у тебя ничего своего быть не может. Учиться оказалось скучно. Ахиллеса водил на гимнастику либо Феникс, либо его служка Крантор, и там он с другими детьми носился почти как в саду, только наставник заставлял бежать определённое число кругов и тянуться так, как это было «правильно». Ахиллес всё это делал с лёгкостью. Ахиллес вообще не понимал, чего ещё они ждали — он ведь был сыном богини, а кровь бессмертных всегда сильнее, чем у людей. Наверное, поэтому его и не любили: люди не любят тех, кто их превосходит, даже если это получается случайно. Ахиллеса не брали в пару и не приглашали играть после занятий. Ахиллес в ответ не то чтобы дрался — Патрокл сказал, что лучше не драться, если есть такая возможность, — но не запоминал их имена. На колесницах — куда его водили один раз в неделю — было лучше. Ахиллеса отдали в ученики Алкимедону, и это было хорошим знаком: у Алкимедона учился Патрокл. Правда, учиться вместе с Патроклом Алкимедон не разрешил. — Ты бы лучше не о своём друге думал, а о конях, — Алкимедон всех коней гладил по мордам так ласково, как никогда не разговаривал с людьми — кроме того рыжего мужчины со шрамами, который приходил к нему после занятий. — Ты тянешь поводья слишком сильно. Они не глупые. Они понимают, что ты хочешь сделать, и без боли. — Я хочу управлять Ксанфом и Балием, а не обычными конями, — надулся Ахиллес. Всё равно эти двое застряли в своём деннике. Может, это и недостойно титанов — быть запряжёнными в колесницу, — но что угодно лучше, чем их дурацкие дни бесполезных прогулок. Они согласятся. — Они такого обращения тем более терпеть не станут, — сказал Алкимедон, притворившись, будто знает Ксанфа и Балия. Учить музыке — и всему, что не было боем — его стал Фебодор. К нему Ахиллес ходил один. Патрокл говорил, что они с Менесфием учились вдвоём, и Ахиллес хотел, чтобы Патрокл учился с ним, но Фебодор тоже этого не позволил. Он учил, как правильно строить стихи, как дробить их на слоги, как подыгрывать себе, чтобы не звучало однообразно. Пел песни, которые Ахиллес уже слышал, и рассказывал истории, которые Ахиллес уже знал. — Понимаешь ли, я ведь тоже человек несвободный, — говорил Фебодор, когда Ахиллесу надоедало слушать про то, что он уже знал. — Я живу на милость твоего отца, и он решает, что тебе следует слышать, а что — нет. Заставить Фебодора сказать больше не вышло. Поэтому Ахиллес подумал, что он тоже может — пусть и совсем немного — решать, что Фебодору слышать, а что — нет. И взял за правило не рассказывать никому про то, какие песни сочиняет. Зачем ему? Он всю жизнь слушал, как над ним смеялись за то, что он смел представлять себя Гераклом, гидрой и другими чудовищами. И Фебодор будет смеяться — с чего бы ему не смеяться, если и отец над Ахиллесом смеялся? Не смеялся только Патрокл. Патрокл считал, что Ахиллес сочиняет грустные вещи, но говорил, что они «красивые». Для Патрокла петь приятно и легко. С ним и притворяться не так уж и стыдно. Когда Ахиллес притворялся Персеем и Кефалом, Патрокл точно так же притворялся Данаей и Прокридой. На следующий месяц Гермеса, в который Ахиллесу исполнялось восемь, он на праздник не пошёл. Они с Патроклом сидели у себя в комнате, ели сушёный инжир и играли в «пять камней». На пиру мама предлагала сесть рядом с отцом и её ложем, но Ахиллес отказался. Она, конечно, страшно на него посмотрела, но, когда начали подавать вино, опять забыла о нём. И следующий год был такой же, как прошлый. Только в конце лета наставник принёс в палестру тупые копья, старые шлемы и ржавые щиты и стал тренировать бегать с ними. Было до жути неудобно. Шлемы, больше похожие на миски, так и норовили сползти на глаза. И, хуже всего, всё это время надо тащить на руке щит. Из-за которого Ахиллес, всё ещё мелкий и привыкший много махать руками во время бега, перекрывал себе обзор и уставал гораздо быстрее, чем обычно. В общем, чем ближе к Гермайосу, тем более глупой вся эта затея с бегом казалась Ахиллесу. Может, в этом и цель. Мама говорила, что боги над смертными только смеются. Вот и уважат их новым поводом… с другой стороны, раз боги так любят смеяться, то пусть сами себе поводы придумывают, помогать им ещё… В день праздника перед бегом их согнали на ипподром: в палестре не было трибун. Зима в том году выдалась особенно холодной — Ахиллес утром видел, что листья вечнозелёных деревьев покрылись какими-то белыми едва заметными корками, — так что им разрешили переодеться в хитоны до колена и оставить плащи. Но всё равно заставили надеть шлемы и взять щиты. Выпускали бежать по двадцать человек. Других мальчишек пускали, когда они приготовятся, но Ахиллеса и мальчишек, что с ним учились, придержал наставник. — Равный должен состязаться с равным, — отрезал он, когда кто-то возмутился. — Вас я готовил. Других детей — нет. Ахиллес не знал, сколько они ждали в тёмной зале — в ней, казалось, было ещё холоднее, чем снаружи, — прежде чем их вывели наружу. Сначала Ахиллес смотрел только на путь, по которому нужно бежать. Потом всё-таки не выдержал и поглядел на трибуны. Что-то в его животе сжалось от знания, что сейчас на них глядит целый город. Стало холодно совсем не из-за зимы. Что если он опять закроет себе обзор щитом и в кого-нибудь влетит? Если шлем сдвинется на глаза? Он упадёт и утянет кого-нибудь за собой? Все увидят. Все будут смеяться. Ахиллесу захотелось просто уйти домой. Где никто не будет на него смотреть, и некому будет смеяться, если он сделает что-то не так. Но потом Ахиллес поглядел на отца. Который сказал ему сегодня утром, что он так и не вырос достаточно, чтобы состязаться со всеми. Зачем он это сказал? Ахиллесу ведь девять. Он видел, что бежать позволяется мальчишкам ещё ниже него. Значит, это не Ахиллес маленький, а отец почему-то не хочет, чтобы он бегал. Менесфий в свой год пришёл вторым — его обогнал Евдор, гермесов сынок. И отец этим на каждом пиру хвастался, и Ахиллесу постоянно повторял, мол, «смотри, чего он добился, поучился бы»… Ладно, пусть он упадёт. Но отец никогда не будет говорить, что Ахиллес сбежал там, где Менесфий остался. — Приготовились… — наставник поднял руку, — …и начали! Ахиллес сорвался с места в тот же миг, как наставник стал опускать руку. Летели мимо трибуны и чужие ноги. Ахиллес заставил себя держать щит, его не двигая — а это удавалось не всегда; привычка сильнее, — но это полбеды. Ему досталось бежать с несколькими длинноногими — не такими, как Патрокл, но всё же — мальчишками, и на каждый их прыжок Ахиллесу приходилось делать два. Но они выдохнутся к повороту. Ему главное не спешить, пока они не устали, не забывать дышать, потом — повернуть так, чтобы не пришлось слишком уж сбавлять скорость… а на ипподроме поворот, в отличие от палестры, всего один и плавный. И дальше можно нестись, как угорелый. Когда Ахиллес пересёк финишную черту, эти длинноногие отставали на шесть ахиллесовых прыжков. Ахиллес снял с руки едва державшийся щит и упёр его краем в песок, но его быстро забрал слуга. Трибуны кричали, как всегда кричат в честь победителей. Ему хлопали. Ахиллес почувствовал, как к щекам прилил жар, словно в зиму вдруг наступило лето. С одной стороны, он хотел остаться здесь — греться в этом жаре, как ящерица на солнце. С другой — внутренний голос твердил ему, что не такая уж это победа. Он ведь сын богини. Конечно, он выиграет у обычных людей, как бы они не старались — и в этом было что-то стыдное. — Боги даровали победу Ахиллесу, сыну Пелея! — Ахиллес, когда его головы что-то коснулось, едва заставил себя не дёргаться. Он потрогал это «что-то». Это оказался венок из кипариса, скреплённый лентой. Ахиллес повернулся к отцу. Тот сидел, завернувшись в свой плащ и закинул ногу на ногу. И глядел на него сверху вниз. И что-то подсказывало Ахиллесу, что глядел он так не только потому что сидел на трибунах… — Молодец! — наставник похлопал его по плечу. — Хорошо справился. Наконец-то с руками научился управляться. …но, может быть, не так уж и важно, как отец глядит на него. Главное — как глядит город.

* * *

Погода в этом году выдалась на редкость дурацкой. После слишком холодной зимы случилось неозможно жаркое лето — такое, что даже к закату на улице было душно и противно. Но сидеть в комнате ещё противнее. Так что Ахиллес, держа обеими руками свою жердь, ходил по дереву, которое повалило бурей пару дней назад. Патрокл, отломав от него ветку, что-то строгал из неё маленьким ножичком. — Может я тебе меч дам? — ступни нехорошо заскользили, и Ахиллесу пришлось спрыгнуть. — Нет, с мечом ничего не получится. Им ничего мелкого хорошо не вырежешь… Патрокл сидел под деревом, и в траву с ним рядом падали древесные стружки. Ахиллес сел на корточки рядом, схватил одну стружку и стал катать её между пальцами. Дерево внутри светлое, медовое такое. Заготовка в руках Патрокла, правда, была темнее. И пока что она похожа на вздутый корешок, а не на что-то вразумительное. — Что вырезаешь? — спросил Ахиллес. — Пока… пока не знаю, что, — Патрокл поднял заготовку и, закрыв один глаз, выставил её перед солнцем. — Может быть, рыбу. Круглые рыбы же бывают, верно? Киты там… как вообще выглядит кит? — Да я откуда знаю, — фыркнул Ахиллес. — Это у тебя спрашивать надо, я-то никогда на корабле не был. И вообще мне не интересно. Во Фтии всё равно нет моря. — Нет моря, да… — Патрокл как-то странно сел, согнув ноги — ноги и руки у него стали почему-то ещё длиннее, чем раньше, — и взъерошил себе волосы. — Тогда почему им пахнет? Во Фтии морем пахло только от мамы. И сейчас им пахло так сильно, словно она стояла прямо за его спиной. Ахиллес выбросил жердь в кусты и повернулся. Мама и правда была здесь — возвышалась, как Атлант над миром… Патрокл встал и склонил голову, как мама требовала, чтобы делали люди. Но Ахиллес — её сын, поэтому не собирался ей кланяться. — …а почему ты тут? — спросил Ахиллес. — Ты же говорила, что все боги сейчас с эфиопами пируют. — Не испытывай моё терпение дерзостью, — мама сжала край покрывала так, что на руке выступили костяшки — они всегда выступали, но сейчас выдались, как позвонки у рыбьего скелета. — Твой отец тебе говорил, что ты должен учиться у Хирона? Хирона, значит. Того самого кентавра, который воспитал Геракла, Ясона, Асклепия и дал отцу его копьё, которое заперто в кладовой дольше, чем он живёт на свете. Ахиллес задумался. Если он хочет стать воином и прославиться, как ему обещали, то хорошо бы ему поучиться у Хирона… но он, конечно, не будет учить его дома, и придётся жить на Пелионе… — А можно Патрокла взять? — спросил Ахиллес. — Он… отец ему доверяет. И Хирону будет проще учить, если мы будем тренироваться друг на друге. И мы вдвоём сами о себе позаботимся, охотиться будем, и ему не придётся за мной следить… — …не говори глупостей, — мама ущипнула себя за переносицу. — Это не место для простых смертных. — Тогда я не пойду. Буду жить тут, пусть и не воином. Всё равно чудовищ после Геракла не осталось, а Фтию защищать не от кого. — Не пойдёшь, значит… Ахиллес смотрел на маму, на её стискивающие покрывало руки, и хотел только чтобы она ушла. Конечно, ему обидно, что его теперь не брали на гимнастику — ведь мальчишек с девяти обучают обращаться с оружием, а отец сказал, что Ахиллесу нельзя. Но не настолько, чтобы бросить всё — Патрокла и Менетия, Ксанфа и Балия, Феникса, Фебодора — и отправляться на Пелион. К тому же, она сама ведь этого хотела. Иначе бы не повторяла, что слава бесполезна, и боги всё равно посмеются… — …это приказ Зевса, — вдруг сказала мама; её рука, холодная, как вода Сперхия зимой, сжала плечо Ахиллеса. — Ему всё равно, чего ты хочешь. Ахиллес поглядел на Патрокла. Тот смотрел на него круглыми глазами и замер, приготовившись к бегу — то ли на помощь позвать хотел, то ли кинуться к нему. Ахиллес рванулся, но мама держала крепко. Ахиллес вытянул руку, и Патрокл почти успех схватить за неё… Удар сердца — и они с мамой оказались в незнакомом месте. Над головой шумели деревья гораздо выше тех, что во Фтии, и под ногами рассыпались колокольчики. Он оглянулся. Позади был уступ, который открывал вид на горную долину. Звериные тропы, сухие из-за погоды, уходили вверх. Здесь было немного прохладнее, чем в саду, и воздух не такой влажный. Что-то подсказывало Ахиллесу, что они очень, очень далеко от Фтии… — Отпусти, — глухо сказал Ахиллес маме. — Не обижайся, — мама опустилась перед ним на одно колено. — Так было нужно. Делай то, что от тебя просят, и тогда они… они… Недалеко от них хрустнула ветка под чьим-то копытом. Голос мамы дрогнул. Она смотрела куда-то сквозь Ахиллеса. — Что «они»? — Ахиллес терпеть не мог, когда начинают говорить и замолкают на половине фразы. Но мама поднялась и быстрым шагом зашла за дерево. Ахиллес бросился за ней, но там, куда она должна была пойти, никого не оказалось. Ахиллес стал звать её. Кричал: «Мама!» — но ответа не было. Кричал: «Фетида!» — и то же самое. Никого. Только гул насекомых. Шум порывистого горного ветра в кронах. И насмешливо качающие голубыми цветками колокольчики. Ахиллес почувствовал, как щекам стало влажно. Он упёрся спиной в ствол дерева и осел по нему вниз. Твёрдая ноздреватая кора цеплялась за хитон, царапала спину. Он утёр запястьем глаза. Мама его бросила. Пошла, наверное, пировать к эфиопам… или к сёстрам… или к Гефесту… или куда она там ходит, смертным ведь без надобности знать, верно? Конечно, она его бросила. Все знают, что его зовут Ахиллесом, потому что мама его бросила. Звук, с которым грузные кони ходят по земле, раздался ближе. Ахиллес отломал от дерева ветку — своё второе «чудовище» — и, взяв её, как держал фениксов меч, повернулся на шум.