HALAZIA: Дневник синей птицы

      Я не спал.       Сначала слушал его голосовые (мазохист ли я? Возможно). Потом долго размышлял, как же низко и подло поступил с Саном. А после лучи солнца пробрались сквозь палатку, и я с облегчением понял, что можно наконец перестать пытаться уснуть. Просто лежал и смотрел, как медленно светлеет ткань над головой.       Рядом посапывал Юнхо, зарывшись лицом в подушку. А с другой стороны я почувствовал движение — Чонхо перевернулся на бок, и тяжёлым взглядом упёрся в мой профиль. Я притворно закрыл глаза, но было уже поздно. — Ты не спишь, — его голос был хриплым ото сна.       Я не ответил, продолжая смотреть на потолок сквозь сомкнутые ресницы. — Уен, я знаю, что-то случилось, — он сказал это без давления или упрёка, просто констатируя факт. Как что-то само собой разумеющееся. — Не смог уснуть, — выдавил я. В горле пересохло.       Он промолчал, изучая моё лицо. Я знал, что оно выдаёт всё — бессонницу, следы слёз, всю накопившуюся панику. — Расскажешь?       По спине пробежал свод мурашек. Я громко сглотнул, пытаясь протолкнуть ком. Я знал, что Сан ему не нравится. Как я могу вывалить на него этот ночной кошмар, эти сообщения и слёзы? Он же не поймёт. Всё же я кивнул. И стал, словно лунатик, выбираться из спальника. А затем — из палатки, на холодный утренний воздух.       Мы молчали, пока на горелке закипал маленький походный чайник. Его шипение наравне с тихими волнами были единственными звуками, нарушавшими рассветную тишину. Я протянул руки к струйкам пара, пытаясь согреть ледяные пальцы, но дрожь шла изнутри. Чонхо стоял рядом. Скрестив руки, он смотрел куда-то в горизонт. Наверняка в его голове роилась тысяча вопросов, и он не знал, с какого начать, чтобы я не закрылся ещё больше. — Что случилось, друг? — он выбрал самый безопасный.       Но я не знал, как ответить. В голове одна за другой, как вспышки, появлялись те сообщения. Я закрыл глаза, сдвинув брови. Внутри снова стало больно. — Что он тебе сказал? Ты почти весь день провёл с телефоном. Явно не с мамой беседовал.       Я взял палочку и стал выводить каракули на мокром песке, пытаясь собрать мысли воедино. — Он… он просто скучал, — пробормотал я, — и… расстроился. — Расстроился, — без единой интонации повторил Чонхо, — поэтому ты не спал и выглядишь так, будто по тебе каток переехал?       Я вздохнул и сжался в комок. — Ты не понимаешь… ему было плохо. Он там один, а я… веселюсь. — И? Он запрещает тебе веселиться или что? — Чонхо выпалил это слишком резко и тут же осекся, когда я поднял на него взгляд. — Ты имеешь право веселиться, Уен. Ты имеешь право проводить время с друзьями. Это нормально — отдыхать в разных компаниях.       Я не стал ему отвечать, но всё во мне протестовало. Его слова звучали неправильно, эгоистично. Как я могу отдыхать, зная, что дорогому мне человеку плохо? — Я знаю, но… я не хочу чувствовать себя виноватым перед ним. — Прости, но я не понимаю… — Чонхо запнулся, как будто подбирал правильные слова, — если человек тебя любит, он не будет заставлять тебя чувствовать вину за простое человеческое счастье. — Он и не заставлял! — я встал, оказавшись с ним лицом к лицу. — Он просто очень скучал. И мне больно от этого!       Чонхо закрыл глаза на долгую секунду. На его лице отразилась целая буря — отчаяние, гнев, беспомощность. — Ты его любишь?       Я перестал дышать. В одно мгновение я забыл, как глотать, моргать, вдыхать. Тело покрылось гусиной кожей, и время будто остановилось. — Я обещал приехать на первом пароме, — с горечью выдохнул я.       Это и был ответ на его вопрос. — Ясно, — тихо произнёс друг, — значит, отпуск закончен. Пойду будить Юнхо. — Чонхо… — я попытался найти слова, объяснить, чтобы он не злился на меня. — Я не злюсь на тебя, — перебил он, словно читая мои мысли. — Я просто… беспокоюсь. Потому что то, что он делает — это не любовь. Это удушение.       Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге палатки обернулся. — Обещай мне одно. Если станет по-настоящему страшно... если почувствуешь, что больше не можешь дышать... ты позвонишь. В любое время. Я приеду. Заберу. Обещай.       Я знал, что этого никогда не случится. Но для спокойствия Чонхо я кивнул.       Мы уезжали в гробовой тишине. Юнхо ворчал, не понимая такой спешки. Последнее, что отложилось в памяти — его сдавленное: «Уеникус, не забывай, где твой флот и твоя команда».       Такси оставило меня на пустынной улице с рюкзаком, давящим на плечи. Но тяжесть душевная была куда весомее. Я даже не зашёл домой. Тело само принесло меня к его дому.       Я стоял на пороге, ноги стали ватными. Я боялся.       Что я скажу ему? Как посмотрю в глаза? Быть может, он разочарован во мне и совсем не хочет меня видеть.       Рука застыла в паре сантиметров от звонка, но дверь открылась сама.       Он ждал меня.       Сан…       Бледный, совершенно прозрачный, с фиолетовыми тенями под глазами, будто тоже не спал всю ночь. В помятой футболке и с всклокоченными волосами. Он молча смотрел на меня, и в его взгляде не было ни злости, ни радости. Только бездонная, истощающая усталость. Из-за меня.       Он подошёл вплотную. Его пальцы дрожали, когда коснулись моей щеки. Я закрыл глаза от прикосновения, и по коже побежали мурашки. — Я… думал, ты не придёшь, — он прошептал это, касаясь моим лбом своего. Его рука скользнула к шее, большой палец нежно лёг на кожу под ухом. Жест был ласковым и контролирующим одновременно. Будто он проверял — а точно ли настоящий. Он чувствует, как я взволнован. Он всегда знает, что я чувствую.       Сумка упала на пол, мне было всё равно. Я впился в него, обхватив спину, прижавшись так сильно, будто хотел спрятаться от всего мира. Ещё чуть-чуть — и я бы расплакался. От усталости. От злости на себя. От облегчения. От счастья снова быть рядом с ним.       Это и есть любовь, не так ли? Когда его боль становится твоей, и ты готов на всё, чтобы её облегчить.       Он не спросил, нужно ли мне домой. Он просто взял меня за руку и повёл в спальню. Я уже был в его комнате — здесь всё так же пахло корицей и лёгкой горчинкой. Он помог мне снять толстовку так аккуратно, будто я хрустальный. Никто не относился ко мне с такой бережностью. Никто. Я понял, что таю окончательно.       Я лёг на его постель, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла только им. Сан не ложился. Он укрыл меня и сел рядом на край кровати. — Спи, моя птичка, — его голос был приглушённым, но тёплым, — ты так устал.       Я ощущал его взгляд на себе — пристальный, почти отчаянный, крадущий мою усталость и… заботливый.       Потом он лёг сзади и обнял меня, прижав спиной к своей груди. Его дыхание было ровным и глубоким, рука легла на талию, не давая пошевелиться.       Он как будто боялся, что я могу сбежать или исчезнуть. И я понимал его.       Я закрыл глаза и погрузился в сон, который был похож на полное забытьё. Без снов. Без мыслей. Только его тёплое сопение на шее и тяжесть руки, которая удерживала меня на месте.