записки октября

      — ты не боишься? — чонхо собирает свой скарб в поясную сумку, не прекращая обеспокоено смотреть на ёсана.       мужчина наблюдал за медленно садящимся солнцем, не особо вслушиваясь в слова чонхо. боялся ли он? нет. внезапно накатившая тоска сжимала его сердце, не давая вдохнуть полной грудью.       столкнувшись с тем, что происходит вокруг, он окунулся в воспоминания, что заставили вернуться в первые дни после потери семьи.       почувствовав тепло руки на своем плече, ёсан вздрогнул от контраста температур и поежившись, слабо улыбнулся.       — нет, я буду рад помочь тебе, чтобы там не придумал.       — никто не пострадает, но мне нужно, чтобы теперь его позвал ты…       они дождались наступления сумерек, а пока шли к дому ёсана, чонхо объяснил ему план: ему нужно позвать ребенка, который, по сути, потерялся. он также ищет семью, так долго и так отчаянно. никаких соляных защитных кругов, это просто заблудшая невинная душа, никаких изгнаний, только молитва.       чонхо сохранил единственную оставшуюся от семьи вещь, глиняную свистульку в виде маленькой горлички, старенькую, потрепанную. такие были у всей ребятни, от мелочи до подростков. ее тогда нашли на берегу озера, что у леса. родители отмахнулись от вещи, убитые горем, а чонхо почему-то сохранил. как знал, эх…       — готов? — чонхо с молитвенником под мышкой и руками в карманах выглядел комично, но сосредоточенно.       — к такому можно быть готовым?       — и то правда…       ёсан аккуратно поднес к губам свистульку, выдувая из нее звонкий, протяжный звук, который разнесся по улице эхом.       порыв ветра всколыхнул ветки деревьев и кустов, поднял немного пыли на дороге. чонхо зашелестел страницами, находя нужную, но глаза ёсана были прикованы к концу улицы, к тому месту, где еле различалась маленькая эфемерная фигурка.       он знал, что ему нужно было сделать, понимал, что сейчас самое время, но завязавшийся внутри узел, из страха, сожаления, боли и тревоги, не давал вымолвить ни слова. он часто-часто заморгал, пытаясь понять, из-за чего конкретно ему так плохо, но, сделав глубокий вдох, он все-таки смог слабо шепнуть в тишину:       — сынок…       ребенок встрепенулся, будто сбрасывая наваждение, начал быстро, нелогично быстро, двигаться в их сторону. остановившись, мальчишка тревожно вглядывался в лицо ёсана, который опустился перед ним на колени, снедаемый такой болью, которую, казалось, не испытывал даже тогда, когда произошла его личная трагедия.       слезы потоком текли из глаз мужчины, когда он рассматривал малыша в ответ: обычный маленький мальчик, штанишки, кофточка, вихры на голове, грязные щеки и ручки… только зареванный, напуганный и полупрозрачный.       — папочка, расскажи мне историю…       — миндже?       его маленький миндже всегда просил не почитать сказку, а рассказать историю. это были его последние слова. ёсан гладил сына по голове, пока тот метался в горячке, пытаясь забрать его боль через прикосновение, до тех пор, пока ребенок не уснул.              никто не успел среагировать, а топляник протянул свою крохотную ручку, коснувшись щеки мужчины, у которого от этого будто выбило из легких весь воздух: вот мальчишка бежит по залитой солнцем поляне, с плетеной корзинкой ягод, вот обнимает красивую, будто светящуюся изнутри женщину — маму, вот хохочет, улыбаясь всему миру с высоты человеческого роста — папа поднял его вверх, позволяя обнять весь мир.       в голове перещелкивает, картинка меняется на мрачную и тяжелую: незнакомые деревья, что закрывают знакомый путь, рык в кустах, показавшийся или реальный, маленькому ребенку тяжело понять, легкие, что разрываются от недостатка воздуха, боль в поцарапанной о кусты лодыжке, скользкий камень под ногами…       последнее воспоминание: толща воды, что смыкается высоко вверху, там, где еще дребезжит свет, сквозь который пробиваются пузырьки воздуха, от последних слов, сказанных ребенком:       — мамочка, папочка…       ёсан жадно хватает ртом воздух, будто проживая последние минуты ребенка наяву: кожа горит, пальцы рук царапают землю вокруг, он бы и хотел взять тело под контроль, только сил нет, он задыхается, пока рыдания сотрясают его горло…       улыбнувшись, горько-горько, как умеют только очень расстроенные дети, малыш убирает руку с его лица, будто стирая дорожку слез со щеки.       — не плачь, папочка… — выражение лица мальчика немного «плывет», ёсан вновь цепенеет, когда на нем проступают черты миндже. — я расскажу ему все твои сказки, папа…       ребенок забирает из ослабевших рук мужчины горличку, вдруг обнимая крепко и отчаянно, пытаясь почувствовать тепло. ёсан против воли сжимает вполне осязаемое тело ребенка в своих руках, ощущая, как тот трясется от холода.       объятия теряют контуры, и открыв глаза ёсан видит, как высоко в небо утекают последние капли золотых искр.       — … ныне и присно и во веки веков, аминь.       голос чонхо начал пробиваться в воспаленный разум ёсана, давая якорь, за который можно зацепиться. сил встать не было вообще, поэтому он поднял лицо на чонхо, увидев, как по его щеке тоже тянется дорожка слез.       — ты молодец, ты помог ему. — чонхо поднял будто похудевшего ёсана под руку, помогая встать. — пойдем.       шаг за шагом они добрели до дома ёсана, и ввалившись прямо в обуви, упали на лавки. ощущения были непонятны обоим, понимание ситуации пока не приходило, только чувство, что они сделали все правильно.       — где кружки?       — у меня ничего нет… но на второй полке есть кружки, да.       — обижаешь…       чонхо ворчит, поднимаясь с насиженного места. из той самой сумки на поясе изымает немаленькую бутыль из темного стекла и водружает на стол.       — самогон? фу…       — да что ж такое, я кто по-твоему? освященный кагор!       под тихий, ослабевший хохот ёсана, чонхо сует ему в руки выпивку и пока они делают по первому глотку, мужчина еще раз думает о том, что чонхо все-таки очень странный батюшка…