Ревность богов

— Мама! — Ахиллесу пришлось дёргать её за плащ — почему-то она никогда не отрывалась от станка до того, как начнёшь её дёргать. — Мама!.. Мама вздохнула. Отложила челнок и сплела пальцы в замок, глядя на него сверху вниз, и это делало его таким маленьким… Ахиллес ненавидел быть маленьким. Из-за этого все — даже дети прислуги — смотрят на него сверху вниз. Как будто он совсем ничего не значит. — Хватит дёргать чужие одежды, Ахиллес, — сказала мама с тяжёлым вздохом. Она ещё не хмурилась — а хмурилась она так страшно, что из комнаты убегали все, — но брови у неё всегда нависшие. Всегда недовольные. — Отпусти меня. Ахиллес замотал головой и вцепился крепче. Ткань на ощупь скользкая и холодная. Как живая рыбья шкура. Мурашки по коже бегут, когда её трогаешь. — Я дважды повторять не стану, — сказала мама, начиная по-настоящему хмуриться. — Если ты не услышал с первого раза… Ахиллес отцепился. Отошёл на шаг и сел на пол, не зная, из-за чего ему больше хочется плакать — из-за Менесфия с его дружками или из-за… вот этого. Да и было бы из-за чего плакать. Мама всегда такая. Если мама не такая — то это уже будет не мама. — Хорошо, — кивнула она и снова взялась за ткань. — Что случилось? Ахиллес набрал в лёгкие воздуха — втянулся он с забавным свистящим призвуком. Стал тараторить про Менесфия, про то, как его называют «малявкой», и что этот ему сломали лиру… дней десять назад, но до сих пор обидно до боли… и сколько не лупи Менесфия — тот никак не признает, что нельзя так делать, что это несправедливо… и все только хохочут над ним… только и делают, что хохочут… Руки у мамы не белые — белые у самого Ахиллеса, но выглядели они ещё хоть как-то по-человечьи, ведь «белый» тоже цвет. А у мамы руки бесцветные. Пальцы её мелькали, как блеск на воде, пока она плела ткань. На ткани — огромный осьминог давит щупальцами корабль, и люди, смешно болтающие руками и ногами, сыпались в море, где их ждали акулы. Хорошая ткань. Ахиллес хотел такую. Но не хотел просить. Мама всё равно скажет: «Нет, это для моих сестёр». — А на что ты надеялся? — мама, когда слова у Ахиллеса иссякли, только пожала плечами. — Они говорят правду. Ты и правда меньше, чем положено быть детям в твоём возрасте. Только ты и видишь в этом оскорбление. — Но… — на глаза навернулись слёзы; Ахиллес стёр их запястьем, потом надавил на глаза кулаками. Нельзя сейчас плакать. Мама не любит, когда он плачет. — …послушай, — вздохнула мама. Она посмотрела на него через плечо. Её короткие волосы цеплялись за складки покрывала. Покрывало на голове у неё чёрное. И волосы тоже чёрные. Если бы не блеск и седые пряди, то не угадаешь, где кончается одежда и начинается мамина голова. — Мойры сказали, что тебе позволено выбрать жребий. Ты можешь или стать воином и умереть совсем молодым… или остаться во Фтии и прожить долгую тихую жизнь. Никто не вспомнит, что какие-то смертные называли тебя «мелким». Это будет неважно. Единственный, кто изводит тебя — это ты сам. — А я хочу, чтобы меня запомнили! — Ахиллес стукнул кулаком по полу — всё ребро загудело. — И не хочу, чтобы меня запомнили как «мелкого»!.. — …это твой отец тебя надоумил? — спросила мама; голос у неё всегда, когда она говорила про отца, становился таким страшным, что никто больше не хотел разговаривать. — Он не при чём, — сказал Ахиллес, замотав головой. — Я не хочу, чтобы надо мной смеялись… — Поверь, как бы славен ты ни был — боги будут смеяться над тобой всё равно… и чем больше славы — тем человек им смешнее. Прекрати думать об этом. И прекрати плакать. Ты от слёз похож на дутого кальмара. Смотреть противно. Ахиллес снова стукнул кулаком по полу. Встал на ноги, постоял так — надеялся, дурак, что мама к нему повернётся, но она ткала и ткала — и пошёл… куда-то. В глазах было мокро и мутно, и кожа вокруг жутко чесалась. Он вышел из маминых комнат — никто в здравом уме не ходил в мамины комнаты, все про это говорят — и сел в саду под кустом бузины. Вечерело. Тени делались длинными. Холодно было… Другие дети, рассевшись вокруг оставленных Менесфием костей — дураки, что ли, так веселиться из-за каких-то полированных косточек, — метали их на выложенную мозаикой площадку посреди сада. Сам Менесфий ушёл. Остались другие. Для Ахиллеса все они на одно лицо. Шумные и злобные. Им бы только посмеяться над ним. А ещё лучше — в лужу толкнуть, или сломать что-то, или… — Ой, поглядите! — один из них — курчавый и с плоским носом — ткнул в Ахиллеса пальцем. — Безгубый вернулся! И весь красный от слёз, как девчонка, смотреть противно… Первым порывом Ахиллеса было кинуться на них, но тогда бы они все бросились врассыпную и нажаловались взрослым раньше, чем кто-то из них получил по шее. Тогда Ахиллес представил, что он — гидра из Лерны, и он сторожит в засаде пастухов. Курчавый встал. Подошёл. Они что-то говорили, но Ахиллес не слушал — гидре ведь не обязательно понимать, что говорят про неё те, кого она сейчас сожрёт… Курчавый подошёл близко. Ступил ногой на сухую ветку, и она хрустнула. И Ахиллес кинулся на него, будто это ветка — доброе знамение. Когда двое слуг оттащили его от курчавого, лицо у него было таким же красным, как у Ахиллеса — от тумаков, которые он ему надавал.

* * *

— Персей шёл по земле эфиопов… Ходил «Персей» скверно — у Ахиллеса его подменял деревянный конёк на колёсиках. Задние колёсики сломались, зато передние, пусть и криво, но катились. Так что «Персей» у Ахиллеса по-хорошему не шёл, а полз, подволакивая ноги. Но он ни разу не слышал, чтобы Персей по земле эфиопов полз. Поэтому придётся притворяться, что он идёт. Хоть Ахиллес и не любил притворяться. Да и «Эфиопия» у него тесновата. Денник у Ксанфа и Балия больше, чем положен коням, но и сами они слишком здоровые, так что Ахиллесу приходилось жаться к стене. Его «Эфиопия» — одна сплошная скала. «Андромеду» — деревянную рыбу, у которой вместо чешуи остались только впадины от конских зубов — он пытался насадить на торчащий из стены гвоздь, но не смог. Хотел подвесить на нём, но не нашёл верёвки. Пришлось поставить её под гвоздь и притвориться, что она привязана. Ксанф смотрел так, будто смеялся над ним. Ахиллесу это не нравилось. Ахиллесу хотелось сказать ему это в лицо — вернее, в морду, но эти тоже только притворялись, что у них конские морды вместо лиц, — но он не доставал. Они огромные. У них ноги длиннее, чем весь Ахиллес. Ладно. Ксанф хотя бы молчит. Уже лучше, чем все остальные… — Персей шёл по земле эфиопов… — он протащил конька до гвоздя. — И увидел, что к скале прикована девушка. Красивая… наверное… — Ахиллес почесал округлой головкой коня подбородок. — Про царевен всегда говорят, что они красивые, но Полидора не очень-то красивая, значит, могут врать… в общем, девушка. Прикована. Или привязана. Хотя нет, прикована, была бы привязана — дотянулась бы до какого-нибудь камня и растёрла верёвки… Ксанф фыркнул. Ему давно не стригли гриву, и она, длинной едва не до земли, занавешивала ему морду. Но Ахиллес всё равно знал, что глаза у него смеются. — Отстань, не с тобой играю! — прикрикнул Ахиллес, чтобы под руку не лез. — Вот. Андромеда прикована к скале. Подходит к ней Персей… — Ахиллес пододвинул конька, но конёк сбил рыбу; пришлось оставить его и приставить её обратно, — …и спрашивает: «А за что тебя приковали? Ты что, преступница? Или тебя твой город не любит?». А Андромеда отвечает: «Ничего я не делала, и мой город меня любит… это мать моя сказала, мол, я красивее, чем дочери Нерея. Сам видишь, что вышло. Иди своей дорогой. А меня скоро кит сожрёт». Ксанф фыркнул опять и опустил голову, ткнулся носом в плечо Ахиллеса. Ахиллес двинул его локтем. Вроде не конь, а делает вид, что он глупый, как конь… удобно устроился. — Иди к Балию, — отмахнулся Ахиллес. — А Персей… ну, Персей и пошёл… хотя нет, тогда бы всего остального не было. Так что Персей вернулся. И спрашивает: «Подожди-ка. Если рассердить нереиду, то утонешь. А тебя аж киту на съедение отдали. Не жирно ли будет?». А ему говорят: «Думай, с кем говоришь. Я, может, скоро умру, но я ещё жива. А пока я жива — я царевна этой страны. И если узнают, что ты меня не чтишь, тебя высекут». Персей на это говорит: «Когда тебя сожрёт кит, некому будет сказать, что меня надо высечь. Но я могу тебя спасти. Я всё-таки полубог, сын Зевса, и уже убивал чудовищ». Андромеда ему отвечает: «Да как хочешь. Пусть кит из-за нас двоих разжиреет». Из всего, что есть у Ахиллеса, за «чудовище» он мог выдать разве что сандалии, но он забыл, где они лежат. Так что он отломал ветку с ивы и представил, что это — его чудовище. У неё много листьев, и у осьминогов, которые на маминых тканях давят корабли, много ног. Сносное чудовище. Шуршащее такое. Переливается листьями. Из ветки чудовище лучше, чем Андромеда из рыбы и Персей — из сломанного конька. — И вот приплыл этот кит… — Ахиллес протащил ветку, прижимая её к полу. — И сказал… сказал, что он кит, а киты не разговаривают. И тогда Персей и кит начали драться. Ахиллес, как делали другие дети, стал сталкивать конька и ветку, но это было скучно. Ничего интересного в том, чтобы сталкивать дерево с деревом. Да и «битва» Персея с чудовищем ему казалась дурацкой выдумкой сказителей. Вот с Медузой да, Медузу не обойти. Но чудовище… достал голову из сумки — и дело с концом. А Кефею с Кассиопеей соврал, что дрался, чтобы себе цену набить. — В общем… в общем, Персей победил чудовище. И оно ушло камнем под воду, — Ахиллес поднял ветку и бросил её вниз. — Андромеда сказала: «Ого. Я-то думала, что ты бесполезный. А ты что-то можешь. Теперь сними меня со скалы, и я представлю тебя царю и царице. Они тебя наградят». Ахиллес взвесил в руке рыбу. Рыба ему не нравилась. По зиме опять заставят есть вяленую рыбу, которая такая солёная, что губы болят… — …знаешь, что? — Ахиллес отвернул конька от рыбы. — Не надо было нереидам дерзить. Иди отсюда! Он бросил рыбу наверх — хотел выкинуть её из денника. Но Ксанф метнулся, как чудовищно огромная собака, а не конь, и схватил рыбу зубами. И, подойдя к Ахиллесу, опустил голову. Ахиллес нахмурился — никогда этот титан не давал ему сделать то, что он хочет. Он хотел выхватить у него рыбу, но тот тут же поднял голову. — А ну верни! — выкрикнул Ахиллес, но Ксанф только пошевелил ушами. Он хлестнул коня веткой по ногам. Но Ксанфу всё равно. Тогда Ахиллес, шумно дыша и кусая щёку, лишь бы не расплакаться — что он за слабак, раз его даже бессловесный титан может довести до желания плакать! — влез на стену денника и перевалился на спину Ксанфа. Он начал ворочать головой. Ахиллес сгрёб его гриву и потянул на себя. — Я не просил забирать у меня рыбу, — Ахиллес подёргал гриву. — Брось её, говорю!.. — Ты уже с конями разговариваешь? Когда кто-то подхватил его за талию и стащил со спины Ксанфа, Ахиллес пискнул. Хотел ударить того, кто его держит, но побоялся, что упадёт. Но это был всего лишь Феникс: мятый, кисло пахнущий и с застрявшей в бороде соломой. Он поставил Ахиллеса на пол денника. — Это не кони, — возмутился Ахиллес: почему все об этом забывают? — Это… — Феникс замер в проходе, так что уходящему Ксанфу пришлось стегнуть его хвостом — длинным и блестящим, как жемчуг в тиаре у мамы. — …хорошо, это не кони. Но они всё ещё тебе не ответят. Странно разговаривать с тем, кто тебе не ответит. На это Ахиллес только показал ему язык. Если думать, как Феникс, то Ахиллесу вообще не с кем говорить, кроме него: остальные либо отвечают через раз, либо вообще не смотрят, пока не начнёшь их пинать… — Ты зачем от Левки убежал? — Феникс сел перед ним на корточки, и теперь Ахиллес видел, что у него из ворота плаща торчала нитка. — Ты похож на лесного зверька, а не на ребёнка. Ну же, Ахиллес. Мог бы и помыться. У Левки руки скользкие и тёплые, как лежалая рыба. И тёрла она слишком сильно, хотя Ахиллес ей говорил так не делать. А уж когда она начала драть волосы… Ахиллес сначала хотел её пнуть за это. Но если бы он пинался, то его бы заперли где-нибудь. Нет уж, лучше убежать, а отомстит он как-нибудь потом. Успеет ещё. Левка-то никуда не денется… — И гриву твою тоже нужно мыть. Феникс захотел потрепать его по волосам. Ахиллес сначала замер. Когда его волосы трогали, он всегда чувствовал так, будто ему живот набило рыбьими костями, холодными такими… неприятно. Так что он шлёпнул Феникса по руке, которой он тянулся — несильно, не хотелось опять выслушивать причитания отца и быть запертым на полдня, — и выбежал из денника. Хорошо, что Ксанфу и Балию денник закрывали только на ночь, да и конюхи не любили к ним подходить. Его тут находил только Феникс, а Феникс его догнать не мог… — Ахиллес! — крикнул Феникс ему в спину. — Только не начинай!.. Но было поздно: Ахиллес вылетел из конюшни, забежал в коридор и нёсся по ним до тех пор, пока не выбежал в сад. Он быстро — быстрее, чем другие дети; ведь другие дети обычно не дети богинь — перевёл дыхание. В саду опять смеялись, и Ахиллес бросился в куст, свернулся там змейкой. На этот раз в саду был Менесфий — его белёсую голову, такую же пустую, как гнилой каштан, трудно не заметить в толпе русых и тёмных макушек. Ахиллес рыкнул от досады, но продолжил смотреть. Менесфий опять смеялся, и зубы у него торчали некрасиво. Когда Менесфий смеялся, он всегда обнажал дёсны, и губы у него становились тонкой свёрнутой полоской. Их почти нет, этих губ. Кто ещё тут «безгубый»… — Что там, крысы в траве завелись? — спросил какой-то мальчишка — не тот, не курчавый, курчавый ещё нескоро появится… — Да какой там, — Менесфий размял пальцы — как будто ему это поможет, ага… — Мой дядюшка опять сходит с ума и притворяется гидрой! И они снова смеялись. Ахиллес не знал, почему, но при звуке этого смеха у него загорелись щёки. И он почувствовал себя маленьким — таким маленьким, что его могла раздавить лапкой крыса. Хотелось спрятаться где-то; прижаться к кому-то большому и сильному… …ну уж нет. Хватит бегать к маме. — Хуже! — Ахиллес выпрыгнул из куста; в руке он держал ветку-чудовище, и ему ничего не стоило притвориться, что это, например, палица. — Сегодня я Геракл. И буду мстить тебе, Еврисфей, за мою формингу! Менесфий упёр руки в бока. — Ты уже пятый раз за неё мстишь. Успокойся уже. Был бы с дедом поласковее — уже бы новую получил. — А мне не нужна новая! — зашипел Ахиллес. — Мне нужна моя! И мою ты сломал! И я тебя никогда не прощу!.. — Тоже мне, напугал. Мне твоё прощение и с доплатой не нужно. Давать тебе по ушам мне нравится гораздо больше! Ахиллес рыкнул, кинул в Менесфия веткой. Её он отбросил. Но зато Ахиллес прыгнул на него следом и стал бить в живот, и вот его отбросить Менесфий не смог. Они пинались и катались по земле. Менесфий пытался вывернуть ему руки. Ахиллес кусался. Они дрались, как собаки — и это гораздо честнее, чем люди, которые делают всё то же самое, только с какими-то «правилами», которые все хотят нарушить. Менесфий хотя бы не притворялся… — Что тут происходит?! Окрик — такой холодный, что Ахиллеса как будто водой окатило — заставил их замереть. Менесфий тут же поднялся на ноги и начал поправлять одежду. Ахиллес свалился на мозаику, ударив ладони, и не хотел поворачиваться. Совсем не хотел. Лучше бы за спиной Танат стоял, чем… — Ахиллес, — Ахиллес всегда знал, что у него дурацкое имя, но только отец произносил его так жёстко, что оно казалось оскорблением. — Иди за мной. Он мог сбежать. Но тогда его запрут не на полдня, а на два. И, может быть, еду давать перестанут — а её и так надо спрашивать, потому что Ахиллес терпеть не мог есть с кем-то, кроме Феникса, и тут либо его дожидаться, либо упрашивать дать ему что-то после того, как все разойдутся… в общем, не мог он сбежать. Разве что надеяться, что встретят Феникса, и он что-нибудь сделает… но что он может, если отец тут за царя, а цари всегда делают, что хотят, и других не спрашивают… В общем, Ахиллес, потирая саднящий — это не Менесфий, это он сам неудачно об мозаику ударился — локоть, поплёлся за отцом. Его тёмный, почти чёрный плащ волочился за ним. Ахиллеса так и тянуло на него наступить, но тогда ему хуже станет. Не был бы он ребёнком, которого можно запереть, когда вздумается — наступил бы. — И? — спросил отец, даже не повернув головы. Всё, что Ахиллес видел — гриву его изжелта-белых волос, рядом с которыми седина казалась тёмной, прихваченных тесёмкой. — Из-за чего на этот раз ты решил, что тебе позволено нападать на будущего царя? — Почему это Менесфий будет царём?! — теперь Ахиллесу стало жарко от злости. — Я вообще-то твой сын! А он — внук! Никто не делает царём внука вместо сына. — А ты ещё глупее, чем я думал, — от того, как… спокойно отец это сказал, Ахиллес едва не задохнулся. — Никакой бог не приходил и не даровал мне эту землю. Меня выбрал прошлый царь этой земли и её народ. В Менесфии течёт кровь этого царя. В тебе — кровь морской богини. И я что-то не вижу, чтобы во Фтии было море… Послышался скрип старых, будто ржавых от влаги дверей, и странный шелест — как будто воду в кувшине болтаешь, и она шуршит о стенки. Мама вышла из коридора. Она была на голову выше отца, и он рядом с ней казался таким маленьким. Отец отступил на шаг, опустил голову и задёрнул плащ, чтобы прикрыть старые шрамы от ожогов и чьих-то укусов на руках. Ахиллес подбежал к маме и обнял её за ноги. Она этого не любила. Но пока он за неё держится — отец ничего не сделает… Мама вздохнула. Ахиллес чувствовал, что она протянула руку к его голове, но одёрнула, так и не коснувшись. — Хватит цепляться за меня, как минога. Что ты опять натворил? — Это не я, — замотал головой Ахиллес. — Менесфий мне формингу сломал… и… и отец сказал, что я не буду царём… — Это не должно тебя расстраивать. В твоём пророчестве нет ни слова про то, что ты станешь царём, — мама взяла его за плечо и потянула назад. — И твою формингу сломали только потому, что твоя злоба их развлекает. Учись владеть собой, как подобает сыну богини… или продолжай делать нас обоих посмешищем для смертных. Выбор за тобой, Ахиллес.

* * *

— Мама! — Ахиллес, поднявшись на цыпочки, дёргал ручку двери. — Мама!.. Ну почему у маминых комнат ручки выше, чем даже запоры в денниках, и сами двери такие тяжёлые? Зачем их обили железом? Не узника же там держат! Ахиллес дёргал и дёргал, и дверь не расшатывалась. Мамины комнаты выходили во двор, но почему-то там не было окон, через которые можно влезть. Задвинешь засов внутри — и всё. И никак не откроешь. Никак не пробьёшься. Тогда Ахиллес начал стучать кулаком по железному листу, чтобы звук был протяжный и гулкий. Уснула она там, что ли? Так бессмертные не спят, пока Гермес или Гипнос не прикажут. Да и зачем ей спать днём… — Мама! — закричал Ахиллес и, поняв, что никого не дождётся, ударил об лист слишком сильно. Край листа рассёк ему ребро ладони. Ахиллес смотрел на него, поднеся так близко к глазам, что очертания руки размазались. Осталось только белое — его кожа, такая же, как он видел у варёных кальмаров, которых привозили издалека и подавали только маме. И красное, такое странное, с почти что синеватым отливом — его кровь. Ахиллес оторвал кусок от хитона — всё равно дырка осталась, когда он пару дней назад зацепился за запор денника, у Ксанфа и Балия он специально так сделан, чтобы они могли его сами открыть — и вытер край железного листа. Мама не любила, когда у неё грязно. Потом завёл порезанную руку за спину и стал бить другой. Он хотел позвать служанок, но не мог — они менялись так часто, что Ахиллес их не запоминал. Помнил только Крию. Крия ему нравилась. Но она утонула прошлой зимой. С той стороны двери скрипнул засов. Завизжали петли. Ахиллес едва успел отойти, чтобы не получить краем двери по лбу. — Чего тебе? — незнакомая служанка с покрасневшими руками нависла над ним. — Где мама? — Нечего тебе делать в хозяйских комнатах, на кухне спро… о, — она скруглила губы. — Госпожа… не во Фтии. И не говорила, когда вернётся. В горле почему-то стало сухо, и Ахиллес шумно сглотнул. Он бросил обрывок, которым вытирал руку, на пол — какая разница, грязно ли тут, если мама не здесь. Служанка его подхватила и посмотрела на него большими глазами, и брови ещё подняла, лоб наморщив, как будто увидела что-то страшное. — Пойдём со мной, — она протянула ему руку. — Мы полечим твою ранку, и ты скажешь, чего хотел… Ахиллес замотал головой. Она тоже притворяется, что ей есть до него дело. Сначала-то она не узнала, значит, нет ей до него никакого дела, она только мамы боится… — Ничего я не хотел, — сказал Ахиллес. — И мама мне не нужна. И ты тоже. Потом он ходил по саду, и по коридорам, и по конюшне. Ходить было скучно. Стемнело, и в саду было пусто. Слуги ели в пристройках. Звучала кифара — отец закончил ужинать, и теперь они с другими взрослыми притворялись, что им интересно болтать, хотя какой тут интерес, если отцу поперёк ничего не говорили, и сам он почти молчал… в той зале было окно, и Ахиллес, подтянувшись на подоконнике, заглянул внутрь. Мужчины лежали, женщины сидели, слуги тоже сидели, вставая только чтобы налить кому-нибудь вина в килик или вяленые фиги подать. Феникс тоже лежал, и смеялся, когда смеялись все остальные, хотя над его шутками они не смеялись… Менесфий тоже был тут. Сидел рядом со своей матерью и, надувшись от усердия, нарезал для неё бедро кролика. Ахиллесу стало противно от скопления тел, огней ламп и запахов еды и вина. В животе заурчало, и в горле стало неприятно тянуть — то ли от тошноты, то ли от голода… Ахиллес спрыгнул с подоконника и пошёл к конюшням. Ксанфу и Балию всегда оставляли на ночь лампу зажжённой. В полутьме круп Ксанфа казался свинцовым, а пятна на шкуре у Балия — чёрными провалами. Денник закрыт, но Ахиллес перелез через калитку. Едва не свалился, но Балий подставил свою спину, с которой Ахиллес скатился вниз. Падать тут мягко. Им ковры подстилали, а не просто солому. За краем ковра Ахиллес прятал игрушки. Остальные дети рассказывали небылицы, что они людоеды, так что к ним никто не лез. Менесфий мог бы, но Менесфию отец запретил к ним подходить, так что за своё добро Ахиллес не боялся. Он наощупь достал конька, рыбу и пустой каштан, который он уже не помнил, зачем притащил. Поставил за каштаном рыбу, а конька подальше от них. — Персей вернулся с… куда он там ходил… — Ахиллес не помнил, куда: кто-то говорил, что Эфиопия на востоке, кто-то — что она на юге, не угадаешь. — И Персей сказал: «Ты сказал мне убить Медузу. Я её убил и положил голову к себе в сумку. Теперь отпусти мою маму». Полидект сказал: «Думаешь, я посылал тебя за головой? Я тебя послал, чтобы ты не вернулся. От вас, детей богов, слишком много проблем. И Даная тоже тебя видеть не хочет. Сам головой подумай: ты бы хотел видеть того, из-за кого тебя держали в клетке под землёй, а потом выкинул родной отец?» Ахиллес всхлипнул. Утёр глаза рукой, в которой сжимал проклятый каштан. Балий опустил к нему голову, но Ахиллес не хотел никого видеть, и его оттолкнул. — И тогда Персей сказал: «Ты врёшь! А я не вру. И докажу это». И достал из сумки голову Медузы. Полидект не знал, что глаза у Медузы ещё открыты, поэтому превратился в камень. Каштан полетел за калитку денника. И вот его Ксанф не подумал хватать. — Потом Персей подошёл к Данае и сказал: «Я убил Медузу, женился на эфиопской царевне и выкинул Полидекта. Больше он к тебе приставать не будет». А Даная ему сказала: «Ты такой храбрый воин, сынок…» В груди почему-то стало тяжело. Ахиллес опять всхлипнул. — А мама ему сказала: «Я так… так лю…» Вместо последнего слова из горла Ахиллеса вырвался странный, животный вой, который напугал его самого. Он отшвырнул конька и рыбу в угол и свернулся на ковре. Порез на руке зачем-то заболел. От слёз лицу стало жарко и влажно. Он похож на дутого кальмара. И почему-то ему казалось, что, если бы его сварили и подали на стол маме, его она бы только выкинула.