Ревность богов

Они исчезли. Патрокл остановился так резко, что едва не упал. Какое-то время он просто смотрел перед собой, не видя толком сада: неужели он выдумал и Ахиллеса, и его мать? Оглянулся вокруг, словно ища их – не могли они и правда исчезнуть, он только потерял их из виду…. но ничего. Только тот же сад, тяжёлый от запаха соли воздух и пустое место там, где только что стояли Ахиллес и Фетида. Патрокл подобрал с земли оброненный нож и неровный шар, который вытесал. Он отнёс их в комнату, кинул на свою постель и, поглядев на сторону Ахиллеса, почему-то замер. Патрокл не знал, что думать. Конечно, Фетида могла решать, что Ахиллесу делать и у кого учиться – она ведь его мать. Но всё-таки что-то царапало. Она ведь не пыталась его убедить, что так будет лучше. И не утешала тем, что это не навсегда… просто подошла. Схватила. Как будто похитила. Может, Пелей что-то сделает? С этой мыслью Патрокл принялся бродить по дому. Он жил во Фтии четвёртый год, и никак не мог привыкнуть, какой же царский дом огромный и пустой, особенно когда дети уходили из сада, а взрослые не собирались на пир. Вся домашняя жизнь велась в паре пристроек, где жили работники и слуги. Главная часть дома, предназначенная для хозяйской семьи, была похожа на склеп с белёными стенами. В некоторых комнатах на коврах были вмятины, словно тут долго стояла мебель, но теперь её куда-то забрали. Пелея Патрокл нашёл в одной из таких пустых тёмных горниц. Это редкость – застать царя здесь. Обычно вечера Пелей проводил в доме у Полидоры или в пирах, но для пиров слишком душно. Пелей, опершись руками на проём, смотрел в какую-то тёмную пустую комнату. Патрокл чувствовал себя вором, случайно заставшим хозяина. У Пелея руки открыты, и ничто не прикрывало его жуткие шрамы – значит, он не рассчитывал с кем-то встречаться. Если бы речь не шла об Ахиллесе, Патрокл бы тихо ушёл, не заговаривая. – Господин, – Патрокл прокашлялся; у него начал ломаться голос, и он иной раз казался таким грубым, что лишний раз разговаривать не хотелось. – Фетида забрала Ахиллеса. – …на Пелион, должно быть? – Пелей сцепил руки за спиной и повернулся к Патроклу. – Думаю, да? Госпожа говорила про Хирона, – ответил Патрокл. – Но Ахиллес не хотел идти, и… – Даже самые добродетельные дети редко понимают, что для блага порой нужно переступать через желания, – отмахнулся Пелей. – Я сомневаюсь, что мальчишка понимает, какую честь ему оказывают. Патрокл подавил порыв огрызнуться. «Порой», значит? На памяти Патрокла Пелей не переступал через желания Ахиллеса. Он просто не признавал, что они вообще существуют. – …когда я был совсем мальчиком, – конечно, Пелей его не послушает; Патрокл сделал глубокий выдох и вспомнил, чему учил его и трёх других мальчишек Тиртей, – …отец хотел отдать меня в ученики приезжему кифареду. Он клялся, что происходит с Делоса, что выбирался несколько раз жрецом Аполлона и каждый год побеждал в играх… но когда мы пришли, я наотрез отказался с ним остаться. Я уже не помню, что меня напугало. Отец не стал настаивать. А через пару недель в городе появились воины с Родоса, которые убили этого кифареда и на суде оправдались тем, что он… сделал что-то с прошлым учеником. Отец не рассказывал, что именно. – Печальная история, – кивнул Пелей. – Но к чему здесь она? – Иногда предчувствия детей сбываются. Не лучше ли было с Ахиллесом сначала поговорить… объяснить, что от него ждут… – глаза Пелея оставались безучастными, и Патрокл сдался. – Не знаю. – Оставь это дело, – посоветовал ему Пелей. – Это решал не я и даже не Фетида. Будь моя воля – я бы отдал Хирону Менесфия, он был бы гораздо лучшим учеником и больше достоин славы. Но это ученичество – дар Зевса. За такие дары остаётся только благодарить. В голосе Пелея не звучало ни капли благодарности. В городе ходили толки, что брак с богиней – это тоже «дар Зевса». Так ли удивительно, что после этого царский дом стал подобием склепа, а двери жены-богини обиты железом крепче, чем ворота иных крепостей? – И… когда Ахиллес вернётся? – Не знаю, – Пелей покачал головой. – Если боги будут милостивы, то через восемь лет. – А если нет? – всё-таки не удержался Патрокл: раздражение прорвалось в голос. – Раньше, чем Хирон сделает из него что-то путное. Теперь Патрокл не понимал, почему вообще решил, что говорить с Пелеем об Ахиллесе – это хорошая идея.

***

– Фтию основал Мирмидон, сын Зевса и смертной по имени Евримедуса… – к счастью для Менесфия, Фебодор перестал мучать его музыкой и начал их обоих – историей и географией. Они для Патрокла быстро превратились в нагромождение бессмысленных имён, и сосредоточиться на них сложно. – В преданиях он почти не остался. Но у него была интересная манера в выборе названий, это уж точно… – Не пойму, что тебе не нравится, наставник. Хорошее имя, – Менесфий закинул ногу на ногу и начал болтать носком, специально подставляя сандалии под солнечный луч. Из поездки в Иолк Пелей привёз ему сандалии, подбитые золотыми гвоздями. Гвозди блестели на солнце прямо Патроклу в глаза. Патрокл поклясться готов, что Менесфий, видя, как ему – человеку простому, которому не найти смысла в бесконечных городах и родословных – трудно теперь сосредоточиться, отвлекал его специально. Была бы его воля – Патрокл сорвал бы эти сандалии у Менесфия с ног и забросил на крышу. – Ага, – фыркнул Патрокл и отвернул голову, чтобы глаза отдохнули. – Только замени «альфу» на «омегу», и получишь такие прекрасные вещи, как «кончаться», «проходить», «погибать», «губить»… о, и не забудь ещё «чахотку». До чахотки, правда, Патрокл додумался не сам – это Ахиллес как-то заметил. Он всё хотел использовать это в каком-нибудь стихе. Но теперь Патрокл не узнает, использует ли Ахиллес или нет. Зато с тех пор, как Ахиллеса отправили на Пелион – неужели боги настолько ревнивы, что не переживут, если их потомок будет учиться в родном городе, близ отчего дома? – Патрокл смог разглядеть всю «чахоточность» Фтии. Патрокл знал, что с тех пор, как убил Клитонима, не заслуживал такой же сытой и спокойной жизни, как имел в Опунте. Но после того, как исчез Ахиллес, он стал замечать странные вещи. Разум говорил, что так было всегда, просто раньше Патрокл был слишком мал. Теперь он понял – те торговцы, с которыми они шли из Амфел, были правы. Берега Сперхия темны от ила, но полей у города мало, а те, что были, странным образом чахли и сохли. На большей части земли пасут скот и коней. На агоре за худую корову просят столько же, сколько за крепкого жеребца. И рыбаки в сетях находят дохлой рыбы столько же, сколько живой. Патрокл знал: им с отцом несказанно повезло, что Пелей оставил их при себе и позволил есть за своим столом. Богатеи вроде Бора, Филаса и других, чьих детей брали Алкимедон и Пизандр, могли себе позволить любую пищу. Но на агоре зерна и бобов куда меньше, чем в Опунте, а свежие овощи и фрукты стоили в два, а то и в три раза дороже. И мясо с прилавков могло пропасть в любой момент, и тогда пастухи с прядильщицами растягивались длинной процессией к святилищу Нереид, чтобы принести в жертву с десяток кобыл и помолиться об избавлении от ящура. Патрокл не мог знать, какой урожай должна давать местная земля. Многое зависит от почвы, от погоды, от прихотей ветров… но что он знал – так это что в Опунте поля, которым повезло быть ближе к ленивым спокойным речушкам, плодоносили лучше, чем те, что поднимались в каменистые холмы. А Сперхий – не просто «речушка». Он должен кормить Фтию так, что ещё и лишнее останется. Но этого не происходило на глазах Патрокла, и – если верить очевидцам – не происходит уже больше десятка лет. Такое не может быть случайно. И вряд ли случайно, что Патроклу известны как минимум двое живущих здесь убийц – он сам и их царь. И, похоже, как Патрокла очищение не избавило от памяти, так и Пелея не избавило от чьей-то злобы. Патрокл вдруг понял, что отец никогда не говорил о том, кого именно убил Пелей. Вряд ли скрывал намерено. Скорее всего, не знал сам. Патрокл, прикрыв ладонью лицо – ребро ладони ощутило пушок, к которому он, как и к ломающемуся голосу, до сих пор не мог привыкнуть, – с прищуром посмотрел на Фебодора. Он округлый и мягкий, со светлой незагорелой кожей и русыми волосами, которые, как и борода, завиты и надушены. Он одет в длинные одежды из ткани, похожей на ту, которую носили Полидора, Менесфий и сам Патрокл. И что-то Патроклу подсказывало, что Фебодор, даже если поймать его наедине, на такой вопрос не ответит. – Мирмидон женился на Писидике, дочери Эола, происходящей напрямую от Девкалиона и Пирры, – продолжил Фебодор; Патрокл едва вспомнил, что этот Эол – не бог ветров, и проклял то ли сказителей, то ли весь мир за привычку давать одинаковые имена. – У них родились сыновья Актор и Антиф и дочь Евполемея. Антиф умер бездетным, и Фтией после отца стал править Актор… – Эй, – Менесфий, перебив Фебодора, пихнул Патрокла локтем в бок. – Менетий говорил, что его отца тоже Актор зовут… – …ты прекрасно помнишь, что это другой Актор. Или теперь цари имена за собой застолбляют? – шикнул Патрокл. – Простите за него, наставник. Продолжайте, пожалуйста. Фебодор кивнул. Да и какой в этом толк? Всё равно он бы ничего не сказал Менесфию. – Неизвестно, как звали жену Актора, но она родила ему сына Ира, а Ир стал отцом Евритиона… Евритиона боги не благословили сыновьями, но дали ему дочь Антигону. Я был совсем мальчиком, когда её не стало. Вы с матерью похожи на неё, пусть Антигона и не вполовину так же красива, как вы, – Фебодор – заискивающе, как показалось Патроклу – улыбнулся Менесфию. – Антигона вышла замуж за Пелея, и граждане согласились признать его царём. Благодаря его мудрости городки Сперхии, Амфелы, Сосфенида и Гипата примкнули ко Фтии, а полис Иолк стал нашим союзником и данником. – А расскажи про войну с Иолком, – Менесфий наконец-то перестал играться своей сандалией и сел на край кресла, придвинувшись к Фебодору. – Дед всё время тему переводит, как спросишь. Менесфию только войны и интересны. И всё равно, что Пелей, когда у него спрашивали про ту войну, кривил лицо так, словно прятал гримасу то ли стыда, то ли боли. – У царя есть на это причины, и их стоит уважать… – замямлил Фебодор. – Я твой будущий царь, – напомнил Менесфий, едва не покраснев от удовольствия. – И меня тоже стоит уважать. – Ну… тогдашние царь и царица Иолка оскорбили вашу бабку Антигону, и это свело её в раннюю могилу. Пелей, призвав на помощь Ясона и Диоскуров, отомстил. А также получил нового друга в момент, когда отдал город Адмету, двоюродному брату прошлого царя. Менесфий цыкнул и почесал подбородок. – Нет у деда гордости, – сказал он. – Молчать о походе с Диоскурами!.. Сделай я что-нибудь такое же славное, об этом все знали бы. Патрокл промолчал, угрюмо уставившись на носки своих сандалий – уже разношенных и с разошедшимися по краям ремнями. Может, он слишком много о себе думает. Может, в нём говорит злоба на Пелея за то, что он ничего не сделал, когда Фетида забрала Ахиллеса так бесцеремонно, как не забирают даже животное из хлева. Но он не сдержался – рядом с Менесфием сдерживаться становилось всё сложнее и сложнее – и сказал: – Похоже, твой дед понимает, что в войне мало славного. – Не тебе судить о славе, Менетид, – надменно ответил Менесфий. Патрокл не спорил. Задевало, конечно, что его сбрасывали со счетов, но Менесфий прав – слава не для таких, как Патрокл. И молва об его успехах – ведь Менесфия в борьбе и упражнениях с оружием роняли на песок только он и Евдор – оставались в стенах палестры и царёва дома. Патрокл не пытался это исправить. Знал, что лучше так, чем о нём начнут думать слишком много – и начнут спрашивать, дойдя до бедного Клитонима. В последнее время он всё чаще думал о Клитониме. Наверное, потому что Ахиллес был его возраста, и Ахиллес пропал; для Патрокла – всё равно что погиб. Его вещи остались лежать нетронутыми. Ящик с вытканными руками богинь одеждами стоял без дела годами – Ахиллес его открывал хорошо если раз в год, – но сейчас, когда с него перестали брать формингу, его блестящая крышка перестала блестеть из-за пыли. Детские игрушки, сложенные у изголовья постели, прикрытые льняным прозрачным плащом, больше никто не брал. Даже спать стало одиноко. Они ведь давно стащили свои постели поближе, кажется, чтобы не замёрзнуть в какую-то из зим, но весной так и не растащили обратно. Возвращаясь вечером, Патрокл всякий раз видел, насколько он одинок. Засыпая, Патрокл чувствовал, что рядом лежит тень, и суеверный ужас перед собственной скверной не давал ему её разглядеть. Какая-то часть Патрокла верила, что всё это – затянувшаяся шутка Фетиды. Что Ахиллес вот-вот вернётся, и снова возьмёт свою формингу, и дни Патрокла перестанут быть такими уж одинокими. Но кончилось лето. Ночи становились длиннее, и тени делались гуще, но в комнату никто не приходил. Только во снах где-то по краям, где почти не заметишь, появлялись три девушки в венках, из-под которых выглядывали змеи. Зимой – будь он в Опунте, сказал бы, что «на редкость холодной», но во Фтии все зимы такие – Патрокл решил, что дальше так продолжаться не может. Он знал, что Ахиллес не любит, когда его вещи берут без спроса, но что ещё он мог сделать? Сначала он хотел просто сложить игрушки в ящик, но потом спрятал их между слоями одежд, как сделал бы сам Ахиллес, и наверх положил формингу – Патрокл не хотел проверять, может ли она испортиться из-за веса тканей. Ящик был слишком тяжёлый, чтобы его унести одному в кладовую, и пришлось звать слугу. – К отцу пойду, – сказал Патрокл, когда его спросили, с чего это он освобождает комнату. – Не может же сын пастуха спать в царских покоях… Отец спал в одной из комнат в пристройке для слуг. Она была меньше, чем бывшая комната Менесфия, и тут спали вдвоём, на ложах, поставленных у стен друг напротив друга. Мебель здесь куда проще, и стена закопчена из-за лампы. Но эта комната всё равно была больше, чем горница в их опунтском доме, так что Патрокл не жаловался. Отец встретил его удивлённо. Патрокл «переезжал» – если так можно назвать переход из одного конца дома в другой – одним днём: просто кинул вещи в заплечный мешок и пришёл. – Я подумал, что для меня одного в царской комнате жить – слишком много чести, – Патрокл неловко улыбнулся и почесал подбородок – появляющиеся жёсткие волоски скребли подушечки пальцев. – Можно я у вас поселюсь? – …и то верно, – отец закрыл за ним дверь. Его комната была в глубине пристройки, и весь свет отрезало; осталась только чадящая лампа. – Располагайся. Только не обижайся на брюзжание Левкида, он только и умеет, что жаловаться и языком чесать. Лежанку Патрокл устроил в паре шагов от отцовского ложа, а свои вещи разложил по его ящикам. Пришлось привыкать к ложу пожёстче и к храпу Левкида – у него был такой кривой нос, словно в молодости он получил палицей по лицу. В комнате вечно пахло чесноком и чем-то горелым, и неудивительно, что и отец, и Левкид, и теперь Патрокл возвращались туда только на ночь. Патрокл всё ещё упражнялся, всё ещё учился стоять на колеснице – и как копейщик, и как возница. Ему начало казаться, что и Пизандр, и Алкимедон их водят по кругу. Патрокл знал, что мастерство так и достигается – долгим и упорным повторением, но чудилось ему нечто тревожное. Не в самих тренировках, но в том, что их до сих пор оплачивают. В Опунте в его возрасте уже кончали. Или хотя бы работали. Но Пелей – пусть и мог; он ведь хозяин – не требовал от Патрокла никакой работы. Вряд ли по доброте душевной – к Ахиллесу он никогда не был добр. Значит, Патрокл должен будет заплатить позднее. И если эта «плата» – быть цепным псом Менесфия, то придётся Патроклу учиться быть неблагодарным. Пока что Патрокл забивал эти мысли. У него было время – Менесфию не восемнадцать, ему тоже, значит, и спрашивать с них ещё рано. Но быть рядом с Менесфием, видеть его кривые улыбки, слушать их надменные перешучивания с Евдором Патроклу всегда было скучно. Теперь «скучно» превращалось в «невыносимо». Но и Патрокла – с его-то преступлением – выносить не должны. Приходилось терпеть. Кивать и улыбаться, и – хотя бы на людях, а не у Фебодора – глотать насмешки. На удивление скучная жизнь для «придворного» – Патрокл не знал, может ли считать себя таковым. С Пелеем они почти не разговаривали. У царя столько забот, что он и для отца – старого друга, ради которого Патрокла и приняли – почти не находил времени. Поэтому одним сухим летом Патрокл крайне удивился, когда жрица в синем – кажется, её звали Ихтифона – остановила его на входе в дом, когда Патрокл возвращался с ипподрома. – Царь хочет тебя видеть, – сказала она, поднеся ко рту палец и тут же одёрнув его, будто обжегшись. – …только накидку сменю, – Менесфий на повороте так круто завернул колесницу, что подол хитона Патрокла, влажной из-за утреннего дождя, весь был в песке. – Знаешь… – Ихтифона посмотрела сквозь него странным, расплывчатым взглядом. Её вечно выбирали оракулом, и такой взгляд – куда-то прочь; в мир богов – считали за признак откровения. Левкид весной даже козу в святилище Нереид резал, чтобы узнать, будет ли у его дочери внук или внучка. Но предсказания Ихтифоны редко сбывались, и его дочь потеряла ребёнка. Вот и верь ей после такого. – Для тебя менять одежду – плохая идея, – сказала она, наконец-то сведя глаза на груди Патрокла – Ихтифона не смотрела людям в глаза. – Спасибо за предупреждение, – к тому же, вряд ли это было откровение: от неё тонко пахло вином, и Патрокл об заклад бился, что она всего лишь за обедом выпила пару чаш неразбавленного, и оно развязало язык. – Но царь вряд ли обрадуется, если увидит хитон внука таким. Патрокл переоделся и, как ему было велено, пошёл в царские комнаты. В светлой горнице он застал самого Пелея, лежащего на ложе, и незнакомца. Незнакомцем был юноша, старше Патрокла года на четыре. Он сидел в кресле, ссутулив плечи, и упирался в колени локтями. Его жёсткие волосы, торчащие, как проволока, были коротко стрижены. Либо он обрезал их на совершеннолетие, либо только что похоронил кого-то из близких. – Менетид, – Пелей кивнул ему, и Патрокл поклонился в ответ. – Рад тебя видеть. Как поживаешь? – Вашей милостью, царь, – Патрокл натянуто улыбнулся – с годами ему всё меньше хотелось откровенничать с Пелеем, и не только затем, чтобы его не расстраивать. – Познакомься с благородным Эпигеем, сыном Агаклея, царём полиса Будеон, – Пелей указал на Патрокла открытой ладонью. – Это – Патрокл Менетид, сын моего доброго друга с Арго. Вы разделяете общее бремя и, уверен, поймёте друг друга. Менетид, будь добр, покажи Эпигею дом. – Почту за честь, – Патрокл улыбнулся этому Эпигею, но тот, опустивший лицо в пол, на него даже не посмотрел. Эпигей бродил за Патроклом тенью. На все объяснения он кивал или издавал согласные звуки, но большую часть времени просто стоял за плечом. Если натыкались на кого-то из домашних, то представлять его приходилось Патроклу. Выглядел он… печально. Патрокл, когда они шли близ конюшен, даже подумал, не показать ли Эпигею Ксанфа и Балия, но с тех пор, как исчез Ахиллес, они возвращались в денник только на ночь. Сейчас их не застать. Как оказалось, Эпигею досталась та же комната, которую ещё недавно делили они с Ахиллесом. Патроклу начало казаться, что её можно переименовать в «покой изгнанника». Рядом с постелью Эпигея поблёскивал меч в нарядных, обитым золотом ножнах. – Если понадоблюсь, можешь найти меня в пристройке, я делю комнату с Менетием и Левкидом, – Патрокл указал большим пальцем себе за спину. – Фтия – не худшее место… – Ты откуда? – Эпигей сел на постель и взял меч на колени. – Если готов сказать. Патроклу стало интересно, не этот ли меч он держал в руках, когда совершал повод для своего изгнания. – …почему же не готов, – Патрокл натянуто улыбнулся: мило с его стороны не наседать сразу, но соседство с Менесфием быстро приучает не ждать от других такта. – Из Опунта. – Вот как, – Эпигей задумчиво провёл пальцами по ножнам клинка. – И за кого тебя? Сердце Патрокла пропустило удар. Вот он – вопрос, который он всегда боялся услышать. Но глупо ждать, что Эпигей не сложил бы два и два. Да и даже признайся Патрокл – что бы он сделал? В отличие от Патрокла, Эпигей появился тут вчера. Кем бы он ни был в своём Будеоне – для Фтии это прошло. – …детская драка, – всё-таки признался Патрокл. – Нам было лет десять. Повздорили из-за костей, я вспылил, и… можешь представить, как это кончилось. Эпигей молча кивнул, не отнимая рук от меча. Он смотрел куда-то в стену, и его запавшие глаза не выражали ничего – Ахиллес сказал бы, что они у него черны и безразличны, как Эреб. Словно то, что он услышал, не меняло ничего. Патрокл повернулся. Он и так задержался, а отец просил помочь со стрижкой коней… – Мне жаль, – вдруг сказал Эпигей. – Что всё так обернулось. Патрокл криво улыбнулся. К нему всегда добры. Слишком добры… – Спасибо на добром слове, конечно… как видишь, я всё ещё жив, – сказал он, обернувшись через плечо. – А вот у Клитонима такой роскоши нет. Эпигея, хоть он и был взрослее, Патрокл видел на ипподроме. Занимались они иначе, чем привыкли: Алкимедон разбивал их на пары, в которых потом жребием решали, кто сегодня возница, а кто – копейщик. Делалось это затем, что фтийцы всегда сражались в колесничном строю, и каждый хоть сколько-то хороший воин должен уметь и управлять колесницей, и бить с неё. Менесфий считал, что не ему подчиняться жребию. Он брал в пару, кого хотел – обычно это был Евдор, – и пытался всё время быть «воином». Эпигей держался в стороне, пусть и был лучше многих как возница. Но, сколь бы фтийцы не любили своих коней, быть возницей для них – не так почётно, как воином. – Я устал от этого ребячества, – Алкимедон, в очередной раз увидев, что Эпигей во время жеребьёвки остался стоять у колонны, ущипнул себя за переносицу. – Теперь ты всегда работаешь с Патроклом. Хоть он заставит тебя ускориться… Патрокл только пожал плечами и подал Эпигею руку, когда тот подошёл к его колеснице. Эпигей ничем не хуже других, и стоять с ним уж точно приятнее, чем с Менесфием. Да и неплохо было иногда наведываться в комнату, в которой он прожил столько лет. При Эпигее она, конечно, стала другой. Он по привычке драппировал стены и устроил у западной стены нечто вроде алтаря Аресу, поставив туда купленную на агоре глиняную фигурку юноши в косматом шлеме и положив рядом золочёный меч. И Эпигею давали на кухне вино. Патрокл подозревал, что для своих лет Эпигей пьёт слишком уж много. Но во Фтии возраста смывались. Патрокл знал, что ему – изгнаннику – не место у здешних алтарей; никогда он не сожжёт волосы в жертву Аполлону и Гермесу, и никогда его не внесут в списки граждан. И он не видел ничего странного в том, что Эпигей это понимал тоже. – …а этот Феникс, – к тому же, только после двух-трёх чаш он и начинал разговаривать, – …он давно тут живёт? – Дольше, чем мы с отцом, это точно, – Патрокл пожал плечами. – И раз он воспитатель Ахиллеса, то… ну… лет тринадцать, или больше?.. Я правда не знаю. – Ага… – Эпигей вздохнул так многозначительно, словно срок жизни Феникса во Фтии – изречение Пифии, которое даст ответы на все вопросы, стоит только его расшифровать. – Что-то не торопится Пелей ему Орминий возвращать. Патрокл цыкнул. Потом вспомнил, с кем говорит. Эпигей, пусть и бывший, но царь. И неважно, что о его полисе Патрокл никогда не слышал. До того, как Фебодор начал учить их с Менесфием географии, он и понятия не имел, насколько же мир большой. – А тебе… обещали вернуть Будеон? – спросил Патрокл, покосившись на Эпигея. Кажется, Ахиллес тоже иногда говорил про то, что Менесфия делают царём в обход него, но никогда не останавливался на этом. В конце концов, что для детей царство? Вещь из сказок. Мечтать о царстве – всё равно что мечтать быть воином. Все так делают не потому что хотят сидеть на собраниях и думать, как же убедить граждан, что им нужны новые налоги и поход на соседей. Но почти все истории рассказывают либо о царях, либо о воинах. – Ага. За седьмую долю урожая каждый год… – Эпигей посмотрел на Патрокла исподлобья. Седьмая доля звучала не так уж и плохо – в их старом хозяйстве, с Ксенией, двумя батраками и пастухами, на продажу выставляли четвёртую. Но Патрокл не знал, сколько уходит на прокорм целого города. Явно больше, чем он думал. Всегда найдётся что-то, чего нельзя учесть. – И… это много? – спросил Патрокл. – Больше, чем там готовы отдать, – сказал Эпигей, сцепив пальцы в замок. – И куда больше, чем крал Тавмант. Имя он не просто сказал – выплюнул, словно оно жгло ему губы, как уголь. Патрокл удивлённо поднял брови. К сожалению, в тот раз он и сам поддался дурному влиянию. Даже одна чашка разбавленного вина делала его смелее, чем стоило бы – и потому он не удержался: – Ты оказался здесь… из-за Тавманта? – Можно и так сказать, – Эпигей опустил глаза на свои руки. Какое-то время они молчали. Патрокл опасался расспрашивать больше. Тема тяжёлая, и он не в праве ждать, что все его вопросы будут отвечены. К тому же, для Патрокла всё это – лишь праздное любопытство. А для Эпигея – день, сломавший его жизнь. – Если хочешь рассказать, я выслушаю и не осужу, – на всякий случай сказал Патрокл. – Если нет – обижаться не буду. – Тавмант был братом моего отца, Агаклея, – и Эпигей снова смотрел в стену пустым взглядом – Патрокл был не уверен, может ли одно вино вызвать нечто подобное. – Если бы не Тавмант, я бы даже не знал, как его звали. Это он настоял, чтобы меня выбрали царствовать. Правил, конечно, на самом деле он. Патрокл с жалостью посмотрел на Эпигея. Тот спрятал лицо за немного отросшими – он продолжал их стричь даже во Фтии – волосами и опять сгорбился. – Мне как-то дали проверить сводки нашей вечной недостачи, – Эпигей сцепил пальцы в замок; его голос, ставший тише обычного, казался бесстрастным до холодности. – Они были на воске написаны, и с ними было что-то не так. Я стал следить, кто заходит их править. Чтобы не показываться на глаза, я прятался. Как услышал, что кто-то зашёл – стукнул мечом о щит. Посмотреть, кто сбежал, я не успел… но это было и не важно. На воске осталась вмятина от перстня. – И этот перстень принадлежал Тавманту? – спросил Патрокл, когда пауза затянулась. – Да. Этого было достаточно, чтобы обвинить его в измене. Многие бы так и поступили. Поэтому я взял табличку и пошёл к нему. Хотел поговорить наедине, но Тавмант велел остаться и Аристею, своему сыну… он даже не оправдывался. Только смотрел на меня, как на зверушку. Я зачем-то сказал, что вынесу это на суд, и Аристей… он едва не убил меня. Мне повезло, что я оттуда живым ушёл. Патрокл смотрел на Эпигея, склонив голову набок. Он почесал нос. Глядел в стену, у которой раньше стоял ахиллесов ящик, пустым взглядом. – …он ведь просто предал тебя, – сказал Патрокл. – Неужели… ничего нельзя сделать? – Что тут сделаешь? Тавмант – единственный свидетель. Табличку давно стёрли, а если нет, то скажет, что я у него перстень одалживал, чтобы оболгать, – Эпигей пожал плечами. – Возможно, какой-нибудь оракул поможет… должны же люди увидеть правду… – Правду, да?.. – уголок губ Эпигея дёрнулся; он с явным трудом сфокусировался на лице Патрокла. – Хороший ты человек, Патрокл. Но наивный. Даже если я каким-то чудом оправдаюсь… я всё равно не хочу возвращаться. Если бы я сам годился в цари, то я бы не сбежал, а положил рядом с Аристеем Тавманта. Но… даже так – я не жалею. Тавмант хотел мой город? Пусть подавится и греет место для моего сына. Своих у него теперь не осталось. Патрокл посмотрел на Эпигея так, словно видел его впервые. Он не выглядел жестоким человеком. Он выглядел так, словно собственная злоба давила ему на плечи и гнула к земле. Был ли сам Патрокл таким, когда воспоминания о Клитониме были живы? Но ведь он сразу пожалел о том, что сделал. А Эпигей либо и правда не жалел, либо не желал в этом признаваться. – …жестоко, – заключил Патрокл, сложив руки на груди. – И преступник погиб, и тебе жизнь сломало. – Так уж и сломало, – Эпигей криво улыбнулся. – Что в Будеоне при дворе клоповник, что здесь. Но здесь хотя бы головой отвечаю не я, а этот Сперхид… – Всё равно во Фтии не так, как было дома, – Патрокл передёрнул плечами; воспоминания об Опунте заставляли сердце ныть от сладкой тоски. – Во Фтии можно найти счастье… иногда… но на родине и дышится легче. – Легче дышится там, где не давят. А люди при власти только это и умеют… – Эпигей вздохнул и растрепал себе волосы. – Мой тебе совет – найди работу вне царского дома. Ты человек с головой и руками. Кто-нибудь да согласится на тебя. А здесь тебе делать нечего. – Но Пелей… – Патрокл хотел возразить, но не мог: Эпигей говорил вслух то, что Патрокл думал. Пелей рассчитывал, что Патрокл станет для Менесфия товарищем, опорой, верным сторонником… но Патрокл не хотел этого. Менесфий ему не нравился, и Менесфию он не нравился. И что бы они получили? Патрокл – службу человеку, рядом с которым быть лишний раз не хочется. Менесфий – ненадёжного клеврета, который, даже если не предаст, всё равно будет хуже тех, кого выбрал бы он сам. Возможно, это неблагодарность со стороны Патрокла. Но он чувствовал, что Пелей, скорее, потерпит неблагодарность от пришлого, чем обделит своего внука. – У него есть дела поважнее, чем ты. Пелей был только частью проблемы. Патрокла учили, как гражданина – воевать, судить о вещах отвлечённых и, в меру возможностей Фебодора – в отличие от Тиртея, тот не пытался учить думать, – убеждать. Будь у Патрокла земля, которая его прокормит, этого было бы достаточно. Но пришлому землю никто не даст. Могли бы, если бы Патрокл согласился служить Менесфию, но… раз Феникс больше десятка лет живёт у Пелея и следит за его хозяйством, до сих пор не имея собственного – это не тот случай. Дед Патрокла был горшечником. Патрокл был бы не против ручного труда, но горшки лепить – не такая уж и хорошая работа: ими заниматься может каждый, значит, много не выручишь. Патрокл не мечтал о богатстве, но понимал, что отец не молодеет, и раз уж он оказался во Фтии из-за него – он должен суметь прокормить их обоих. Чем заняться тогда? Этот вопрос Патрокл носил с собой, когда выходил гулять на агору и улочки близ неё. Его завораживали не прилавки, а иногда проходящие между ними женщины, несущие в поясных сумках пучки трав и выспрашивающие вино определённого вкуса и молоко козы с определённой шерстью. Патрокл подумал, что неплохо набиться к такой в ученики. Это было бы справедливо: он отнял жизнь у Клитонима, и меньшее, что он мог сделать – помогать людям свои жизни сохранять. Но травницы были ещё и повитухами, ведь в их помощи всех больше нуждались женщины и малые дети, а в родильном покое мужчине делать нечего. Не из-за скверны – не Патроклу её бояться. Но в таком уязвимом состоянии женщина явно захочет рядом ту, кто её поймёт, и кому не придётся объяснять, через что она проходит. – …а во Фтии нет врачей? – спросил Патрокл, когда в очередной раз принёс отцу яблок – мелких и кислых, как его мысли в последнее время. – Ну, Акесий божился, что учился в Эпидавре у Асклепиадов… – отец своё яблоко съел в два укуса, даже не поморщившись; сок тёк по бороде, в которой пробивалась седина, и он стёр его кулаком. – А тебе зачем? Ты плохо себя чувствуешь, или?.. – Да нет, – отмахнулся Патрокл. – Думаю, не нужен ли ему ученик. – Ученик, может, и нужен, но… фтийцы до жути суеверные. Ты не похож на потомка Аполлона, так что тебя не возьмут, чтобы его не гневить. А на учёбу в Эпидавросе… боюсь, тут даже Пелей не расплатится. – Вот как, – разочарование сдавило горло, но Патрокл вспомнил Фетиду, похитившую собственного сына средь бела дня; какое богам может быть дело до того, что люди болеют независимо от того, есть ли рядом потомок Аполлона или нет? Кони щипали траву. Раньше Пелей держал только вороных, но половина полегла от какой-то хвори прошлой осенью. Новых выбирали не по цвету, а по сложению, и так у них появились пара серых в яблоках и несколько караковых. На караковых смотреть приятнее всего: тёмная шкура светлела и золотились у ног, словно внутри них горел какой-то странный свет. – …у Гиппарха есть подмастерье? – Был, но перебрался в Иолк. – Надо спросить у него, – решился Патрокл: коней во Фтии много, и кому-нибудь Патрокл да понадобится. – Ну и правильно. Ремесло иметь всегда мудро, – отец улыбнулся. Потом он перевёл взгляд на своё стадо – и одна складка между косматых бровей сказала лучше всяких слов, насколько отцу всё осточертело. – Не век же нам жить на чужих подачках… Гиппарх показался Патроклу слишком низким для коновала, да и силачём не выглядел. Но Патрокл напомнил себе, что он пришёл не судить его, а напрашиваться в ученики. К тому же, если Гиппарха постоянно приглашали в конюшню царю, значит, в своём деле он был лучшим, как бы не выглядел. Когда Патрокл к нему подошёл, он сидел на срубе дерева у источника на заднем дворе и мыл инструменты, после чего раскладывал их на отрезе чистой некрашеной шерсти. – Добрый день, – Патрокл неловко прокашлялся. – Вы Гиппарх, верно? – На сегодня я кончил, и не проси… – Гиппарх поглядел на Патрокла через плечо; нос у него был горбатым и тяжёлым, как клюв хищной птицы. – А, Менетиев сынок. Чего хотел-то? – Отец сказал, что ваш ученик оставил вас и ушёл в Иолк, – Патрокл сцепил руки в замок за спиной и постарался говорить спокойно и твёрдо: фтийцы такое любили. – Я хотел бы занять его место. Может, я сумею облегчить вам работу… – Руки-то у тебя неплохие, но не думай о себе лишнего, – Гиппарх свернул ткань с инструментами и, перевязав её бечёвкой, сунул в заплечный мешок. – Вы в Опунте гарпий чаще видели, чем коней. Патрокл сначала хотел сказать, что уже пятый год стоит на колеснице и коней видел предостаточно, но передумал. Гиппарх ответил ему таким тоном, что ясно: переубеждать его – себе дороже. Это могло бы пошатнуть уверенность Патрокла, но, в глубине души, иного ответа он и не ждал. Люди всегда желчны к чужакам. С этим бессмысленно бороться. К этому надо привыкнуть. К тому же, раз во Фтии коней едва ли не больше, чем коз, то и на Гиппарх свет клином не сошёлся. А через Алкимедона проходило столько коней и колесничих, что он кого-то да посоветует. Об этом Патрокл и спросил его после очередного занятия. – …подожди, так у Гиппарх его последний ушёл, – Патрокл скрипнул зубами – не этого он ожидал. – И он у Пелея постоянно крутится. – Я уже спрашивал. Ему понравились мои руки, но не моё гражданство, – Патрокл криво улыбнулся: он не собирался жаловаться на чей-то отказ. Зачем позволять себя опечалить? Гиппарх ведь не оскорбил его. Он в своём праве – отвергнуть предложенное. – Да, руки у тебя лучше многих… – Алкимедон потёр подбородок. – Думаешь, справишься? – Не знаю, – не стал скрывать Патрокл. – Но я и не думал, что управлюсь с колесницей, пока вы меня не наставили. – Понятно, – Алкимедон кивнул – кажется, впервые Патрокл видел на его лице подобие улыбки тогда, когда поблизости не было Пизандра. – Надо поговорить с этим дураком, как увижусь. Может, он передумает… но особенно не надейся. Патрокл не знал, что именно сказал Алкимедон Гиппарху. Но когда он был на конюшнях – один из конюших захворал, и отец попросил почистить с ним денники, чтобы весь день не возится, – Гиппарх нашёл его сам. Патрокл, благо, уже заканчивал. Ему осталось самое простое и сложное одновременно – уговорить Ксанфа и Балия, решивших на сегодня запереться в деннике, выйти, чтобы сменить им ковры. – Что, проверяешь терпение титанов? – Гиппарх плечом оперся о сваю. Ксанф высунул голову из денника и тряхнул ей так, словно пытался хлестнуть коновала отросшей гривой, но не достал. – Видимо, – Патрокл привалил ковры, которые держал в руках, к стене. – Как будто им самим приятно стоять на старом пыльном тряпье… – Ты тоже насмотришься на неприятное, будь уверен, – ухмыльнулся Гиппарх. – Встречаемся на дворе завтра после полудня, осталась как раз пара, которых надо выхолостить. Вот сразу и посмотрим, сдюжишь ли ты.