Mio sole

На следующий день я проснулась с тяжелой головой и ощущением надвигающегося шторма. Мысли об Алине Озеровой витали в воздухе спальни, перемешиваясь с запахом сырости, просочившимся с улицы. Сегодня предстояло первое рабочее совещание с ее участием. Мне нужно было быть собранной, непробиваемой, железной. Я сварила кофе покрепче и, пока он закипал, решила переодеться. Первый свитер, который я потянула с полки, оказался с небольшим пятном от вчерашнего йогурта. «Черт», — пробормотала я, отбрасывая его в сторону. Второй показался мне слишком простым, почти потертым. Не в этот день. Сегодня нельзя было выглядеть как «просто Таня». Я натянула свежие темные джинсы и чистую, темно-синюю водолазку. Оставался только пиджак, который я собиралась накинуть сверху. Он висел на спинке стула на кухне. Я вышла из спальни, поправила волосы перед зеркалом в прихожей и направилась за ним. И тут случилось нелепое. Я зацепилась локтем за свою же кружку с только что налитым кофе, стоявшую на краю стола. Горячая темно-коричневая жидкость широким потоком хлынула на водолазку и джинсы. — Ааа! — вырвалось у меня, и я отпрыгнула, но было поздно. На груди и на бедре расплылись мокрые, липкие, обжигающие пятна. Запахло кофе и катастрофой. Паника застучала в висках. Времени на полную смену одежды не было. Оставалось только снять промокшую водолазку и попытаться оттереть джинсы. Я, ругаясь про себя, рванула в спальню, скинула испорченную вещь и осталась в джинсах и простом черном бюстгальтере. Я схватила первую попавшуюся футболку и уже собиралась ее натянуть, когда в дверь позвонили. Сердце упало. Кто, черт возьми, в такую рань? Курьер? Сосед? Я метнулась к двери, не накидывая футболку, и приоткрыла ее, не гляя в глазок, на цепочку. — Да? — резко спросила я. В проеме, в полумраке подъезда, стояла Алина Озерова. Она была в своем неизменном костюме, цвета влажного асфальта, с кожаным портфелем в руке. Ее взгляд, привычно собранный и готовый к рабочему дню, упал на меня, и... застыл. Он скользнул по моим обнаженным плечам, по ключицам, на секунду задержался на черной ткани лифчика, плотно облегавшего грудь, на открытой коже живота. Я увидела, как ее зрачки на мгновение расширились, как ее обычно бесстрастное лицо дрогнуло, выдавая легкое, мгновенное замешательство. Она смотрела с чистым, нефильтрованным любопытством, смешанным с удивлением. И этот взгляд длился всего две, может, три секунды, но для меня он растянулся в вечность. Затем она резко отвела глаза, подняв их на моё лицо. Легкая краска проступила на ее скулах. — Извините, — ее голос прозвучал чуть хриплее обычного. — Я... Кажется, я ошиблась временем. Договорились же о встрече в кабинете в восемь тридцать? Я стояла, вжавшись в дверь, чувствуя, как по моей коже, по только что обожженной кофе и теперь обожженной ее взглядом, бегут мурашки. Глупость ситуации давила на меня всей тяжестью. — Нет... то есть да, — я сбивчиво, пытаясь прикрыться дверью. — Восемь тридцать, да. Я... у меня небольшой казус. Залила кофе одежду. — Понятно, — она кивнула, все еще глядя куда-то мимо меня, в стену прихожей. — Я подожду внизу, у подъезда. Не торопитесь. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и быстрыми, твердыми шагами направилась к лестнице. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Сердце колотилось как бешеное. Руки дрожали. Я была почти раздета перед этой женщиной. И ее взгляд... этот задержавшийся, цепкий, смущенный, но при этом такой внимательный взгляд... Он прожигал сильнее, чем кофе. «Она видела... Она смотрела...» — стучало в висках. Я почувствовала странную смесь унижения и какого-то дикого, запретного возбуждения. Меня увидели. Я натянула футболку, потом пиджак, наскоро протерла джинсы влажной салфеткой. В зеркале на меня смотрело раскрасневшееся лицо с слишком ярким блеском в глазах. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе самообладание. «Соберись, Архангельская. Это ничего не значит. Неловкая ситуация, и все». Но, выходя из подъезда, я все еще чувствовала на коже тот самый взгляд. Она ждала, как и сказала, в нескольких метрах от входа, прислонившись к стене и уставившись в телефон. Увидев меня, она сунула телефон в карман и кивнула. Ее лицо снова было скрыто маской профессиональной сдержанности. — Готовы? — спросила она, и в голосе не было ни намека на недавнюю неловкость. — Да, — коротко ответила я, избегая смотреть ей прямо в глаза. — Поехали. Мы шли до автобуса в гнетущем молчании. Воздух между нами был густым и тяжелым, насыщенным всем несказанным. Я чувствовала исходящее от нее легкое, холодное излучение и тот самый парфум: кожа, полынь, мокрый камень. Теперь этот запах будет для меня навсегда связан с утренним кофе и ее задержавшимся взглядом. В автобусе мы сели рядом, но не разговаривали. Я смотрела в окно, а она прямо перед собой, на спинку сиденья. Я украдкой посмотрела на ее руки, лежавшие на коленях. Длинные, тонкие пальцы, ухоженные, но без лака, с коротко подстриженными ногтями. Сильные, рабочие руки. Я представила, каково это прикоснуться к ним. И тут же с отвращением отогнала эту мысль. На фабрике день пошел по накатанной, но с поправкой на новую реальность. Утреннее совещание прошло под знаком Алины Озеровой. Она представила свой предварительный план, говорила четко, технично, безэмоционально. Я сидела во главе стола и кивала, делая пометки, но мой мозг наполовину был там, в моей прихожей. Я ловила на себе ее взгляд, но он был всегда деловым, направленным на графики и отчеты. Никакого намека на утренний инцидент. И от этого становилось еще страннее. Было ли это вообще? Может, мне показалось? После совещания мы с ней остались в кабинете вдвоем, чтобы обсудить детали. — По поводу помощника, — начала я, возвращаясь к вчерашнему разговору. — Я подумала. Можете взять стажера, Марину. Она неопытна, но способна и быстро учится. Алина посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнула тень чего-то, что я не смогла распознать. — Спасибо. Это разумный компромисс, — сказала она. Потом сделала паузу и добавила, глядя прямо на меня: — И еще раз простите за утреннее... вторжение. Вот оно. Она заговорила об этом. Воздух в кабинете снова сгустился. — Пустяки, — отмахнулась я, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу. — Я сама виновата, неловко получилось. — Вы не виноваты, — возразила она, и ее голос снова стал тише, почти интимным. — Непредвиденные обстоятельства. Бывает. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Была... внимательность. Та самая, что была утром. — Да, бывает, — выдохнула я, ломая этот взгляд и опуская глаза в бумаги. — Вернемся к графику. Мы проработали еще час. И все это время я чувствовала себя обнаженной. Не в буквальном смысле, конечно. Но будто тот утренний взгляд сорвал с меня какой-то защитный слой, и теперь все мои эмоции, вся моя неуверенность были у нее на ладони. Когда она ушла, я позволила себе расслабиться, облокотившись о стол. В голове стоял звон. Это было хуже, чем открытая конфронтация. Эта неловкость, это напряжение, эта невысказанность... Они висели между нами незримой пеленой, и я не знала, как ее прорвать. И хотела ли я этого вообще? Вечером, вернувшись домой, я первым делом постирала ту самую испорченную водолазку. Стоя в ванной и наблюдая, как в барабане стиральной машины крутится темная ткань, я думала об одном. О том, что сегодня, впервые за два года, я не чувствовала себя одинокой. Я чувствовала себя... увиденной. И это было одновременно и страшно, и пьяняще. Я подошла к окну. Дождь кончился, небо прояснилось, и в проеме между домами висели редкие, холодные звезды. Я прикоснулась пальцем к холодному стеклу. «Что дальше, Танюша? — спросила я себя. — Куда заведет тебя этот странный ветер с запахом полыни?»