Ревность богов

Есть вещи, от которых и лучшая перина не спасает. Патрокл не помнил, что именно в его сне было такой «вещью». Он только понял, что не спит, и его сердце снова колотится, и руки дрожат, и лицу жарко и влажно. В комнате темно, но светлее, чем ночью. Похоже, он застал рассвет. Патрокл сложил руки у рта и шумно в них выдохнул. Всё-таки люди врут, когда говорят, что богам достаточно одного очищения, чтобы простить преступника. Но, верно, «прощали» только полубогов. Для простых людей у них иная мерка. Патрокл видел чёрное у своих ногтей. Как от такого можно очистить?.. — Что, Эринии загрызли? Патрокл уставился в угол. Там, повернувшись к нему бледным, как кожа у вываренного кальмара, лицом, лежал этот Ахиллес. Который, конечно, прекрасно видел, какой Патрокл сейчас мокрый и жалкий. Боги, за что ему это всё, разве нельзя было обойтись одним изгнанием?.. — …разве ты не должен спать с матерью? — сказал Патрокл и натянул на себя одеяло. — Иди к ней. Или к кормилице. — Мама на ночь всегда запирается… — вполголоса сказал Ахиллес, но тут же добавил, повысив голос: — И вообще я не такой мелкий, чтобы с кем-то спать! — Раз ты такой самостоятельный, то что забыл в одной комнате со мной? — Да это ты пришёл непонятно откуда, — Ахиллес хлопнул ладонью по ковру. — Это моя комната. «Его комната», да… — Тогда почему мне царь ничего не сказал? — Потому что он старый дурак и ничего мне давать не хочет, — заявил Ахиллес с такой уверенностью, что это звучало смешно. — Эта комната стояла ненужная, как Менесфий и его мама убрались. Значит, теперь она моя. Патрокл шумно выдохнул сквозь нос и лёг на постель. Доказывать полуразумному мальчишке, который явно младше семи, что ему по возрасту положено спать у кого-то из воспитателей, он не собирался. Может, поэтому его лежанка и выглядела такой прохудившейся, что кто угодно другой отказался бы на ней спать. Утащил вещь, которую должны были порвать на тряпьё… только странно, что служанка, которая явно должна была заметить эту лежанку, не подождала Ахиллеса и не отвела его к кому нужно. Или, если с ним никак не справиться, не подложила ему хотя бы одеяло… …загадка этой лежанки занимала Патрокла тем больше, чем он не хотел думать об Эриниях. Патроклу стоило бы поспать. Если ему не сказали, во сколько подниматься, то разбудят сами. Но он не хотел закрывать глаза. Мысль о том, что он может снова увидеть Клитонима, заставляла его завернуться в одеяло с головой и держать глаза открытыми. Какой же он трус… — А Эринии страшные? — словно издеваясь над ним, спросил Ахиллес. — …ты думаешь, над этим можно шутить? — Патрокл открыл голову и, приподнявшись на локте, уставился на Ахиллеса. — Над этим нельзя шутить. — Мама говорит, что я могу стать воином. А воины убивают людей, — Ахиллес почесал голову; кажется, достал из волос какой-то сухой листок. — Если я им стану, за мной тоже придут Эринии. Патрокл задумался. Отец говорил, что убил нескольких колхов, когда был на Арго, но ничего про то, что его преследовали за это Эринии. Может, щадил Патрокла. А может, это потому что колхи напали первыми… вернее, это Ясон виноват, что убедил богов околдовать Медею, а колхи пытались забрать их царевну… но отец был непричастен, и боги должны были это увидеть, а не направить колхидские топоры на него… — …не должны, — всё-таки заключил Патрокл. — Наверное, на войне по-другому. Там и ты можешь убить, и тебя могут убить. А кто из вас двоих станет убийцей — решают боги. Не могут же они наказывать за то, что сами решили… — Вообще-то они любят это делать. А к тебе почему приходят Эринии? — Тебе не сказали? Странно: обычно домочадцев предупреждают, когда в доме принимают гостя даже на одну ночь, не говоря уж о том, что кто-то новый появляется на ближайшие годы… и странно, что на жертву Пелей позвал всю семью, кроме Фетиды и её сына. Фетида пришла так, что всем ясно: приглашение не нужно. Но младшего сына… обычно детям позволяют нести что-то важное, потому что боги могут быть к ним благосклонны. И даже если нет, жертву приносят на благо всей семьи. И разделить её должны все. Но Ахиллеса и на пир не позвали, и ничего от жертвенного мяса не предложили… …может, предложат потом. Но пока что от этих мыслей Патрокла пробрал холодок. Отец всегда говорил о Пелее как о человеке, чтящем обычаи. Но, когда дело дошло до его сына, он их переступил. Возможно, это и имела ввиду Фетида, когда говорила, что по-настоящему отец Пелея не знает. — Нет, — ответил Ахиллес. — Я… — Патрокл, хоть и корил себя за малодушие, так и не выдавил про Клитонима ни слова. — …не могу сейчас сказать. Когда-нибудь потом. Извини. — Ладно, — Ахиллес, похоже, не слишком обиделся. — Если они будут тебя доставать — вымажем потолок смолой. Они ведь от Урана появились, так что их тянет к небу… вот пусть прилипнут. Над богами смеяться не следует. Но Патрокл, почему-то представив этих крылатых охотниц, прилипших к потолку, не сдержал смешка. Пусть он так и не уснул, но смог унять трясущиеся руки и лежать с закрытыми глазами, не видя перед собой мертвецов. Да и после того, как Ахиллес сказал про эту смолу, бояться Эриний стало немного сложнее… вряд ли смола от них избавит. Но и вряд ли они по-настоящему преследуют Патрокла. Это не Эринии. Это тени в его голове. Безвредные. Нужные только для того, чтобы помнить. Будить Патрокла пришла не служанка, а сам царь. Пелей, держа в руках несколько сложенных хитонов, остановился в дверях. Он улыбался, но стоило ему увидеть свернувшегося на своей лежанке Ахиллеса, его улыбка превратилась в каменную маску. Патрокл поёжился. Сам Ахиллес как будто не замечал ни отцовского недовольства, ни самого отца. — Доброе утро, Менетид, — Пелей повернулся к нему. — Завтракать будем у моей дочери, Полидоры. Менетий ушёл в поле, так что я принёс тебе несколько вещей моего внука. Выбери, что тебе по вкусу. — …спасибо, — Патроклу приятна такая забота, но было в ней что-то не то: он не понимал, почему Пелей предлагает одежду только ему, когда прямо сейчас он видит родного сына, от хитона которого оторван кусок. — Вы не обязаны… — Я обязан и дружбе с твоим отцом, и самому себе. Тебя будут видеть с моим наследником, так что в наших общих интересах, чтобы ты выглядел достойно. Патрокл поднялся с постели и выбрал из предложенных хитонов тот, который показался ему самым простым. Они все были цветными, но этот был землисто-зелёного цвета с одной только яркой оранжевой полосой по краю. Похоже, жалобы торговцев на бедность Фтии царского дома не касались… пока Патрокл переодевался, он заметил, что Ахиллес перевалился через подоконник, хотя дверь была открыта. Потом они с Пелеем пошли по крытой галерее к выходу из дома. Пелей, коротко обернувшись на углу сада через плечо, спросил: — Мальчишка не мешал тебе спать? — Совсем нет, — Патрокл замотал головой. — Скажи, если он вернётся. Я отчаялся бороться с его непочтением к себе, но проявлять его к своим гостям не позволю. — Он ничего плохого не делал, — заверил его Патрокл. — Мне наоборот… легче, когда рядом есть кто-то. Правда, он отказался, когда я предложил ему поменяться постелями… и сказал, что давно здесь ночует, так что… может, стоит ему устроить постель получше? Я буду только рад соседу. — Я не собирался подкреплять его зловредных привычек, но в твоих словах есть разумное зерно. После того, что ты пережил, одиночество может быть губительно. Я позволю ему остаться. Если он начнёт доставлять неприятности — скажи об этом. По тому, каким холодным голосом Пелей это сказал, Патрокл понял: даже если Ахиллес что-то натворит, Пелей узнает это не от Патрокла. Им даже не пришлось пересекать улицу, чтобы добраться до дома женщины, о которой говорил Пелей. Это был особняк лишь немногим меньше того, каким владел царь, и явно новый. От царского дома его отделяла только стена. Полы, ведущие с улицы в двор, выложены мозаикой, изображающей голову Горгоны с разинутым ртом, из которого торчал красный, как огонёк, язык. В комнате с очагом стояла блестящая мебель, и белёные стены украшены зелёной полосой, внутри которой чёрным нарисованы ветки оливы. За низким столиком сидела женщина, которая вчера несла корзинку, и мальчик, волокший чёрного ягнёнка до Патрокла. Он смотрел на Патрокла исподлобья и как-то капризно скривил губу, словно не слишком рад его видеть. Патроклу это не понравилось так, что даже здороваться перехотелось. Но он заставил себя успокоиться и напомнил себе, что этому мальчишке — в отличие от Ахиллеса — прекрасно известно, почему Патрокл оказался во Фтии. Сам он тоже не был бы рад соседству с убийцей. — Здравствуй, отец, — женщина поднялась навстречу Пелею и поцеловала его в щёку. — Присаживайтесь, присаживайтесь… — А Бор?.. — Вернётся только к полудню, — женщина пожала плечами. Пелей ей кивнул. Он указал Патроклу на кресло. Оно явно дорогое: вместо деревянного сиденья в нём переплетены кожаные ремешки, и эта конструкция прикрыта подушкой. Настолько удобное, что от этого даже неуютно становится. Не такому человеку, как Патрокл, в нём сидеть… — Патрокл, это моя дочь — Полидора, и её сын — Менесфий, который примет Фтию после меня. — Для меня честь знать вас, — сказал Патрокл, вспомнив какой-то из эпосов, который они разбирали с Тиртеем. — Приятно познакомиться, — Полидора улыбнулась ему полными губами. — Отец часто принимает изгнанников, но ещё ни к кому он не был так расположен, как тебе и твоему отцу… расскажи о себе. Вероятно, ты делал какие-то успехи? Патрокл рассказал про то, сколько очков он обычно набирал в борьбе и какие места в беге занимал. В своём кругу он не стремился быть лучшим, но с борьбой это получалось само: может, природное сложение помогало, отец у него страшно высок и силён. В беге, правда, первых мест не занимал. Вторые и третьи — лучшее, на что Патрокл способен. — …неплохо, — кивнул Менесфий. — Но вряд ли ты лучше Евдора. — Вам с Евдором кровь богов помогает, — сказал Пелей слегка невнятно: жевал инжир. — Тебе будет полезнее видеть, что и простой человек может достичь сходных высот. Так ты не утратишь соревновательного духа и не забудешь смотреть на достоинства человека, а не только на его происхождение. Инжир, порезанный на половины, блестящий от сока, так и манил, но Патрокл и без того съел три штуки. Пусть тарелка всё ещё выглядела такой полной, будто Патрокл вовсе не ел, брать больше он опасался. Это могут счесть непочтительным. — А родители твои кто? — спросил Менесфий, словно не услышав деда. — И чем занимались? — Отец плавал на Арго, и… ну… — Патрокл развёл руками, — …гражданин Опунта. У нас поле было, и оно нас кормило. А мать была дочерью жрицы Деметры. Ей тоже выпадал жребий, но её давно нет. — А родители родителей? — …о чём я тебе говорил? — Пелей беззлобно усмехнулся. — Хочешь услышать, что Менетий — сын горшечника? А теперь услышь, что, пока мы стояли на Лемносе, он выудил сельдь настолько тяжёлую, что я её на суше поднять не сумел. И, когда нас преследовали колхи, не я спас Менетия от удара в спину, а он меня. Приобретать следует дружбу людей достойных, а не только лишь знатных. — Знаю я, — Менесфий сказал это так скомкано, словно пытался отмахнуться от слов деда. — Добро пожаловать во Фтию, Менетид. Хоть с тобой Фебодор жаловаться на мои «деревянные руки» перестанет…

* * *

Во Фтии мальчишкам давали деревянное оружие, не дожидаясь четырнадцати лет. Тренировками с оружием, а также гимнастикой, руководил Пизандр — кряжистый рыжеволосый мужчина со шрамом на щеке и такими развитыми ногами, что похожие разве что на афинской вазе увидишь. Он был улыбчивым. Смотрел на Патрокла так же, как на остальных подопечных. Их было совсем немного — всего шесть человек, считая Патрокла. Похоже, Пизандр учил не всех. И гонял он куда больше Протогена. Но ничего такого, с чем Патрокл не справился… …пока Пизандр не велел им зайти под колоннаду и не выбрать оружие себе по руке. Патрокла он остановил, уперев ладонь в грудь. — Ты ведь… не из Фессалии, да? — спросил он. — Из Локриды. Опунт, — ответил Патрокл; что-то щемящее чудилось ему в имени родного города. — Тогда тебе лучше отсидеться. Патрокл это и сделал бы. Но он посмотрел на Менесфия. Тот, размахивая обтёсанной палкой, заменяющей ему копьё, в шутку гонял мелкого мальчишку с пухлыми щеками и острым лисьим лицом. Другие тоже не особенно сопротивлялись, когда Менесфий скрещивал с ними копья. Если они и в обычной игре ему специально проигрывают, то что уж говорить об остальном… Патрокл взял палку со стойки. Тяжёлая. Он попытался её перехватить так же, как делал отец, но всё время чувствовал, что что-то неправильно — то одним концом управляться сложно, то другим. — Я правильно держу? — спросил Патрокл. — Правую руку на треть от края. В левой у тебя будет щит, так что не привыкай. И большой палец не отставляй, так только руку натрудишь, — Пизандр поставил ему руку в нужное положение и хмыкнул. — Не привык проигрывать, да? — Он тоже, — Патрокл концом копья указал на Менесфия. Правда, спесь с Патрокла сбило быстро. Конечно, ему, ни разу копья не державшему, досталось. И досталось тем сильнее, что здесь мальчишки явно были куда тренированнее, чем его бывшие товарищи. Патрокл даже не успевал понять, как именно его бьют, как схватка оканчивалась и очко отходило противнику. Только один мальчик, самый щуплый из группы, дал ему немного времени. Но и то в конце так саданул его между плечом и шеей, что дыхание спёрло. С мечами, правда, было проще: там много ума не надо. Но, когда перешли на мечи, Патрокл уже отчаялся учиться и надеялся только на то, чтобы быть не слишком избитым. Так проходили ранние занятия с Пизандром. Один день в неделю он вёл их в соседнее строение, похожее на вытянутый овал, один край которого отсекли прямой линией. Перед ним стояла деревянная статуя Посейдона на колеснице. Это место называли «ипподромом», и там их учили управляться с конями. Учил Алкимедон. Высокий и сухой, как щепа, он из-за чёрных волос и густых бровей был похож на угрюмую ночную птицу. В отличие от улыбчивого Пизандра, он был не так ласков. Когда Патрокла впервые подвели к колеснице, и лошадь, опустив морду — какие у них огромные морды, и зубы здоровые, как тёрки, — фыркнула на него, он отшатнулся. — Во Фтии даже годовалые девчонки коней не пугаются, — сказал Алкимедон, скрестив руки на груди. — На первый раз езжай с Менесфием. Но потом поблажек не жди. Менесфий… не помогал. Патрокл только и мог, что, наклонившись вперёд, держаться за переднюю — самую высокую — часть колесницы, пока тот, будто специально, гнал коней быстрее. Особенно плохо стало на повороте. Патрокл на мгновение почувствовал, что его руки оторвались от дерева, и вскрикнул в голос. Ипподром очищен от всех камней, но на такой скорости это ничего не решает. Если упадёт — разобьёт голову… вот Клитоним на полях асфоделей посмеётся, что его убийца кончил так же, как он… — Давайте, давайте! — Менесфий стегал коней бичом. — Быстрее, клячи! — Да куда же быстрее?! — завопил Патрокл. — Я бы показал, куда, будь кони нормальные! Но Алкимедон нам самых старых даёт!.. Патрокл подумал, что неплохо бы начать молиться Посейдону. Или его любимцы Патрокла точно погубят… К счастью, в следующие разы было легче. Отец посоветовал подкупать коней яблоками. Наверное, можно было обойтись и без этого. Алкимедон, похоже, давал Патроклу самых смирных лошадей: в его колеснице никто не нёс и не брыкался. Но Патрокл всё равно перед каждым походом на ипподром спрашивал у служанок Пелея несколько яблок. И в какой-то момент все окрестные кони начали тянуть к нему шеи, вымогая свою долю. Привыкнуть к колеснице было куда проще, чем к тому, что тебя вечно бьют палками. Стоило бы попросить поучиться у мальчишек, с которыми он занимался, но Патрокл так и не заставил себя с ними заговорить: они начнут спрашивать, откуда он и почему оказался во Фтии, а он не хотел об этом рассказывать. Не хотел, чтобы на него смотрели с презрением и страхом. Не знал, как убедить всех — и себя самого, — что это была просто ошибка, а не что-то внутри самого Патрокла. Просто так ведь убийцами не становятся. Короче говоря, Патроклу не оставалось ничего, кроме как обратиться к тому, кто уже знал: — Менесфий… — они шли из палестры в дом Полидоры, где их должен ждать Фебодор. — В Опунте учат обращаться с оружием только в четырнадцать, и… я ничего не умею. — Я не слепой, — хмыкнул Менесфий. — Сам заметил. — Тогда заметь, что мне нужна помощь, — Патрокл выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Покажи хоть как держать эти штуки правильно и самые простые удары. О большем я не прошу. — Ну не знаю… я человек занятой, Менетид. Бору иногда надо помогать с полями, у него столько батраков, что он один за всеми не уследит… да и дед тоже меня берёт на советы… знаешь, как выматывает этот совет стариков? После того, как послушаешь их галдёж, остаётся только лечь и лежать. — Ага, — Патрокл выдохнул через нос. — Только я тебя каждый вечер вижу в саду с костями. — Следишь за мной, Менетид? — Я не слепой. Тебя не заметить сложно. Менесфий тряхнул волосами и ускорился на пару шагов, чтобы сделать вид, будто идёт не с Патроклом. Отдыхал Патрокл на занятиях с кифаредом. Их вёл Фебодор — тот же человек, который играл на его очищении. В начале первого их занятия он попросил Патрокла сыграть что-нибудь, поправил ему руки, повздыхал, что «из вороны соловья не сделаешь» и принялся за Менесфия. К Менесфию он был куда строже. Менесфий, по словам Фебодора, должен сидеть строго определённым образом, ставить руки, как нужно, не опускать головы, когда поёт… и — что самое приятное — если сидеть тихо и не играть совсем уж плохо, Фебодор на Патрокла не отвлекался. В остальное время Патрокл предоставлен сам себе. В саду у Пелея собирались играть дети слуг и близ живущих граждан, но Патрокл держался подальше — не хотел расспросов. Отца, как ему объяснил Феникс — тщедушный человек с бегающими глазами, который следил за хозяйством Пелея, — отправляли пасти пелеевых коней, которые нужны всегда: их могли впрячь в колесницы царя и его семьи или принести в жертву. Обычно он уходил утром и возвращался к закату. Патрокл носил ему еду. Не потому что отец его просил, но… Когда Патрокл сидел под боком отца, и они оба жевали пшеничные лепёшки и смотрели, как вороные кони Пелея щипали траву и гонялись друг с другом, он чувствовал себя почти так же легко, как бывало дома. — Я попросил Менесфия научить меня хоть палки правильно держать, — начал говорить Патрокл, когда закончил есть и развалился на траве. — И что он? — Стал рассказывать, какой он занятой, — цыкнул Патрокл и заложил руки за голову. — Ладно бы просто «нет» сказал. Но врать зачем?.. — Цену себе набивает, — заключил отец. — Совсем не похож он на деда… может, попросишь кого-то ещё? Вряд ли все фтийцы такие. — …не знаю, — Патрокл поёжился. — Да и… ну… они ведь тоже ученики. Научат так, что хуже станет. Может, я лучше спрошу Пизандра, чтобы он позанимался со мной отдельно? — Только давай я сначала с ним поговорю сам. Всё-таки чужой город, и мы тут людей не знаем… — отец выдохнул и положил руку на лоб Патрокла. — Но ты всё-таки попробуй завести знакомцев. Когда-нибудь. — После того, что я сделал… — Патрокл закрыл глаза, и к горлу снова подступила горечь. — Не знаю. Лучше не надо… — Вот драться без присмотра точно не надо… — отец протяжно выдохнул. — Слушай, я… я твой отец, так что вижу в тебе только хорошее. Я верю, что ты — добрый человек, что бы не случилось. Не надо думать, что то… что случилось с Клитонимом — это всё, что ты есть. Если ты будешь убеждать себя, что ты злой от природы, то у тебя не останется сил быть другим. А чтобы быть другим, тебе надо перестать судить людей, как ты судил Клитонима. Что для этого нужно? Патрокл выдохнул. Начал перебирать всё, что приходит на ум: — Молитвы… наставления… дисциплина… — Люди, — просто ответил отец. — Для того, чтобы перестать судить людей, нужно их узнавать. Патрокл сел. Он видел, как отец смотрел куда-то на горизонт, где тянулись лесистые холмы и текла широкая лента Сперхия, и улыбался. — Пелей сказал, что ты попросил его оставить с тобой одного мальчика, хотя он самовольно тебя потревожил. Ты молодец, что учишься терпению. — …это Ахиллес, — Патроклу приятна отцовская похвала, но что-то невыносимо холодное чудилось в том, что Пелей так и не сказал отцу, кто это был. — Сын Пелея. И Фетиды, наверное… — …сын Фетиды, значит, — улыбка на лице отца погасла. — А я думал, почему у коней, которые никого с собой не терпят, детские игрушки в деннике… Ахиллес казался не человеком, а лесной кошкой, ночующим под крышей хлева. То он уходил, пока Патрокл не видел, то возвращался обратно. С другими детьми он не играл — только дрался и всегда старался сбежать, когда видел взрослых. После завтрака у Полидоры Патрокл стал есть с отцом и остальными поверенными Пелея и иногда видел Ахиллеса сидящим под боком у Феникса, который устало напоминал ему брать не только мясо и хоть иногда мыть руки. Судя по тому, что больше ни к кому Ахиллес не подходил, его воспитателем был Феникс. Но Феникса Патрокл видел и вне города. Иногда тот, когда царю срочно нужны были кони, приходил выбрать кого-то из отцовского стада, да и с отцом они как пастухи менялись. Патрокл знал только, что Ахиллес всё время спал у него: Пелей сдержал слово, и ему устроили нормальную постель. Правда, ковров под ней меньше, чем под патрокловой. Патрокл снял перины и попытался уравнять их, но оказалось, что ковров нечётное число. Патрокл отдал один Ахиллесу. Всё равно на таких плотных перинах разницу не заметишь. И, застав Ахиллеса в комнате — тот лежал поперёк своей постели, задрав ноги на стену, и тряс в воздухе веткой цветущей бузины, — Патрокл спросил, почему тот оставляет свои игрушки в деннике у коней. — А это не кони, — ответил Ахиллес. — Это титаны. Сыновья Зефира и Подарги… ну, или какой-то другой гарпии. Они только притворяются конями, чтобы их другие титаны не побили. Сначала Патрокл удивился тому, что у мальчика такое живое воображение. Потом подумал, что зря: раз уж Пелей — наверное, единственный из живущих — женат на богине, то такие кони-титаны вполне могут быть её приданым. — Как скажешь. Чего сюда не принесёшь? — Не хочу, — Ахиллес скрестил ноги, так и не убрав их со стены — на фоне её побелки пятки Ахиллеса казались почти чёрными. — Ксанфа и Балия все боятся. А если я принесу их сюда, Менесфий опять что-нибудь сломает. — «Опять»? — Он мою формингу сломал! — Ахиллес стукнул пяткой на стене; на ней остался тёмный след. — Я её под ясенем похоронил. Хочу туда вина плеснуть, чтобы помянуть, но мне даже Феникс не даёт. Не то чтобы Патроклу нравился Менесфий. Но одно дело, когда человек просто заносчивый. Другое — когда специально ломает игрушки у ребёнка. Причём зная, что его отец — это твой дед, и твой дед куда больше расположен к тебе… …в общем, это уже было откровенно плохо. Не хуже того, что сделал Патрокл с Клитонимом. Но всё ещё плохо. Достаточно плохо, чтобы Патрокл, когда они в очередной раз шли из Палестры к Фебодору, спросил: — Ты… правда сломал формингу Ахиллеса? — Ну как «сломал», — Менесфий пожал плечами; лицо выражало не раскаяние, а, скорее, удивление, что кто-то про это вспомнил. — Мы дрались, мальчонка закрылся ей, я ударил. Вот и всё. — Тогда почему ты не сказал? Не извинился? — Вот ещё, — фыркнул Менесфий. — Поменьше слушай этого сумасшедшего… если он захочет на тебя наброситься — он найдёт повод. Даже если его надо выдумать. На время занятий Фебодор давал Патроклу лиру. Патрокл не забирал её: понимал, что свободное время займёт чем угодно, кроме музыки. Потому он состроил удивлённое лицо, когда Патрокл попросил «одолжить» инструмент. Но, к счастью, разрешил. На следующее утро Патрокл отдал Ахиллесу лиру. — Вот… я её у Фебодора одолжил, так что будь с ней аккуратнее, — попросил Патрокл. — Пользуйся сколько хочешь. Откуда у Ахиллеса столько терпения, чтобы бренчать на этой лире по полдня — Патрокл не знал. Но «бренчал» он немногим хуже Менесфия и — уж точно — куда лучше самого Патрокла. И играл он настолько неплохо, что Фебодор как-то заметил, что у Патрокла, когда он играл для себя, получалось куда лучше, чем под его присмотром. — Это не я, — сразу сказал Патрокл. — Это Ахиллес. — …да? — Фебодор потёр бороду, завитую в кольца; Патрокл краем глаза заметил, как Менесфий напряг плечи, стоило только услышать про Ахиллеса. — Вот от кого не ждал… дадут боги, и из него выйдет толк. С Пизандром они шли разговаривать вдвоём с отцом. Работа у Пелея оставляла ему совсем немного на то, чтобы осмотреть город, поэтому вёл Патрокл. К вечеру, так же, как в Опунте, все детские занятия в палестре кончались и там соревновались взрослые мужчины. Тем не менее, Пизандра там обычно не было. Он в это время уходил на ипподром, где смотрел с трибуны, как Алкимедон гонит колесницу. Вороные кони Алкимедона неслись так быстро, что Патрокл едва разбирал, как они двигают ногами. Отец спустился по рядам каменных сидений к Пизандру и сел рядом, уперев локти в колени. — Менетий, да? — Пизандр первый повернулся к отцу, но Патрокл видел, что взглядом он нет-нет, да соскальзывал на Алкимедона. — Пизандр Мемалид. Рад знакомству. — Взаимно, — отец улыбнулся, но из-за отросшей бороды этого было почти не видно. — Пелей говорил о тебе много хорошего. Ну, как Патрокл? — …лучше, чем я ожидал, — Патрокл не считал себя гордецом, но почему-то после того, как в Опунте Протогон говорил о нём не иначе как об «одном из лучших», это пизандрово «лучше, чем я ожидал» казалось пощёчиной. — И сильный, и ловкий. Если не забросит, то может стать очень недурным копейщиком. Но видно, что у вас в Опунте начинают позже. — Вот да, а я сам со времён Колхиды много растерял… — отец поскрёб ногтями затылок. — В общем, к кому посоветуешь обратиться, чтобы Патрокла натаскали? — Можешь к Фукидиду, можешь к Астеросу, они оба в палестре занятия ведут, может, найдут время для частных. Или к Эпаминонду… хотя нет, к нему лучше не надо, он из тех фтийцев, которые пришлых не любят, только всю охоту заниматься отобьёт… или я могу взять. По вечерам. — И многих ты так берёшь? — Разве что пришлых и тех, кому с другими мальчишками делать нечего. После Алкима опять никого. — Ага… и сколько берёшь? — В вашем случае — сколько Пелей заплатит, — Пизандр хмыкнул и похлопал отца по плечу. — Этим вообще голову не забивай. Пелей всё устроил — пусть сам и платит. Да и мы с Алкимедоном не обеднеем в любом случае. Не веришь мне — спроси у Идии из красильной мастерской. Патрокл с прищуром посмотрел на Пизнадра. Потом — на Алкимедона, что спустился с колесницы и, пока коней распрягали, гладил их морды. Они были не похожи на родственников. А друзья обычно не говорят так, будто живут вскладчину, и благосостояние одного зависит от другого… — …что ты на меня так смотришь? — Пизандр фыркнул и сцепил руки в замок. — Я что, похож на афинянина? — И в мыслях не было тебя оскорблять. Не бери на свой счёт. Просто, ну… незнакомое место, и не знаешь, кому доверять, — отец стал щёлкать пальцами. — Я только за него волнуюсь. — Могу понять. Мы, мирмидонцы, тоже здесь пришлые, а чужакам нигде защиты нет… говорю же — поспрашивай у Идии из красильной мастерской. Или у Агаклея, если в городе застанешь. Он в торговцы подался, его теперь не поймаешь. — Спасибо, что выслушал. Мы ещё немного подумаем и решим, если ты готов ждать, — отец поднялся на ноги. — Ждать я мастер, это да… Патрокл скажет, как решите, — и Пизандр спрыгнул с сидений на песок ипподрома, чтобы широким шагом направиться к Алкимедону. Отец всё-таки поспрашивал и сказал Патроклу, что согласен, чтобы его тренировал Пизандр. Пизандр сказал приходить в его дом по вечерам дней, когда они занимались в ипподроме. От окрестных домов его отличала конюшня прямо в пристройке — во Фтии, как замечал Патрокл, почти все держали одного-двух коней, но редко больше — и колесничная мастерская по соседству. Патрокл стучал в дверь, отгораживающую двор от улицы, неуверенно. Открыл не Пизандр. Открыл Алкимедон. — Э-э… добрый вечер, — на мгновение Патрокл растерялся: пусть Алкимедон прекратил цепляться к нему после первых трёх занятий, память о его недобром взгляде осталась. — Пизандр говорил прийти сюда. Может, это какая-то ошибка… — Ошибка тут только то, что его твой отец проверял как невесту, — Алкимедон цыкнул и пропустил его во двор. — Пизандр! Твой локр наконец-то созрел. Патрокл не понял, при чём тут то, что они с отцом из Локриды. Пизандр, даже если и недоволен подозрениями отца, принял его учтиво. На первый раз он дал ему подержать настоящее, знавшее бои оружие, показал, как держать его, и заменил его на муляжи. С муляжами Пизандр стал показывать ему удары — и то, как их наносить, и то, как правильно от них уклоняться. На первый раз у Патрокла, непривычного к оружию, шла кругом голова. Пизандр сказал, что так у всех происходит, и посоветовал найти кого-нибудь для самостоятельных тренировок. Этого Патрокл и боялся. Менесфий ему уже отказал. Просить других мальчишек он не смел — слова застревали в горле от мысли, что придётся объяснять, почему он оказался во Фтии. Но ведь говорят: если человеку чему-то надо учиться, то полубогу это дано от природы. В общем, Патрокл не нашёл ничего лучше, кроме как выпросить у отца две жерди — их на конюшне иногда заменяли, и старые обычно ломали на растопку — и, когда Ахиллес снова играл на его лире, кашлянуть у него над ухом. — Мне нужно с кем-то позаниматься, — сказал Патрокл, сев рядом с ним на корточки. — Хочешь, я покажу, как правильно бить, и ты будешь бить меня, а я — отбиваться? — Да я тебя и без палок побью… — Ахиллес, пусть и выглядел хрупким и слишком маленьким для своего возраста, говорил правду: в драке он был страшен, и даже мальчишки вдвое крупнее получали от него синяки. — Давай всё-таки попробуем с палками, — Патрокл улыбнулся Ахиллесу и потрепал его по щеке. — Вдруг тебе понравится. А если нет, то… ну, вернёшься к лире. Я не обижусь. Детям вроде бы нравится, когда их треплют по щекам. Но Ахиллес на это скорчил странное лицо — такое, словно ему больно. Но будь ему больно по-настоящему, он бы попытался отстраниться, а не смотрел на Патрокла огромными, словно два моря, глазами. — Я… сделал что-то не так? — Патрокл отнял руку, но Ахиллес вдруг боднул его головой. — Давай свою палку, — Ахиллес вскочил на ноги и схватил у Патрокла одну из жердей. Так они и учились: Патрокл показывал Ахиллесу всё, чему его учил Пизандр, и потом защищался от него. Это оказалось куда сложнее, чем думал Патрокл. Ахиллес не совсем понимал, как надо управляться с «оружием», но был до ужаса силён и быстр. Не как человек, а как лев. Или какой-нибудь другой хищник. Всё одно — налетает, стоит тебе чуть-чуть замешкаться, и всё кончено. После Ахиллеса другие мальчишки в палестре перестали казаться угрозой. Больше Патрокла до синяков не били. Но в бою мало защищаться — надо ещё и бить в ответ. Вот с этим у Патрокла проблемы. Тренироваться на Ахиллесе он не мог — он просто не мог ударить мальчика шести лет, хотя понимал, что этот мальчик может его опрокинуть и избить так, что Лаю и не снилось. Приходилось в палестре угадывать налету, что нужно делать. Или на Пизандре, но это уже совсем отчаянный шаг: Патрокл знал, что его не победить. Время шло. Подсечки, косые удары, когда настаёт время отбросить копьё и бить мечом — всё это стиралось из головы Патрокла и впечатывалось в его тело. Порой было страшно. Страшно не столько проиграть, сколько повторить то, что он — хотел он того или нет, это неважно — сделал с Клитонимом. Из-за этого страха Патрокл обычно проигрывал. Не так жутко, как в начале занятий, но проигрыш есть проигрыш, и в нём приятного мало. С другой стороны, в палестре никто не умирал. С другой стороны, будь драки действительно так опасны, то никто бы не позволял ими заниматься. С другой стороны, разве то, что он теперь вернётся в Опунт — не достаточное наказание? И если он продолжит всё время проигрывать, то Пелей поймёт, что принял в свой дом недостойного. А меньшее, чем Патрокл мог отплатить за его доброту — быть достойным. К тому же, даже если Патрокл и может опять кого-то убить, то явно не Менесфия. Патрокл ведь обычный человек, а Менесфий — как он любит хвалиться — полубог; сын речного бога Сперхия. И Патрокл не помнил ни одной истории, в которой полубог бы погибал от руки простого смертного. Удар. Другой. Дерево муляжей трещало так, будто хотело расщепиться. Менесфий рычал, как зверь, и сверкал глазами, осыпая Патрокла градом ударов. Но тот был твёрд, как в своё время отец. Не отступал ни на шаг. И, когда Менесфий ослабил напор и открылся для удара, отправил его наземь удачной подсечкой и приставил конец палки к его шее. — Всё, всё, успокоились! — Пизандр захлопал в ладоши, принуждая их разойтись. — Очко Патроклу. «Очко Патроклу». Как же давно он не чувствовал радостного трепета от этих слов. Вскоре после этого, когда Патрокл в очередной раз пришёл к Пизандру, тот не велел брать палки и выходить на середину двора. Да и выходить было некуда. Столик и кресла, которые на время занятий сдвигали к стене, стояли на своём месте. На столике в плоскодонной вазе, на дне которой Патрокл угадывал нарисованную квадригу, лежал подсушенный на солнце инжир и кружки козьего сыра. Пизандр кивнул ему на кресло. Патрокл сел. — А как же… — Патрокл не уверен, что ему — в сущности, за уроки ничего не платившему — прилично задавать вопросы. — Считай, сегодня я твой кифаред. Музыкой мучить не буду, но поговорить надо. Пизандр тоже сел и сдвинул кресло, чтобы не быть напротив Патрокла. У стены стояло третье. Наверное, для Алкимедона. — Ну что, понравилось, каким надутым Менесфий ходил? — спросил Пизандр с усмешкой. — Я этих мальчишек три года веду, и за все три года никто его не опрокидывал. — Я просто учусь, — Патрокл пожал плечами и посмотрел на край стены, над которым нависали ветки из соседского сада. Судя по тому, что ветки то опускались вверх, то поднимались, это деревце кто-то объедал, но кто — из-за стены не видно. — Мне повезло. В другой раз — не повезёт… — Не прибедняйся. Состязание закаляет характер, а с этим у Менесфия туго. Ему от одной породы дано слишком много. И от отцовской, и от дедовой… — Пизандр вздохнул. — В общем, если ты делаешь что-то выдающееся — не вредно гордиться и делом, и немножко собой. Патрокл вздохнул. Отрешённо подумал, что из-за этой гордости он и поднял руку на Клитонима. — К тому же, другие сами решают, гордишься ли ты собой или нет… короче говоря, мне тебя больше учить нечему. С остальными ты теперь на равных, и, уж прости, дальше вести тебя одного я не буду. Не потому что не хочу, но… — Я и не надеялся, — вздохнул Патрокл и подпер щёку ладонью. — Вы и так много для нас с отцом сделали… — Да не в деньгах дело, — цыкнул Пизандр. — Дело в том, что я этим испорчу и тебя, и остальных. Знаешь, в чём твоя главная трудность? Патрокл посмотрел на Пизандра. Всмотрелся ему в глаза — карие, но с как будто бы медными жилками, из-за которых они казались рыжеватыми. Патрокл пытался понять, знает ли он, почему именно Патрокл во Фтии. Или думает, что он просто сын друга Пелея, и ничего за его внезапным появлением не стоит… — В том, что… э… я не отсюда? — Патрокл, не желая открывать правду, попытался угадать, о чём думает Пизандр. — Как и каждый мирмидонец в этом городе, — отмахнулся Пизандр. — Дело в том, что ты хорош. А это всегда вызывает зависть. Если ты будешь отгораживаться от остальных, то они будут винить тебя за всё на свете, чтобы эту зависть не чувствовать. А если будешь приветлив — то и к тебе отнесутся с добротой тем большей, чем сильнее хотят свою зависть задавить… думаю, ты и сам таких мальчишек видел. С ними либо хочется дружить, чтобы погреться рядом, как ящерица на камне… либо дать в лицо, как только он в палестру зайдёт. Сам Патрокл не помнил, чтобы он подобное чувствовал. Он старался быть приветливым со всеми. Но ему легко говорить — он-то всегда был в борьбе одним из первых. А вот Клитоним, которому первые места никогда не доставались, и который бросался на Лая всякий раз, когда он того видел… да. Теперь Патрокл понимал, о чём говорит Пизандр. — В общем, будь чуть приветливее с остальными. Никто не говорит торчать тебе с ними всё время, или делиться своими секретами… но хоть иногда выбираться, чтобы за своего сойти, тебе не помешает. Патрокл не хотел этим заниматься. Он представлял, что одно оброненное слово — и от него начнут отворачиваться, как, конечно, отвернутся любые люди, узнав, что всё это время рядом с ними был убийца. Это пугало. Настолько, что казалось, будто отвернуться первым — единственное, что может сделать Патрокл, чтобы всего этого избежать. Но с другой стороны, раз и отец, и Пизандр говорят об одном и том же… наверное, это значит, что ему и правда надо с этим что-то делать. Пока что Патроклу показалось лучшим держаться рядом с Менесфием. Когда он приходил играть в сад Пелея с другими, все смотрели на него. Патрокла рядом с ним почти не замечали, и это давало ему улизнуть, когда кто-то доставал кости. В тот раз уходить не пришлось: играли в пять камней. В «пяти камнях» Патрокл не был хорош, так что свой ход передавал быстро. Хорош был только Евдор. Он не только поднял все свои камни, но и стал жонглировать всеми пятью сразу, да так, что ни одного не уронил. Кто-то ему захлопал, и Патрокл присоединился. Менесфий только упёр руки в бока и сказал: — Хватит развлекаться. Передавай уже ход. — А ты меня заставь! — Евдор криво улыбнулся и, не прекращая подбрасывать камешки, стал отходить от Менесфия… …пока не зацепился за торчащую из кустов жердь ногой и не упал, растеряв все камни. Менесфий, вздохнув что-то вроде: «Я же говорил», подошёл к Евдору и поставил его на ноги. Тот, шипя сквозь зубы, потирал ушибленные колени. — Это ещё что за дрянь? — Менесфий носком сандалии подцепил жердь. — Сам ты дрянь! А это — копьё, — жердь втянули обратно; Ахиллес выскочил из кустов и направил конец жерди на Менесфия держа её так же, как показывал Патрокл. — Копьё, значит? — усмехнулся Менесфий. Остальные дети, словно почуяв что-то недоброе, отошли подальше. Патрокл остался стоять на прежнем месте, не зная, стоит ли их разнять или нет. — И кто же тебе соврал, что ты можешь стать воином? — продолжил Менесфий, нагнувшись над Ахиллесом, рядом с ним казавшимся совсем низкорослым. — А ты проверь! — Ахиллес смахнул спутанные волосы с лица. — Спорим, что ты меня этой жердью ни разу не ударишь? — Спорим, что ты сейчас побежишь плакаться мамочке! Кто-то из детей шепнул, что надо звать Пелея. От первой пары выпадов Менесфий уклонился. Но затем Ахиллес шлёпнул его по руке и тут же так быстро ударил его острым концом в колено, что Менесфий вскрикнул и, попытавшись отойти, запутался в своих же ногах и упал на спину. Ахиллес хлестнул его жердью по щеке так, что тот взвыл. — Ахиллес! — Патрокл бросился к нему и, схватив его поперёк талии, попытался оттащить от Менесфия. — Пусти! — и Ахиллес ударил ему в живот локтем с такой силой, что весь воздух вышибло из лёгких… Патрокл не знал, каким чудом не выпустил его. — Да ни за что!.. — Что здесь происходит?! — окрик Пелея заставил остальных детей броситься врассыпную — остались только дети тех, кто во дворце служил, и почему-то Евдор. Ахиллес перестал барахтаться. Патрокл одной рукой потрогал место удара — да, болит; точно синяк останется, и немаленький, — а второй держал Ахиллеса за плечо. Менесфий поднялся на ноги. Он прикрыл ладонью место удара, но Патрокл видел, что ссадина кровила. Глаза у него были влажные, но, когда Пелей встал между ними, Патрокл увидел, как Менесфий улыбнулся ему в спину. Как будто прекрасно знал, что будет, и радовался этому. Пелей повернулся к внуку. Он не мог не заметить кровь. — Кто это сделал? — по тому, как голос Пелея дрогнул, Патрокл понял: ничего хорошего Ахиллеса не ждёт. — Зерёныш. Кто же ещё, — ответил Менесфий. — …видят боги, я был к тебе терпелив, — Пелей повернулся к ним с Ахиллесом; из-за нахмуренных бровей его глаза стали узкими, как щёлки. — Я закрывал глаза на твою неблагодарность и животную злобу. И чем ты мне платишь? Увечишь своего будущего царя, нападая на него безоружного? Хочешь сказать, боги мне солгали, когда обещали мне сына, превосходящего меня, как герой? — У чудовищ, которых герои бьют, оружия тоже нет, — буркнул Ахиллес. Он смотрел на отца сухо и злобно, и ничто в его лице не выдавало того, что он заплачет. Патрокла это удивило. В возрасте Ахиллеса он плакал и тогда, когда отец злился на него гораздо меньше, чем сейчас Пелей… — Чудовище в этой семье только одно, и оно передо мной! — от крика Пелея птицы, сидевшие на скатах крыш, взметнулись в воздух. Ахиллес молча опустил голову. Патрокл смотрел на ссадину Менесфия — на самом деле не очень-то большую ссадину, в палестре бывало куда хуже. И думал: а стоит ли она того, чтобы кто-то называл своего ребёнка чудовищем? И думал: кто вообще в здравом уме называет своего ребёнка чудовищем? Патрокл этого заслуживал куда сильнее. Но к нему все были добры. В отличие от Клитонима, к которому не был добр даже его отец. — …это моя вина, — решился Патрокл: что бы Пелей не хотел сделать с Ахиллесом, он заслужил этого больше. — Накажите меня вместо Ахиллеса. А вот когда Пелей смотрел на Патрокла, его взгляд мгновенно смягчился. Он опустил плечи, будто бы устыдился. — Разве твоя рука держала палку? — спросил Пелей. — Нет. Но я научил Ахиллеса её держать, — продолжил Патрокл. — Я ему помог. Накажите меня. — Я тешу себя надеждой, что правлю справедливо. И нет справедливости в том, чтобы карать того, чьи руки чисты. — Несправедливо, — согласился Патрокл. Он понимал, что собирается сказать глупость. Сердце колотилось, но и вполовину не так сильно, как когда его преследовали Эринии — значит, за себя можно не волноваться. Лучше бы волноваться о мальчике, чью холодную ладошку он сжимает в своей. — А ещё несправедливо, что ваш сын одет в обноски, хранит игрушки в конюшне и не получил постели, — на одном дыхании выпалил Патрокл. — И раз уж нигде нет справедливости… я лучше сделаю доброе для того, кому добра не дождаться. Лицо Пелея закаменело. Он положил руку ему на плечо, но в этом прикосновении не было и следа того принятия, которое Патрокл получил на очищении. Рука тяжёлая. Согнутая в судороге, как будто Пелей готовил удар. — Менетид, — как будто Пелею нужно напоминать, кто отец Патрокла… — Я безмерно уважаю твоего отца, и только ради этого уважения оставлю вашу выходку без последствий. Но учти: в моём доме каждый получает то, что заслуживает. Если поддашься дурному влиянию — ты исключением не будешь. Патрокл промолчал. Благодарить Пелея за такую… подачку, которая на зубах отдаёт пеплом, не хотелось. Дальше спорить — тоже. Поэтому Патрокл только кивнул и потянул Ахиллеса за собой, в их комнату. Жердь так и оставили лежать в саду. В комнате Ахиллес сгрудился в углу, уперев лицо в колени и прикрыв голову руками. К лире он не притронулся. Когда Патрокл спросил, пойдёт ли он ужинать, издал какой-то странный горловой звук, который Патрокл посчитал за «нет». Патрокл взял для него несколько вяленых инжиров и сосуд с молоком. Пришёл в себя он позже. Съел один инжир, выпил молоко так, что вокруг рта белое пятно осталось, и стёр его краем собственного хитона. — Зачем? — спросил Ахиллес осипшим голосом. — Я не просил. Не надо было лезть. — Не просил, — Патрокл сел с ним рядом, тоже притянув колени к себе. — Может, и правда было не надо. Сказать? Не сказать? Какая разница. После сегодняшнего ему надо бояться не убийства, от которого его уже очистили, а Пелея. — Но… знаешь, я уже видел… мальчика, похожего на тебя. — Врёшь, — глухо сказал Ахиллес. — На меня никто не похож. — Он не был полубогом. Он просто… был несчастным, — Патрокл вздохнул и положил подбородок на колени; грудь стало отчего-то давить. — Его мать сбежала, а отец… ну, из-за отца он иногда приходил в наш дом посреди ночи. Чтобы не ночевать рядом с ним. Он тоже никого к себе не подпускал и дрался со всеми. Я думал, это потому что он злой от природы. Не понимал, что… он просто повторяет то, чему его учили. — И с тобой тоже дрался? — Да. Но один раз, — глаза жгло, Патрокл с силой провёл по ним кулаком. — Мы играли в кости, он сказал несправедливую вещь… которую в Опунте думали все… но я всё равно разозлился. И мы подрались. И я… ударил его головой об камень… и убил его. Дышать стало трудно. Из груди вырвался всхлип. Патрокл вдруг понял, что за всё то время, что прошло со смерти Клитонима, так и не оплакал его. Какое он право имел его оплакивать? Никакого. Но Патрокл очень сомневался, что Амфидамас будет плакать. Придётся тени Клитонима довольствоваться им… Ахиллес вдруг положил ладонь ему на голову. Патрокл воспринял это как приглашение и обнял его. Ахиллес задушено пискнул и замер, но не пытался отстраниться, пока Патрокла не отпустило. Тот шумно выдохнул через нос. Погладил Ахиллеса по волосам и подумал, что если бы кто-то вымыл и расчесал эти волосы, то они были бы наощупь мягкие и тонкие, как хорошо выделанная шерсть. — Вот поэтому мы с отцом и ушли из Опунта, — сказал Патрокл, всё ещё поглаживая Ахиллеса — тот, пусть и смотрел на него расширившимися от удивления глазами, вроде был не против. — И поэтому я видел Эриний. И вступился я затем, чтобы у тебя кто-то был. Из-за меня Клитоним умер совсем одиноким, когда его даже друг предал… я не хочу, чтобы такое случилось опять. И… я пойму, если ты теперь не захочешь со мной жить… или разговаривать. — …да не хочу я уходить, — Ахиллес шумно всхлипнул и ткнулся лицом в плечо Патрокла. — И… это… можешь поделать ещё с моей головой? — Хорошо. Сколько хочешь. Патрокл продолжил гладить Ахиллеса по волосам. И отчего-то не сдержал смешка: мысль о то, что кто-то может не знать, как называются «поглаживания», была до того грустной, что казалась нелепой.