Ревность богов

Двор казался незнакомым. Ветки земляничника крутились вокруг ствола, словно стая ворон. Земля убегала из-под ног на каждом шагу. И воздух как будто стоячий, хотя глазами он видел, что листья колышутся, и развешенные для сушки одежды тоже. Как будто боги ветра, увидев, что наделал Патрокл, отказались дуть для него. Он замер перед домом. Дверь закрыта, и он хотел её открыть, но, когда потянулся, увидел, что рука у него в красном — щупал Клитонима. Как можно такими руками трогать дверь отцовского дома? Да и как можно переступить его порог? Но если не переступать, то куда идти?.. — Патрокл? — Ксения вышла из пристройки, держа в руках небольшой кувшинчик с водой. — Где ты так испачкался… давай смоем это. — Н-не… — голос дрожал и прерывался; горло пересохло так сильно, что слова его резали, как если бы Патрокл проглотил осколок кости. — Н-не надо… Она захотела к нему подойти. Патрокл обхватил себя руками и отступил. Голова такая пустая, словно её выпотрошили. Но Патрокл всё-таки помнил, что к убийцам лучше не подходить. Они прокляты. Но он ведь не хотел, чтобы так вышло… — Боги милостивые… Менетий! — Ксения, поставив сосуд наземь, держась руками — такими же тонкими, как были у Клитонима — за косяк, сунулась в дом. — Менетий! Тут с Патроклом что-то не то! Патрокл хотел сказать, что не надо сюда отца, но из горла вырвался только какой-то писк. Он сел под стеной. Всё тело тряслось так сильно, что Патрокл даже не мог ничего ясно увидеть. Перед глазами было только пятно на руке, и на плече… а как глаза закроешь — появляется Клитоним, растянутый на траве, и кровь под ним, и пена на его тонких, как у жабы, губах… Он не хотел, чтобы так вышло. Он хотел только проучить его. Заставит взять ложь обратно. Патрокл был прав! Боги ненавидят неправду и несправедливость. Но тогда почему… почему его колотит так сильно, будто его тень решила оторваться от тела до срока? — Так… — отец, будто не видя крови мертвеца, взял его за плечи. — Патрокл? Ты меня слышишь? Патрокл заставил себя открыть глаза. Отец стоял перед ним на коленях. Его лицо казалось спокойным, но было в нём что-то тревожное. Как будто он уже знал, что всё не так, как должно быть… что он натворил… Отец смотрел и смотрел. Патрокл, едва совладав с собственной дрожью, заставил себя кивнуть. — Можешь говорить? — спросил отец. — Д-д… — Патрокл сделал резкий выдох. — Да… не знаю… — Что случилось? — М-мы… — Патрокл снова закрыл глаза — лучше уж снова увидеть Клитонима, чем отвращение отца. — Мы пошли играть в кости… н-ну, за город, ты з-знаешь… и-и… сначала мы были вп-пятером… — Я понимаю, — кивнул отец. — Вы часто так делаете. Но что-то пошло не так, верно? — Клит-тоним начал всех задирать, и они ушли… и остались мы вдвоём… и он оск-корбил тебя, и… мы подрались… но… но… он ударился головой о камень, и-и… Договорить Патрокл просто не смог. Но, судя по протяжному выдоху отца, он уже и так понял. Он всё понял. Понял, может быть, больше, чем сам Патрокл. — …понятно, — сказал он так тяжело, что у Патрокла сердце упало куда-то в живот, но рук всё-таки не убрал. — Его тело лежит там же? — Д-да… я п-правда не хотел… — Ещё бы ты хотел… — отец тяжело вздохнул — никогда Патрокл не слышал такого тяжёлого вздоха. — Не думай пока об этом. Поговорим, когда ты придёшь в себя. Пока что помой руки и отдохни. Я придумаю, что делать. Ты понял меня? Патрокл кивнул. Отец поставил его на ноги и сам полил ему водой на ладони. Вода стекала розоватой, но её было недостаточно — у ногтей кровь успела засохнуть, так просто не отойдёт. Во рту стало кисло. Патрокл опустил голову и шумно сглотнул. — Ты как? Не тошнит? — когда Патрокл хотел поднять голову, отец придержал его ладонью. — Нет… вроде бы… — Как скажешь, — отец убрал ладонь. — Когда я своему первому колху голову разбил, я ужина лишился!.. Ксения, принеси ребёнку воды, а потом беги к Иксии. Скажи, чтобы бросала всё и шла сюда… и без Ксантавра, Зевса ради! Ксения скрылась в пристройке, сунула Патроклу чашку с водой и, даже не попрощавшись и не закрыв волосы, выбежала за ворота. Патрокл выпил. Отец тоже ушёл. Сказал что-то про стражу, но Патрокл, пусть и слушал, толком не слышал. Он, осушив чашку, отнёс её и кувшинчик к остальной утвари, а затем поднялся в свою комнату. Хотелось лечь на кровать, но что-то Патрокла остановило. Он лёг на ковёр, смотря в потолок. Дрожь унялась, но правая нога и руки всё равно, стоит только привыкнуть, начинали стучать по полу. Вот оно — безумие, которое Эринии на убийц насылают… Но он правда не хотел. Они же столько раз дрались — и в палестре, и вне палестры, и всегда кончалось такими мелкими синяками, что даже взрослым рассказывать не о чем. И Клитоним дрался со всеми, и с Патроклом тоже, но ничего они друг другу не делали… что сейчас-то случилось? Почему он умер? Да и умер ли? Может, это Патроклу показалось. Может, просто по шее неудачно заехал. Отец сейчас скажет страже, а они найдут его и поймут, что он просто неудачно кожу рассёк, и поднимут его на ноги… и Патрокл извинится перед ним и поклянётся, что больше никогда и ни за что не будет с ним груб, и Клитоним подуется пару дней, но потом извинения примет, как и всегда… Патрокл закрыл глаза. Перед ними снова вспыхнуло лицо Клитонима с пеной на жабьих губах. Патрокл не был дураком и понимал, что если уж пошла пена — это не шея рассечена… Патрокл снова почувствовал, что ему трудно дышать. Он повернулся на бок, притянул колени к груди и обхватил лицо руками. Слёз не было. Он опять дрожал. Он не знал, что с собой делать — и это пугало едва ли не сильнее, чем Эринии, которые точно идут за ним. Он не знал, сколько так пролежал, пока дрожь не убралась в одни кисти. Патрокл вспомнил, что отец хотел с ним поговорить, и поэтому пошёл вниз. Что бы ни сказал отец — Патрокл это заслужил. Да и что он такого страшного скажет? Что вообще может быть страшнее, чем мёртвый Клитоним? Ничего. В этом Патрокл уверен. Он спустился. В большой комнате с обложенным красивым камнем очагом, где собирали гостей и ужинали в праздники, в кресле сидела Иксия, мнущая в руках покрывало. Её две служанки обходили комнаты. Одна собирала в дорожный мешок одежду, другая — вещи, которые отец привёз из Колхиды. Они лежали нетронутыми годами. «Тебе на свадьбу и на чёрный день», как отец говорил. Видеть, что их кто-то трогает, было так же неправильно, как пену на губах человека. Патрокл остановился на пороге. Бабушка смотрела на него. Патрокл понятия не имел, может ли подойти к ней — вроде как жрецы должны особенно сильно бояться осквернённых… — Ты… так и собираешься стоять там? — спросила бабушка; Патрокл не знал, что ответить. — Патрокл… — Я н-не хотел… — снова сказал Патрокл. Ему почудилось что-то странное в этой фразе. Он говорил её отцу. Он повторял её про себя. И теперь, на очередном повторении, она как будто утратила смысл. Слова столько раз пережёванные, что потеряли вкус. А вдруг он врёт? А вдруг он — пусть и сам себе не признавался — хотел? А вдруг он заслужил?.. — Я знаю, — словам бабушки поверить проще, чем собственным мыслям. — Конечно, ты не хотел. Отец вышел из подвала. Он потянулся к Патроклу, чтобы, как делал обычно, потрепать его по волосам, но одёрнул руку. И Патрокл вдруг остро почувствовал, что по-настоящему стал проклятым. Иначе бы отец не подумал отстраниться. — Слушай, ты… врать не буду, — отец почесал голову. — Ты сделал очень плохую вещь, и легко не будет никому. Но это не конец света, да? У меня есть хороший друг… Пелей, царь Фтии… мы придём к нему, и он тебя очистит. Скорее всего, в Опунт ты больше не вернёшься. Фтия не слишком далеко, так что я буду навещать тебя так часто, как только смогу, и… ты парень способный и сможешь устроиться. Я в тебя верю. Да и Пелей поймёт, он тоже изгнанник. — А ты?.. — Буду надеяться, что Ксантавр когда-нибудь возьмётся за ум, — отец пожал плечами. — Или, если повезёт, сынок Оилея тебе разрешит вернуться, когда царём станет… но я бы на это не надеялся. В общем, собирай вещи, но только самые нужные. Чем раньше мы отсюда уберёмся — тем тебе лучше. — Менетий! — закричала Ксения, всунув в дом только голову. — Тут этот… в общем, отец того мальчишки. У Патрокла сердце упало в желудок. Он не представлял, что будет с ним, если Амфидамас его увидит. Клитоним говорил, что он страшный человек. Патрокл верил и так, ему не нужны доказательства… — …иду, — отец похлопал Патрокла по плечу и вышел из дома. Умом Патрокл понимал, что ему должно подняться наверх и собрать вещи — одежду на дорогу, шляпу от солнца и кинжальчик, который отец подарил ему, которым будет удобно обтёсывать ветки. Но что-то тянуло его к Амфидамасу, как мотылька тянет в костёр. Поэтому он выскользнул вслед за отцом. Но не посмел показываться ему на глаза. Так что Патрокл свернулся за земляничником, надёжно его укрывавшим. Лучше он услышит всё, что про него думает Амфидамас, сам, чем будет знать в пересказах. Патрокл прислушался. Скрипнула дверь — её открыл отец. — …здравствуй, — начал он. — Послушай, я… я даже представить не могу, каково тебе. Мне очень жаль, что так вышло. Патрокл примет изгнание. Как отец, я должен проводить его. И, как отец, я сочувствую твоему горю. У меня в доме много сокровищ, и я отдам тебе столько, сколько ты пожелаешь, чтобы оплатить похороны Клитонима. Когда я вернусь, мы сговоримся о пене. — Гладко стелешь, Акторид, — в самом голосе Амфидамаса было что-то неприятное, скрипучее, резкое; неудивительно, что Клитоним сбегал на целые дни, лишь бы его не слышать. — Только с чего это твой род должен продолжаться, когда моему конец? Нет уж. Кровь за кровь. Как у предков. «Кровь за кровь». Это заставило Патрокла ещё сильнее вжаться в одеревеневшие стебли, заставив зашуршать земляничник. «Кровь за кровь». Чего он ещё ждал? Какой иной ответ может быть?.. — Превосходно, — голос отца задрожал так, будто он готов сорваться на крик. — Твои предки — дикие звери, что ли? Если хочешь договориться — договаривайся. Но если тебе лишь бы крови полакать — проваливай отсюда, пока я тебе зубы не обломал! Патрокл услышал чужое шипение — один-в-один Клитоним, когда ему в палестре доставалось, — ругань и хлопок дверью. Отец, шумно дыша сквозь расширенные ноздри, прошагал в дом. Когда краем глаза заметил Патрокла, остановился и поставил его на ноги. — Смена планов, — сказал отец, и его глаза странно, как-то нездорово блестели. — Похоже, во Фтии останемся мы оба. А теперь быстро собирайся и пошли, некогда нам сегодня спать!.. Они разошлись — каждый по своим делам. Патрокл взял, что было нужно. Пока он кружил по комнате, наткнулся на свой мешочек с игральными костями и вспомнил, что обещал Лаю вернуть его кости, но они остались лежать рассыпанными на том камне. Да и в палестру он, похоже, не вернётся — ни завтра, ни послезавтра, ни через год… Патрокл взвесил мешочек в руке. В отличие от костей Лая, свои он хранил в некрашеной коже, да и бечёвка не лучшая. Но кости есть кости. Играются все одинаково. Будь Патрокл проклят, если ещё хоть раз сыграет в кости… — Ксения, — Патрокл, когда спустился с вещами, вложил мешочек ей в руку. — Тут это… завтра, наверное, после обеда придёт Лай и спросит про кости… в общем, отдашь ему эти. И скажи, что мне жаль. Пожалуйста. Вышли из Опунта они уже затемно. Отец нёс перед собой факел, чтобы отгонять диких зверей, и копьё, чтобы отгонять беззаконных людей. Было прохладно, ветер забирался под складки одежд. Но это не сравнить с тем неприятным, наизнанку выворачивающим холодком, который пробрал Патрокла, когда они проходили мимо места, где они сегодня играли в бабки. Кинос не слишком далеко от Опунта. Дорога хоженая, вокруг — поля и жилища тех, кому достался участок слишком далеко от города, так что диких зверей почти не встречалось. Но отец всё равно велел Патроклу взяться за его руку и кричать, если ему что-то послышится или он заметит что-то неладное. Но Патрокл не замечал и не слышал. Он даже головы поднять не мог — так и шёл, глядя на свои ноги и на то, как их то и дело делали тёмными тени от отцовских. Из каждого двора Киноса несло рыбой. Патрокл помнил этот запах с тех пор, как его совсем мальчишкой отец брал на Пифийские игры. На ночь их принял Главк, с которым отец вёл дела. У Патрокла слипались глаза, и он даже не понимал толком, о чём говорили взрослые. Его самого положили в пустой пристройке. Патрокл уснул в тот же миг, как его голова коснулась набитого сеном тюка. Обычно, если сильно устаёшь, не снится ничего — сон оборачивает тебя плотной чёрной шерстью и разворачивает только на утро. Но «обычное» погибло с Клитонимом. Патроклу снились Эринии. Это был странный сон. Он видел себя в начале светлой — светила полная луна — ночи на том самом пустыре с плоским камнем. Только там была кривая олива, вся чёрная и ноздреватая, словно ударом молнии убитая. Оливу окружили, взявшись за руки, три женщины в зелёных одеждах. Они стояли молча и не двигаясь, и Патрокл принял бы их за статуи, если бы не знал, что таких подробных статуй не бывает на свете. Патрокл хотел уйти, но что-то ему не давало, да и ворот на привычном месте он не видел. Ноги против воли несли его к женщинам. Он подошёл к ним так близко, что разглядел их лица. Головы украшали цветочные венки, как у девушек, что собираются на праздники в хороводы; из-за пышных цветов было почти не видно, что в венках ползают змеи. — Почему вы не танцуете? — собственный голос показался Патроклу булькающим, и во рту горчило от морской воды. — Наш дудочник уснул. Разбуди его, мальчик, — ответили они все трое разом, слово в слово. Патрокл обошёл оливу. Под оливой лежал Клитоним, но вместо бабок вокруг разбросаны дудки, вырезанные из полых костей. Пальцы у него были согнуты, как лапы мёртвого паука. Вокруг ногтей чернела присохшая кровь. — Ты не можешь, — сказали женщины. — Он мёртв… — Патрокл хотел кричать, но изо рта вырвался только шёпот. — Нельзя же… нельзя разбудить мёртвого. — Тогда усни рядом с ним. …Патрокл сел, в его ушах шелестел голос Эриний. Он шумно дышал, и его сердце бешено колотилось где-то в горле. Руки опять начали трястись. Он не мог разогнуть пальцы. Они казались ему скрюченными, как лапки паука. Ел он отдельно от всех: отец принёс ему еду, потрепал по волосам и сказал, что они скоро пойдут к кораблю до Амфел — он выходит с утренним приливом. Патрокл был слишком напуган, чтобы рассказать ему про Эриний. Да и что он бы сделал? И разве не лучше теперь — хотя бы до тех пор, пока его не очистят — молчать, чтобы не осквернять никого своим голосом? Никто не просил его нападать на Клитонима. Лучше бы он проглотил всё. Или просто сказал, что, раз так, не хочет иметь с Клитонимом ничего общего. Тогда бы ничего не случилось… и отцу бы не пришлось покидать родной дом… Корабль был совсем небольшой. Палубы неи, и гребцы сидели под навесами от солнца, а товары сложены на корме. По сбитым вместе доскам на палубу завели пару телег, гружёных зерном. Их тянули тощеватые серые лошади, которые недовольно ворочали головами и фыркали на воду. Патрокл никак не мог на них насмотреться. Эти лошади меньше, чем те, которых он видел в Опунте, но там они были только у царя и самых богатых людей. И их не запрягали в телеги, а выводили в колесницах, чтобы покрасоваться. А хозяева этих лошадей — торговцы в соломенных шляпах и побитых дорожных одеждах — богачами не выглядели. Когда они отошли в море, отец сел рядом с Патроклом, надвинув ткань на глаза. — Нам повезло. Амфелы тут совсем недалеко, так что будем на месте ещё до заката. А там поднимемся вверх по реке и всё. Патрокл кивнул. Фтия, Амфелы… среди мальчишек принято мечтать о путешествиях. Даже сходивший с отцом в соседний город считался счастливчиком. Но сейчас Патрокл не чувствовал ничего. Только липкую жуть от мысли, что ему приходится уходить. И холодное оцепенение от иногда пронзающей, как стрела, мысли — убийцы ведь не возвращаются обратно. Только если они полубоги. Но Патрокл им точно не был. — Пап… — голос тихий и хриплый — как будто он сорвал его в том кошмаре, но ведь он даже не вскрикнул ни разу. — А почему ты… ты сказал сначала, что отведёшь меня и будешь навещать… а потом… — Ну, как тебе объяснить… — отец покосился на торговцев — те разлеглись, завернувшись в свои одежды, пока один из них кормил коней, что засовывали головы в мешок. — Я не хочу проверять, выгнали ли Амфидамаса из стражи или нет. Если его выгнали — я бы отделался штрафом. Если нет — прикончили бы нас обоих, просто за разное… Отец криво улыбнулся, но продолжал смотреть пустыми глазами на море. — …м-да, вот не думал я, что до такого дойдёт… — его рука тяжело опустилась на плечо Патрокла. — Скажи мне только одно… зачем? Патрокл сгорбился, спрятав голову в плечи. Он не хотел об этом думать. Очень-очень не хотел. Что эти думы изменят? Он ведь уже проклят, и его скверна — это мёртвый Клитоним. Зачем оскверняться ещё больше, думая про всё это?.. — Я не злюсь. Но мне надо знать, Патрокл. Я твой отец. Твои тяготы — мои тяготы. — Ну, он… — Патрокл шумно выдохнул. — Он… мне показалось, что он жульничал… и я сказал об этом… а он обвинил тебя. Ну, что ты соврал, что плавал на Арго, и… я сказал, чтобы он извинился, но он не захотел, и… вот. — Это «почему», а не «зачем». Ну извинился бы он, и что изменилось? — …я не знаю, — Патрокл вытер глаза запястьем. — Я… это было просто несправедливо, и… — Справедливо!.. — отец опрокинул его на себя. — Ты Клитонима-то видел? Думаешь, это он сам придумал? Патрокл пристыженно смолчал. Лучше промолчать, чем признать, что тогда он не думал вообще ни о чём. — Он только повторял за другими. Если бы я искал справедливости — у меня было бы врагов раз в десять больше, чем друзей… послушай, Патрокл, — отец положил ему ладонь на щеку и повернул лицо на себя. — Причины можно выдумать всему. Так что когда что-то делаешь, спроси себя «зачем». Когда я шёл в Иолк, у меня была цель: заработать денег, чтобы Филомеле было прилично за меня выйти. Раз ты здесь, значит, своей цели я достиг. И если я получил, что хотел, то какая разница, что говорят за спиной? Патрокл молчал. Что-то не сходилось. Если бы всё было так просто, как объясняет отец, то люди бы не злились друг на друга, и не раздражались по пустякам, и сама «честь» была бы не нужна… — …вряд ли ты сейчас меня поймёшь, — сказал отец. — Вас, конечно, учат по-другому, но… когда ты соберёшься что-то сделать, не подумав, зачем… вспомни Клитонима. Как отец и говорил, до Амфел они плыли немногим дольше полудня, и ни разу за всё это время корабль не терял землю из виду. Патрокл большую часть времени сидел молча, завернувшись с головой в плащ. Отец разговорился с торговцами зерном. Он обменялся с их главой подарками — тот дал ему мех с вином из тех, которые везли для некоей «госпожи», а отец — колхидскую золотую фибулу с длиннорогим оленем. Отец сказал, что они едут во Фтию, так что будет мудро пойти вместе с ними. Ночевали в Амфелах у проксена этих торговцев, и в пристройке оказались все, кроме главы. Коней оставили во дворе. В Амфелах вообще куда больше коней, чем казалось Патроклу разумным — то и дело он слышал ржание из даже небольших дворов. Спал плохо, урывками: незнакомые люди вокруг. Но зато в эту ночь Эриний он не видел. Хоть иногда и слышал их присутствие в шорохах и криках ночных птиц. Торговцы шли по заросшей дороге, шедшей по берегу реки, такой широкой, какой Патрокл никогда раньше не видел. Они сказали, что река называется Сперхий, и, когда выходили из Амфел, сделали возлияние ей и почему-то нереидам. На повозках никто не ехал, чтобы не добавлять нагрузки лошадям. Патрокл и отец шли замыкающими, но скучающие торговцы то и дело подходили, чтобы завести разговор. — Зря вы, конечно, во Фтию идёте, — сказал один из них, надвинув дырявую шляпу на глаза. — Нам-то, пришельцам, сплошная выгода. У фтийцев столько коней, что они их продают за столько же, за сколько в Арголиде коз. Но жить там несладко. — Город как город, — отец пожал плечами. — Не лучше и не хуже других. Там мой друг живёт уже лет тридцать, и жаловался не больше, чем все. — Раньше, может, так оно и было. Но я своими глазами видел другое… они ж стоят на жирной реке. А лучше всего мы сбываем ячмень и бобы, даже самые бросовые. Видят боги, неладно там что-то. Патрокл мрачно подумал, что, если это правда, то, похоже, в этот город его привели сами Эринии. И оставалось только молиться, чтобы они на этом успокоились. — Неладно? — Патрокл заметил, что отец почесал костяшки — значит, он словами торговца обеспокоен, пусть и ему не показывает. — И с каких же пор? — Да лет семь, наверное. Как царь ихний женился во второй раз, так всё под откос и пошло. — …да ну, — отец поднял брови. — Пелей? После Антигоны? Не верю. — Не верь. Только не делай ничего непочтительного. Фетида, может, и замужем за человеком, но всё-таки богиня. И если об этом забыть, можно заплатить очень и очень дорого… Было что-то тревожное в этом «заплатить». Патрокл попробовал вспомнить, было ли вообще такое, чтобы богиня выходила замуж за смертного, и вспомнил одну Гармонию — жену Кадма из Фив. Но и то было странное дело. Тиртей говорил, что Гармония, хоть и родилась у жены Гефеста Афродиты, на самом деле дочь Ареса. И поэтому Гефест и Гера подарили ей проклятое ожерелье, и всех её потомков преследуют несчастья… но Дорида вроде бы не изменяла Нерею, так что такого сделала их дочь, чтобы её выдали замуж за смертного… Может, это и впрямь наказание Эриний. Отец всегда говорил, что обычному человеку лучше держаться подальше от богов. А если уж приходится не просто молиться, то быть очень осмотрительным. Они дошли до Фтии к полудню следующего дня. Обработанных земель почти не видно — может, все поля с другой стороны города. Но те, которые они видели, казались Патроклу чахлыми и гиблыми. Если у них так ячмень к земле гнулся, они звали Иксию, чтобы та умилостивила Деметру. Но тут, похоже, ритуалы не спасали. Торговцы прошли в город сразу. Они предложили взять их с собой, но отец отказался. Вместо этого он стал упрашивать местную стражу сообщить об их приходе Пелею. Те, конечно, только посмеялись. — Ясно, — отец достал из мешка с вещами ещё одного длиннорогого оленя — на этот раз посеребрённого. — Это освежит Пелею память… а вам добавит скорости. Скажите, что его ждёт Менетий, сын Актора. Он узнает. Ждали они не слишком долго. Когда в воротах показался человек в пурпурном плаще, отец извиняющимся жестом отослал Патрокла подальше. Патрокл понимал. Царей всегда особенно защищали — и от скверны, и от всего остального… Патрокл смотрел только издали. Рядом с отцом, высоким и загорелым, этот царь казался особенно маленьким и бледным. Потом они с отцом пожали друг другу руки, и царь ушёл. Отец подошёл к нему и сел рядом с ним на траву. — И… как всё прошло? — спросил Патрокл, потупив взгляд. — Он скоро вернётся. Принесём жертву, как следует, и Пелей тебя очистит… Отец говорил хорошие вещи, но как-то без искры. И что-то подсказывало Патроклу, что это не только из-за того, что он натворил. — Ты… тебе в нём что-то не нравится? — В Пелее? — отец сцепил руки в замок. — Он… постарел. Сильнее, чем я ожидал. У него тяжёлая жизнь, но он хороший человек. Всегда был. Поможет нам устроиться. А мы, может быть, поможем ему… Немного посидев, отец переоделся в вышитый длинный хитон, который надевал на праздники, но Патроклу велел остаться в дорожной одежде. Выждав ещё, они увидели, как из ворот выходит жертвенная процессия, и вот к ней Патрокла уже подпустили. Корзинку со священным ячменём несла невысокая женщина с белыми, как вспышка молнии, волосами, одетая в пёстрые одежды. Рядом с ней шёл мальчик возраста Патрокла, но он был повыше и смотрел на всех сверху вниз, и в его глазах словно зеленоватая вода Сперхия плескалась. Были ещё несколько мужчин и женщин, из которых выделялись полный кифаред, грузный мясник, жрица в синем с обкусанными ногтями и сам царь. Вблизи Патрокл увидел, о чём говорил отец. Лицо у него было жёсткое и исчерченное не только морщинами, но и застарелыми царапинами. И руки он прятал в складках плаща, но когда приветствовал отца, то показал их. Патрокл разглядел там шрамы от ожогов и рубцы от укусов — и животных, и… человеческих? Горло от этой догадки нехорошо сдавило. Но Патрокл заставил себя не опускать головы. Это ведь лицемерие. Он видел — он сам сделал — худшее. Мясник вёл белого барана с золочёными рогами. Мальчик рядом с носильщицей корзины тащил за повод чёрного барашка. — Менесфий, — мягко позвал царь. — Передай Менетиду ягнёнка. Мой юный друг, я вынужден просить тебя идти в конце процессии. Мальчик бросил Патроклу повод. Он сам поклонился царю — он не знал, прилично ли с ним говорить, пока его не очистили — и занял место в конце. К его облегчению, на него не слишком пристально смотрели. Куда больше взглядов обращено на отца. Когда кифаред начал играть, и все зашагали в такт его музыке, отец и вовсе приобнял царя одной рукой, как старого друга. Они шли к реке. Тени удлинялись. Вдруг процессию накрыла одна особенно длинная. Патрокл посмотрел — на одном из холмов, словно появившись из ниоткуда, стояла высокая, даже, наверное, выше отца женщина. Её одежда переливалась на солнце, как радужная чешуя форели, и тиара, держащая чёрное покрывало на голове, горела ярким, будто бы злым, огнём. От неё веяло морем и холодом. Её острый взгляд скользнул по Патроклу и остановился на царе. Тот поклонился так же, как перед ним склонялся Патрокл. Отступил на шаг. Она спустилась с холма и, оттеснив царя и носильщицу, похожую на него, встала во главе процессии. Теперь Патрокл увидел, что и кожа у неё была белой, как мрамор. Такой белой, какой не бывает у людей. Неужели это и есть Фетида, о которой говорил торговец? И царь Пелей и правда женат на богине? — Снова проверяешь терпение Сперхия, омывая убийцу? — Патрокл вздрогнул, как от пощёчины, хотя эта богиня на него даже не смотрела. — Я надеялся, что ты с этим поможешь, госпожа, — тихо — совсем уж тихо; как будто боязливо — сказал царь. — Вы, люди, ничего иного и не делаете… но хорошо. Мне дядюшка не откажет. Даже после того, как с ним обошёлся твой род. К чему относилось последнее — Патрокл так и не понял. Но он решил, что его это не касается. Ему и Эриний хватает… Алтарь речного бога стоял на крутом берегу реки. Прямо за ним росла чёрная и обугленная, словно молнией убитая олива. Люди остановились перед алтарём, мясник разжёг огонь на жертвенных жаровнях. Царь сделал знак кифареду, и тот заиграл, приглашая богов дать знамение. Оно не заставило себя долго ждать. В небе послышались птичьи крики. Красный коршун нёс в когтях тушку какой-то хищной птицы, кажется, сокола, пока на него, истошно вопя, налетал ещё один сокол — полностью белый, как будто крашенная фигурка. Он заставил коршуна выпустить добычу, и птичий труп шлёпнулся на землю рядом с алатрём. Коршун и второй сокол дрались и дрались, пока сокол наконец-то не рассёк коршуну когтями шею… а потом сам сложил белые крылья и разбился о землю рядом с первым. Какое-то время все молча смотрели на три птичьих тушки. Потом носильщица приказала унести их, а отец, подойдя к жрице в синем, спросил: — Что это значит? — Э-э… — протянула она, отвернув голову. — У мальчика есть братья? Или сёстры? — Никого, — ответил отец. — Тогда… тогда… я не знаю, что тогда. Бессмыслица. Ничего не поймёшь. Только если госпожа окажет милость… — Не окажет, — сказала Фетида, отвернувшись от алтаря. Первым в жертву приносили барана. Патрокл, хоть и понимал, что это не слишком почтительно, всё равно не выдержал и отвернулся. Говорят, что животные сами соглашаются стать подарком для богов… но Патрокл всё равно не хотел видеть, как барану режут шею. Да и кровь… зачем ему лишний раз видеть кровь?.. — Сперхий! — взмолился царь громко и ясно — совсем не так, как он говорил с богиней. — Не держи на нас зла за то, что мы омоем водой твоею убийцу! Он — не презренный человек, и жертву мы за него даём не презренную! Затем отец подозвал Патрокла. Чёрный ягнёнок упирался ногами, и Патроклу пришлось подхватить его под живот. Он брыкался. Царь откинул плащ за спину, и руки у него были в крови. От запаха крови ягнёнок обезумел, и им вдвоём пришлось держать повод, чтобы он не убежал. — Может, не стоит?.. — робко спросил Патрокл. Он не уверен, что ему можно говорить с царём. Но также он не уверен, что, когда человека очищают от скверны, приносят животные жертвы, а не только возлияние водой. В конце концов, Эриниям не пища нужна. Им нужно, чтобы тот, кого они преследуют, был наказан. Им нужна справедливость… — Стоит, — сказал царь, и Патрокл не посмел возразить. — Полидора, сыпь так! Носильщица сняла корзину с головы и высыпала ячмень на упирающегося ягнёнка. Тот как будто кивнул. Патрокл шумно сглотнул. «Согласился», значит… почему люди принимают за согласие вынужденный кивок, а не то, что он рвётся с повода и испуганно блеет?.. — Когда пойдёт кровь — подставь руки, — велел ему царь. Он схватил ягнёнка за голову и, заставив его выгнуть шею, провёл по ней ножом. Ягнёнок закричал. Все женщины — кроме одной Фетиды — закричали вместе с ним. Патрокл, зажмурившись, подставил руки. Он тут же пожалел об этом. Эта тёплая липкая влажность, пахнущая железом и солью, как будто въедалась под кожу. Он хотел сбежать от неё. Хотел забыть о ней. Хотел сделать вид, будто ничего не случилось, и не было ни ягнёнка, ни жертвы, ни той игры в бабки… Наверное, за этим и нужны Эринии. Чтобы преграждать людям путь к бегству. — О Эринии! Урановы дщери, рождённые на гибель людям и горе бессмертным! — заговорил царь, пока Патрокл не смел открыть глаз. — Отверните свой взор от Менетида Патрокла, ибо я, Пелей Эакид, принимаю его на своей земле и очищаю от скверны! Возьмите жертву вместо него и удовольствуйтесь ей! Потом Патрокла окатило холодной водой. Он, запястьями вытерев глаза, всё-таки открыл их. Теперь царь держал его за плечо и смотрел на него мягко. Словно сам испытывал облегчение, что всё кончено. — Можешь снять своё рубище, — Патрокл не посмел возразить, и, когда избавился от одежды, царь завернул его в собственный плащ. — Пока я царствую во Фтии, ни твой отец, ни ты не будете знать гонений и нужды. — Я… — Патрокл запнулся; он должен поблагодарить его, но голова, тяжёлая от запаха смерти, отказывалась высекать из себя нужные слова. — Спасибо вам. Клянусь, что… отплачу за вашу доброту, и… не доставлю проблем. — Увы, дитя, этим ведают только боги… — царь вздохнул и, пару раз хлопнув его по плечу, убрал руку. — Но я верю, что твоя ошибка не помешает тебе стать достойным человеком. Патрокл кивнул. Хотел бы он верить. Хотел бы… Мясник, разделав белого барана, бросил жир, потроха и бёдра на алтарный огонь, а остальное мясо отдал, чтобы его приготовили для людей. Женщины разостлали грубые покрывала на траве и принялись расставлять на них утварь для пира: корзины с хлебами, чашки с оливками, сосуды для вина. Отец и царь отошли, чтобы закопать ягнёнка: жертвы подземным богам предавались земле целиком. Патрокл, не знавший здесь никого, так и остался стоять рядом с алтарём. — Дитя, — богиня, уже сидевшая на покрывале так, что подолы одежд распустились вокруг неё диковинным цветком, смотрела прямо на него глазами пронзительно-синего цвета, словно море в солнечный полдень. — Подойди ко мне. Патрокл подошёл. Руки он держал за спиной, чтобы не оскорбить её, если часть крови с них так и не смылась, и голову склонил. Если перед ней кланялся сам царь, то что уж говорить про него… — Мы с Пелеем часто принимаем изгнанников, но далеко не за всех он готов отдавать баранов с золочёными рогами, — она скривила губы в усмешке. — Чем же ты так отличаешься, Менетид? — Мой отец говорит, что они с Пелеем сдружились, когда плавали на Арго, — заговорил Патрокл, хоть и не знал, нужен ли ей по-настоящему ответ. — И разве это повод отдавать баранов? Если Псамафа узнает об этом — вдоволь посмеётся… пока не стиснет хватку. Богиня смотрела не на Патрокла, а куда-то сквозь него. Наверное, и разговаривала она тоже с собой. Поднявшийся ветер трепал её покрывало, и Патрокл заметил что-то странное. Волосы у неё были коротко — не доходили даже до плеч — обрезаны, и в них есть несколько седых прядей. Но лицо у неё как у юной женщины, пусть и казалось острым, измождённо-худым. Что же заставило поседеть богиню? — …отец рассказывал, что вы спасли их, когда Арго шёл между Скиллой и Харибдой, — сказал Патрокл, перебирая пальцами за спиной. — Спасибо вам. Если бы не вы, то… меня бы тут не было. — Вот такая лесть почти стоит барана, — Патрокл хотел сказать, что не собирался льстить, но прикусил язык. — …я дам тебе один совет, мальчик. Как бы твой отец не клялся, что знает Пелея… ничего он не знает. Умасливай его самолюбие, но держись подальше и от Пелея, и от всех его потомков. Не уверена, что это спасёт тебе жизнь… но точно сбережёт самолюбие. Патрокл не знал что на это отвечать, поэтому просто поклонился. Весь пир Патрокл жался к боку отца и старался ни с кем не разговаривать. Если спрашивали — отвечал односложно, чтобы от него отстали, но не оскорбились. Отец разговаривал с царём, и говорил больше, чем он — тот то и дело оглядывался на Фетиду, которой прислуживала жрица в синем. Отец сам шутил над чем-то из плавания, сам смеялся и сам трепал царя по волосам, пока тот сдавлено крякал. — Да-а, никогда не знаешь, как боги кости кинут… — от упоминания костей Патрокл крупно вздрогнул, но, к счастью, руки не затряслись. — Никогда не думал, что придётся менять Опунт на другой город… может, оно и к лучшему. Без Филомелы дома всегда было пусто. Не так, как должно быть. — …мы можем помочь друг другу, — царь поправил тесёмку на волосах. — Царя должны окружать достойные люди, с которыми не стыдно вести дружбу. Я верю, что и достоинство, и дружбу можно воспитать. Пусть Патрокл учится вместе с Менесфием. Менесфий будет опорой твоему сыну, а он, если боги дадут, станет ему надёжным товарищем… расходы я возьму на себя. — Нет уж, я дармоедом никогда не был и сыну своему быть не дам… так что дай мне работу, а я уж сам заплачу, кому ты внука доверяешь. Но в остальном — хорошее предложение. Что думаешь, Патрокл? — Я… — Патрокл не уверен, что в их положении вообще можно отказывать, — …почту за честь. — Значит, договорились, — отец протянул руку царю. — Как не умел ты принимать помощь, так и не научился… будь по-твоему, — царь пожал руку. — Фениксу нужен доверенный человек, чтобы следить за конями. Работа важная, так что не обижу. Плащ царя был тонкий, но грел не хуже, чем самая тяжёлая шерсть. Патрокл, свернувшись под боком у отца, начал подрёмывать, но крик ночной птицы заставил его всполошиться. У него снова заколотилось сердце. Но это должна быть просто птица. Его ведь очистили. И если уж даже богиня подозвала его, то, значит, никакой скверны на нём больше нет… Патрокл, приподняв голову, заметил, что богиня исчезла. Отец, наклонившись к царю, тихо спросил: — Друг, я не хочу лезть в твою жизнь, мне нужно только прояснить… ходят слухи, что у тебя, ну, появился сын. Может, он незаконный, я не знаю… — …к сожалению, законный. Но это ничего не меняет. Царём станет Менесфий, — царь говорил чётко и твёрдо — словно повторял это столько раз, что ему наскучило. — Ладно, хорошо… как зовут-то? Сколько мальчишке лет? — Неприлично такое говорить, но с друзьями должно быть откровенным. Так что скажу откровенно: он не стоит разговоров. Когда они добрались до города, была глухая ночь. Патрокл думал, что он и отец будут спать в комнатах для гостей, но служанка с лампой, после короткого разговора с царём, отвела его в другое помещение — просторную, но пустую комнату, что выходила в сад. Из мебели там была только одна перина, положенная на несколько ковров, и сдвинутая в угол лежанка, немногим отличающаяся от тех, какими пользовались батраки в их доме. Патрокл подошёл к лежанке, но служанка остановила его. — Для тебя готовили другую постель, — сказала она. — Если понадобится ещё что-то — постучись в дверь за углом. — Спасибо, — с сомнением протянул Патрокл. Если ему постелили перину, достойную царевича, то чья же тогда лежанка? Патрокл решил, что разберётся с этим завтра. Он снял плащ и лёг на перину. Она оказалась мягкой и приятной наощупь — такой приятной, что на ней лежать удобнее, чем на родной кровати Патрокла. Он завернулся в одеяло и поправил подушку под щекой. Замечательная постель. На ней глаза закрываются сами собой… Он услышал, как кто-то перевалился через подоконник. Ковры, которыми устлана комната, скрадывали шаги, но Патрокл уже услышал. Он резко сел. Потянулся к вещам, но вспомнил, что всё — и в том числе ножик для дерева — осталось у отца. Надо будет завтра забрать… если это «завтра» настанет… — А ты ещё кто? — спросил кто-то таким звонким голосом, что Патрокл не понял, мальчишка это или девчонка. Явно ребёнок. — Гостям вообще-то первым представляются, — Патрокл не хотел дерзить, но он разозлился на самого себя оттого, что испугался обычного ребёнка. Но насколько этот ребёнок «обычный»? В комнату проник лунный свет, и в нём Патрокл ясно увидел, что у этого ребёнка — с волосами такими спутанными, каких он в жизни не видел, и щекой, испачканной в чём-то тёмном — глаза пронзительно-синего цвета. Совсем как у Фетиды. — …я Патрокл. Сын Менетия. Отец теперь у вас работает, — Патрокл решил, что к ребёнку богини, каким бы он ни был, нужно относиться с таким же уважением, как к ней самой. — А тебя как зовут? — Ахиллес, — ребёнок это имя растягивал и делал согласные «острыми», словно оно в нём вызывало презрение. — Послушай, Ахиллес, я очень устал и хочу спать. Если хочешь поменяться местами — скажи сейчас, я чужого брать не буду… — Не хочу, — ребёнок капризно замотал головой. — И ничего мне от тебя не надо! Ахиллес лёг на лежанку, не раздевшись, и прикрылся прохудившимся одеялом. В его голосе звенели слёзы, но Патрокл не понимал, чего он такого сказал. Да и всё равно. Некоторым людям, если они хотят обидеться, нужно только желание, а повод они сами найдут… …от мелькнувшего перед глазами мёртвого тела «некоторого человека» Патроклу стало дурно. Боги, когда же это всё кончится… — Ага, — Патрокл лёг на спину и заставил себя сглотнуть подступившую к языку горечь. — И тебе спокойной ночи.