Шелковые кандалы 2: Наследник по праву.

Дверь в пентхаус отворилась беззвучно, впустив не гостью, а возвращающуюся собственность. Воздух внутри был стерильно-прохладным и пахнул озоном от кондиционера, вымораживающим любое воспоминание о уличной духоте. Шивон стоял спиной у панорамного окна, его силуэт черным и неподвижным пятном вырисовывался на фоне вечернего, усыпанного огнями города. Он не обернулся. Его поза — руки за спиной, расслабленные плечи — была позой полководца, наблюдающего за завоеванными территориями, где боевые действия уже прекратились. Кейра вошла, и ее фигура в проеме казалась инородным телом, случайно занесенным в этот безупречный интерьер. Она не выглядела сломленной — сломленные гнутся, плачут, просят пощады. Она выглядела пустой. Ее глаза, когда-то полные такого огня, что Шивон порой чувствовал на коже их жар, теперь напоминали два выгоревших на солнце осколка стекла. В них не было ни страха, ни ненависти — лишь бездонная, леденящая усталость, как у солдата, проигравшего столько битв, что уже не верит в существование войны. Она остановилась посреди гостиной, не снимая простого пальто, резко контрастировавшего с дорогой отделкой. Она была гостьей в своем личном аду. — Я здесь, — ее голос был ровным, монотонным, словно заученная фраза из чужого спектакля. — Отдай мне мою дочь. Шивон медленно, почти лениво повернулся. Его взгляд скользнул по ней не как по женщине, а как инженер оценивает доставшийся ему после долгой тяжбы механизм. Удовлетворения не было — была констатация факта. — Она наша дочь, — поправил он ее таким же ровным, лишенным эмоций тоном. — И она здесь. В безопасности. Как и положено Вандерлих. Он сделал несколько шагов в ее сторону, и свет от люстры упал на его лицо, выхватив холодную ясность глаз. Он не приближался для устрашения, а для изучения. — Ты приняла верное решение. Рациональное. Оно сэкономит нам всем время и нервы. — В его словах слышалась похвала эффективному менеджеру, принявшему верное бизнес-решение. Кейра сжала кулаки в карманах пальто, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она готовилась торговаться, выставлять условия — о доступe к Касе, о прекращении травли Итана. Но он заговорил первым, безжалостно перехватывая инициативу. — Теперь о твоих новых... обязанностях, — его голос приобрел оттенок деловой беседы. — Ты будешь присутствовать на светских мероприятиях. Рядом со мной. Ты будешь выглядеть счастливой и благодарной. Взамен ты получишь неограниченный доступ к Кассандре в те часы, когда это не будет мешать ее расписанию и репутации. Он говорил, как менеджер, озвучивающий должностную инструкцию новому сотруднику. Никаких эмоций. Только факты. — Что касается Картера... — он произнес это имя с легкой гримасой брезгливости, словно вспоминая о надоедливом насекомом, которого уже раздавили. — Он мне больше неинтересен. Он — никто. Исчезновение — это его естественное состояние. Пока ты не пытаешься его найти, он может жить. Где-то. Это не было уступкой. Это было напоминание о его власти. Он милует Итана не потому, что она просит, а потому, что тот более не представляет никакого интереса. И тогда он подошел вплотную. Его глаза, холодные и пронзительные, уперлись в ее ледяные зрачки. В них не было страсти. Был расчет. — И есть еще один... пункт. Критически важный. Он положил руку ей на живот. Жест был не ласковым, не чувственным, а собственническим, оценивающим. — Ты родишь мне сына. Наследника. Продолжение династии. Это — твоя главная функция теперь. Все остальное — второстепенно. В его голосе не было ни желания, ни похоти. Только холодная, неумолимая целеустремленность. Терапия сделала свое дело. Идея наследника заменила собой все другие «зачем». Кейра поняла. Сразу и окончательно. Весь ее план, все ее мнимые «условия» были детским лепетом. Ее душа, ее внутреннее состояние, ее любовь к дочери — ничто из этого не имело для него никакого значения. Ее тело было нужно ему для конкретной, биологической задачи. Ее присутствие — для создания картинки. Он не хочет ее сломать. Ему все равно, сломана она или нет. Ему нужно, чтобы она функционировала. Она не ответила. Не стала спорить. Что бы она ни сказала, это было бы бессмысленно. Он не услышит. Он уже получил то, что хотел. Ее тело в своих стенах. Все остальное — детали. Он увидел молчаливое понимание в ее глазах и кивнул, довольный, как ученый, получивший ожидаемые данные в эксперименте. — Твои вещи уже перенесены в твои покои. Ты можешь увидеть Кассандру перед сном. Приведите Кассандру, - бросил он в пространство, и из тени тут же материализовался слуга, чтобы выполнить приказ. Шивон повернулся и снова уставился в окно, в свое королевство огней, давая понять, что аудиенция окончена. Кейра стояла несколько секунд, осознавая всю глубину своего поражения. Она вернулась не к тигру, жаждущему сломать ее дух. Она вернулась к машине. К холодному, бездушному механизму по производству наследников. Ее война только что перешла в совершенно новую, гораздо более пугающую фазу. Войну не против ярости, а против безразличия. Не против одержимости, а против программы. И она осталась на поле боя совершенно одна. Сердце Кейры, еще секунду назад замерзшее в ледяной пустоте, вдруг забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она не сводила глаз с двери, забыв о существовании Шивона, о своем унижении, обо всем на свете. Мир сузился до этого одного проема. Дверь приоткрылась, и в щели показалась маленькая фигурка. Кася. Ее одели в нелепо нарядное платье из тяжелого шелка, расшитое жемчугом, в котором она казалась не живым ребенком, а дорогой фарфоровой куклой из местной коллекции. Ее обычно румяные, сияющие щечки были бледны, а огромные глаза, полные слез и немого вопроса, искали в полумраке единственное родное лицо. — Мама? — ее голосок был тонким, как паутинка, готовый порваться от любого неверного движения. В этом одном слове вместился весь ужас разлуки, вся тоска и надежда. Этот хрупкий звук разбил остатки ледяного панциря вокруг сердца Кейры. Она забыла о достоинстве, о гордости. Она опустилась на колени на холодный паркет, распахнув объятия в немом, отчаянном призыве. — Солнышко мое! Я здесь! Я здесь! Кася бросилась к ней, как раненая птица к гнезду, врезаясь в объятия с такой силой, что чуть не опрокинула мать. Хрупкие, цепкие ручонки впились в ее шею, а все маленькое тельце затряслось от беззвучных, прерывистых рыданий. Она прижималась к груди Кейры, словно пытаясь сквозь пальто впитать ее настоящий, живой запах — запах дома, безопасности, любви, который уже начал вытесняться стерильной атмосферой пентхауса. — Мама, мама, я так испугалась... Этот дядя... он говорит, что он мой папа... — всхлипывала она, и каждое слово было ножом в сердце Кейры. Она прижимала дочь к себе, закрыв глаза, целуя ее макушку, впитывая тепло этого маленького тела — единственный источник жизни в этом ледяном мире. — Я здесь, солнышко. Я теперь всегда с тобой. Все будет хорошо, я обещаю, — шептала она, и ее собственные слезы текли по щекам, смешиваясь со слезами дочери. Она гладила ее по спине, по волосам, убеждаясь, что она цела, что она жива. Кася всхлипнула, уткнувшись лицом в ее плечо. —Я хочу домой... к нашему дому... к папе... Кейра подняла взгляд и встретилась с глазами Шивона. Он наблюдал за этой сценой воссоединения не с умилением, не с ревностью, а с холодным, аналитическим интересом, словно фиксировал успешный результат эксперимента. В его взгляде не было гнева. Было удовлетворение от работающего механизма. Ее капитуляция и эти слезы были не актом милосердия, а плановым этапом. — Мы дома, солнышко, — прошептала Кейра, все еще глядя на него, вкладывая в эти слова новый, страшный смысл. — Теперь мы дома. Она поднялась с пола, не отпуская дочь из объятий. Кася прижалась к ней, не желая отпускать, маленький спасательный круг в ледяном океане его власти.

***

Комната Каси напоминала не детскую, а выставочный зал дорогого бутика игрушек. Куклы в кринолинах застыли в витринах, модель яхты стояла под стеклянным колпаком, а плюшевые мишки выглядели настолько идеально, что, казалось, боятся помяться. Воздух был неподвижен и пахнет воском для паркета. Кейра, сбросив туфли, опустилась на огромный пушистый ковер, который поглощал звук, как снег. Она потянулась к единственной знакомой вещи — потрепанному набору деревянных кубиков, привезенных из их прошлой жизни. — Давай построим замок, как раньше? — предложила она, и ее голос прозвучал неестественно громко в этой гробовой тишине. Кася, сначала нерешительно, а потом все быстрее, подбежала и уселась напротив. Ее пальчики с жадностью вцепились в шершавую, знакомую древесину кубиков. Казалось, она искала в них опору. — Самый высокий! — прошептала она, и в ее глазах вспыхнул крошечный огонек. Они начали строить. Первые минуты прошли в молчании, под стук кубиков. Кейра наблюдала за дочерью краем глаза, отмечая новую бледность кожи, тень под глазами. — Тебе тут нравятся твои новые игрушки? — легко спросила Кейра, водружая очередной кубик. — Они такие... красивые. Кася пожала плечиком, не отрываясь от строительства. —Они не умеют разговаривать. И пахнут странно. Как магазин. Ответ был таким детским и таким точным, что у Кейры сжалось сердце. —А кто с тобой играет, когда я не рядом? Няни? — она сделала вид, что сосредоточена на сложной башне. — Со мной никто не играет, — просто сказала Кася. — Няня говорит «не шуми» и «сиди красиво». А потом приходит... папа. Кейра заставила себя дышать ровно. Ее пальцы не дрогнули. —И что вы делаете с... с папой? Гуляете? Читаете? — Он задает вопросы, — девочка нахмурилась, подбирая слово. — Как в школе. Про буквы, про цифры. Про то, какие страны я знаю. А если я не знаю, он смотрит так... — она скопировала его холодный, оценивающий взгляд, и по коже Кейры пробежали мурашки. — И говорит, что Вандерлихи должны знать всё. — Он... кричал на тебя? — голос Кейры чуть дрогнул, и она тут же поправила кубик, чтобы скрыть напряжение. Кася покачала головой. —Нет. Он никогда не кричит. Он... тихий. От этого еще страшнее. Однажды я упала с качелей на площадке на крыше. Я плакала. А он подошел, посмотрел на мою ссадину и сказал слуге: «Уберите это. И чтобы больше не пачкалась». Кейра представила эту картину: плачущего ребенка и холодное, отстраненное указание. Не «пожалейте ее», а «уберите это». Это было хуже, чем крик. Это было равнодушие, возведенное в абсолют. — А... он трогал тебя? — это был самый страшный вопрос. Она произнесла его чуть слышно, глядя в пол. — Как? — не поняла Кася. —Ну... обнимал когда-нибудь? Перед сном? Девочка снова покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. —Нет. Он только гладит по голове. Как свою собаку, которую я видела у одного дяди в парке. Только собаку тот дядя любил. Этот детский, невинный вывод был страшнее любого обвинения. Шивон не причинял физического насилия. Он причинял нечто иное — эмоциональную депривацию. Он обращался с дочерью как с перспективным, но пока неопытным сотрудником. Их замок рос, становился все выше и нелепее на фоне стерильной роскоши комнаты. Внезапно Кася положила свою маленькую ладонь поверх руки матери. — Мам... а мы правда теперь всегда будем здесь жить? С этим... папой? Кейра посмотрела в ее глаза — большие, испуганные, ореховые, точь-в-точь его. Она не могла солгать. Но не могла и сказать правду. — Мы будем всегда вместе, солнышко. Это главное. А я... я буду с тобой играть каждый день. И читать сказки. И мы будем строить самые высокие замки на свете, какие только захотим. Она обняла дочь, чувствуя, как то маленькое тельце прижимается к ней, ища защиты. Информация, которую она получила, была ужасна, но не потому, что дочь били или орали на нее. А потому, что ее не любили. Ее воспитывали. Ее готовили. И это, возможно, было еще страшнее. Теперь Кейра знала врага в лицо. И ее миссия обрела новый, еще более жуткий смысл: ей предстояло не просто выжить в клетке. Ей предстояло стать для дочери единственным источником тепла в этом ледяном, бездушном мире, где даже любовь должна была быть функциональной и соответствовать графику.

***

Спустя несколько дней в гостиную, где Кейра пыталась найти хоть каплю уюта, бесшумно вошли двое мужчин. Шивон и незнакомец в безупречно белом, словно только что из упаковки, халате. Доктор Мейер. Его лицо было маской профессиональной отстраненности, а глаза — холодными, как скальпели, ничего не выражающими стеклышками. В руках он держал цифровой планшет — современные скрижали, на которых предстояло записать ее биологическую судьбу. Кейра сидела в кресле, притворяясь, что читает книгу. Кася была на очередных «развивающих» занятиях. Увидев их, она замерла. Пальцы непроизвольно сжали переплет так, что костяшки побелели. Шивон не смотрел на нее. Он обратился к доктору, как инженер, представляющий объект для диагностики. — Доктор Мейер, это тот самый актив. Проведите, пожалуйста, полную оценку. Меня интересуют все параметры, влияющие на репродуктивную функцию. Я хочу видеть графики, прогнозы, вероятности. Никаких допущений, только данные. Доктор кивнул, не удостоив Кейру ни взглядом, ни словом приветствия. Его взгляд скользнул по ней, оценивая не как человека, а как биологический образец на предметном стекле. — Пройдемте в кабинет, мисс Флинн. Обследование займет около двух часов, — его голос был ровным, лишенным каких-либо интонаций, как голос автоответчика. Кейра медленно поднялась. Она посмотрела на Шивона. В ее глазах читался немой вопрос, смешанный с глубочайшим отвращением. Он наконец встретился с ней взглядом. Его выражение было вежливо-деловым. — Это необходимо, Кейра. Мы должны подойти к вопросу ответственно. Я не собираюсь полагаться на волю случая. Я инвестирую в будущее. И я требую гарантий, что мое вложение... — его взгляд на секунду упал на ее живот, — ...находится в идеальном состоянии. Он говорил о ней, как о заводе, который нужно проверить перед запуском дорогостоящего производства. Два часа она провела в комнате, до боли, напоминающей стерильный медицинский кабинет. Ее измеряли, взвешивали, как товар. У нее брали кровь — выкачивали частицу ее жизни для анализа. Датчик УЗИ скользил по ее коже, а она смотрела на экран, где пульсировало что-то глубоко личное, что теперь становилось предметом изучения. Доктор Мейер задавал вопросы безэмоциональным тоном: —Дата последней менструации? Регулярность цикла? Перенесенные заболевания? Он вносил данные в планшет, не глядя на нее, превращая ее сущность в цифры и графики. Когда все было закончено, она вернулась в гостиную. Шивон и доктор о чем-то тихо беседовали, уставившись в экран планшета, на котором была выложена ее интимная жизнь. — ...овуляторная фаза ожидается через девять дней. Результаты анализов в пределах нормы. Небольшой дефицит витамина D, что корректируется добавками. В целом, объект здоров и полностью готов к выполнению поставленной задачи, — доложил доктор, как инженер, подписывающий акт приемки оборудования. Шивон кивнул, его лицо озарилось удовлетворением ученого, получившего подтверждение гипотезы. —Отлично. Составьте протокол и график приема препаратов. Я хочу, чтобы все было идеально. Доктор кивнул и удалился так же бесшумно, как и появился. Шивон подошел к Кейре. В его руке был тот самый планшет. Он провел пальцем по экрану, и она увидела свои собственные медицинские показатели, график ее цикла, рассчитанный с точностью до часа. — Видишь? — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее тепло, но больше похожее на гордость коллекционера, получившего редкий экземпляр. — Все под контролем. Никаких неожиданностей. Никаких рисков. Через девять дней мы приступим к зачатию нашего сына. Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни похоти, ни желания. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность в собственном праве распоряжаться ее телом, как механизмом. — Ты можешь идти. Кассандра ждет тебя для чтения перед сном. Не забудь принять витамины, которые оставил доктор. Они на твоей тумбочке. Он отвернулся, снова погрузившись в изучение данных на планшете. Кейра стояла, ощущая ледяной холод, идущий изнутри. Он не просто контролировал ее жизнь. Он контролировал ее плоть, кровь, биологические ритмы. Он превратил самую сокровенную часть ее существа в электронные графики и протоколы. Она была больше не пленницей. Она была лабораторной клеткой. И ее тюремщик был еще и главным научным сотрудником, ведущим скрупулезные записи о своем эксперименте.

***

Ее отвели туда сразу после того, как Шивон объявил, что «время пришло». Не силой, но с непоколебимой, безразличной настойчивостью, не предполагавшей возражений. Две женщины в безупречно белых халатах, больше похожие на медсестер, чем на служанок, молча помогли ей раздеться. Их прикосновения были профессиональными, быстрыми, безличными. Они не смотрели ей в глаза. Они осматривали объект. Одна из них, с холодными руками, провела ладонями по ее коже, будто оценивая качество товара. — Волосы удалены, кожа в удовлетворительном состоянии. Можно приступать к очищению, — сказала она другой, как будто Кейры не было в комнате. Ее подвели под душ с множеством струй. Вода была идеальной температуры. Они нанесли на нее гель с нейтральным, стерильным запахом, тщательно вымыли каждый сантиметр ее тела жесткими мочалками, которые оставляли кожу розовой и чувствительной. Это было не мытье. Это была дезинфекция. Затем ее обернули в огромное, мягкое полотенце и усадили в кресло. Та же женщина с холодными руками принялась сушить и расчесывать ее волосы, укладывая их в сложную, идеальную прическу, которая выглядела так, будто ее готовят не к постели, а к красной дорожке. Каждое движение было выверенным, лишенным нежности. Другая служанка тем временем наносила на ее лицо легкий макияж. Тон был безупречным, тени подчеркивали глаза, помада добавляла крови губам. Но это не было украшением. Это была маскировка. Сокрытие бледности, синяков под глазами от недосыпа и слез. Создание иллюзии жизни там, где ее не было. Наконец, они подняли ее и помогли надеть ночную рубашку. Она была из чистого шелка, невесомая, дорогая. Она пахла чужими, чуждыми духами. Она была на несколько размеров велика, подчеркивая ее хрупкость и незащищенность. Горничная, не поднимая глаз, распылила на ее запястья и шею тот самый парфюм, который всегда носил Шивон. Аромат ее тюремщика. Метка. Весь этот процесс занял почти два часа. Два часа, в течение которых с ее телом совершали манипуляции, его мыли, умащивали, укладывали и украшали, как дорогую куклу перед презентацией новому владельцу. Никто не спросил ее мнения. Никто не проявил к ней ни капли эмпатии. Они готовили ее, как готовят выставочный образец или скаковую лошадь перед выходом на поле. Цель была одна — представить товар лицом. Сделать его максимально привлекательным и соответствующим вкусам того, кто будет им пользоваться. Когда они закончили, одна из служанок молча указала ей на дверь, ведущую обратно в спальню. Кейра вышла, чувствуя себя не женщиной, а продуктом. Чистым, упакованным, поданным на серебряном блюде. Ее подготовили к использованию. И самое страшное было в том, что эта подготовка была совершена с ледяной, бездушной эффективностью, которая унижала куда сильнее, чем грубая сила. Ее не просто насиловали. Ее подготавливали к изнасилованию. И она была вынуждена в этом участвовать. Кейра застыла, как окаменелая статуя, в центре комнаты. Шелковая сорочка, в которую её нарядили, казалась издевательски нежной на фоне ледяного ужаса, сковавшего её изнутри. Каждый нерв кричал, каждый мускул был напряжен до дрожи, но двигаться она не могла. Она была куклой на дисплее, ожидающей своей участи. Тишину разрезал скрип двери. Шивон вошел без стука. Его темный халат подчеркивал бледность кожи, влажные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и холодные, оценивающие глаза. В них горел странный огонь — не страсть, а хищная, научная любознательность, смешанная с глубочайшей, выдержанной обидой. — Врач подтвердил. Сегодня идеальный день, — его голос был ровным, металлическим, лишенным каких-либо интонаций. Он прошел к бару, налил себе виски, не предлагая ей. Звук льющейся жидкости был оглушительно громким в тишине. — Все показатели в норме. Вероятность успеха максимальна. Он сделал глоток, изучая ее поверх бокала. Она не дышала, уставившись в точку где-то позади него, пытаясь найти хоть какой-то якорь в этом нарастающем кошмаре. Его взгляд был физически ощутим — тяжелый, пронизывающий, словно рентгеновские лучи, сканирующие ее насквозь. Он медленно приблизился. Его шаги были бесшумными по глубокому ковру, что делало его движение еще более зловещим. —Пять лет, — его голос стал тише, но в нем зазвенела знакомая, острая как бритва сталь. — Пять лет ты притворялась его женой. Позволяла этому сторожу, этой ничтожной тени, касаться тебя. Называть тебя своей. Родила мою дочь под его именем. Он был уже в сантиметрах от нее. Его дыхание, пахнущее дорогим виски и мятой, обжигало ее кожу. —Ты думала, я забыл? — прошипел он, и в его глазах мелькнула та самая, невыжженная терапией дикая ярость. — Я ничего не забыл, Кейра. Каждую твою улыбку, адресованную ему. Каждую ночь в его постели. Каждую секунду твоего предательства. Он протянул руку к изящной шкатулке на комоде. Кейра не дрогнула, лишь внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Она знала, что его ящики полны изощренных инструментов для унижения. Но то, что он извлек, заставило ее кровь застыть в жилах. Это был не кожаный ошейник. Это была платиновая цепь тончайшей работы, холодная и идеально отполированная. В центре ее сверкал не драгоценный камень, а крошечный высокотехнологичный модуль с холодным синим свечением. — Не бойся, — его голос стал мягким, почти ласковым, что было страшнее любого крика. Он застегнул ошейник на ее шее. Металл был ледяным. — Это для науки. Для точности. Он будет отслеживать твой пульс, температуру, кожно-гальваническую реакцию. Я должен знать все. Каждый твой вздох. Каждую каплю адреналина. Чтобы зачатие прошло в идеальных, контролируемых условиях. Без лишних эмоций. Он отошел, изучая ее, как инженер изучает сложный механизм. В его взгляде читалось холодное удовлетворение. —Чистая, безупречная физиология, — произнес он, и эти слова прозвучали как приговор. Затем его взгляд упал на рулон широкого серебристого скотча. Дыхание Кейры перехватило. Она инстинктивно отпрянула, но уперлась спиной в стену. —Тише, тише, моя дорогая, — он приблизился, и его ядовитый шепот обволакивал ее, как ядовитый газ. — Мы же не хотим пугать нашу девочку? Представь, как она испугается, услышав крики матери. Его движения были молниеносными и выверенными. Грубый скотч с оглушительным звуком обмотал ее голову, запечатав рот. Звук ее собственного приглушенного, хриплого всхлипа оглушил ее. Следующая лента больно стянула запястья, поднятые над головой и прижатые к стене. Она была полностью обездвижена, закована в липкую, унизительную ловушку. Его руки сорвали с нее шелк. Не с желанием, а с методичной, холодной жестокостью. Это была не страсть, это была инвентаризация. Его пальцы скользили по ее коже, изучая, вдавливаясь в плоть, оставляя синяки-метки. Он оттащил ее от стены и толкнул на кровать. Шивон видел наполненные ненавистью глаза девушки. Но сейчас ему было все-равно. —Здесь он касался тебя? — его мерзкий, липкий шепот проникал в самое сознание. — Здесь? Говорил, что любит? Его прикосновения были грубыми, властными, лишенными всего, кроме желания осквернить, стереть, присвоить. Кейра лежала, застывшая в тихом ужасе, её тело всё ещё трепетало от грубого вторжения. Воздух был густым и тяжёлым, пахло его кожей, её страхом и сладковатым воском. Шивон медленно поднялся, его тень накрыла её целиком. На его лице играла недобрая, хищная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Он протянул руку к массивной серебряной подсвечнице, где горели несколько толстых восковых свечей, призванных создавать «атмосферу». Пламя колыхалось, отражаясь в его тёмных, пустых глазах. — Я выжгу его прикосновения, — прошептал он, и его голос был низким, почти задумчивым, но от этого не менее страшным. — Каждое. Каждое место, которого он касался. Я всё очищу. Он наклонил свечу. Первая капля раскалённого воска упала ей на ключицу. Кейра вздрогнула, сдерживая крик. Боль была острой, обжигающей, за ней последовало мгновенное онемение, пока воск застывал, прилипая к коже жёстким, грубым наростом. — Не дергайся, — его приказ прозвучал спокойно, без злобы. Он просто констатировал факт. Он был абсолютно уверен в её покорности. Он методично продолжал, капля за каплей. На плечо. На рёбра. На бёдра. Он водил свечой, рисуя на её коже причудливые, болезненные узоры. Его дыхание было ровным, лицо — сосредоточенным, как у мастера, выполняющего тонкую работу. Он видел, как её грудь тяжело вздымалась от частого, поверхностного дыхания, как мускулы на животе напрягались в тщетной попытке избежать боли. Но она не кричала. Не рвалась. Лишь тихий, сдавленный стон вырвался из её горла мычанием, когда особенно крупная капля растеклась по нежной коже внутренней стороны бедра. Когда он закончил, её тело было усеяно каплями и подтёками застывшего воска, словно слезами какой-то чудовищной свечи. Он отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. В его взгляде читалось не удовольствие, а холодное, эстетическое удовлетворение, словно он завершил сложный ритуал. Затем он, не спеша, снял свой шёлковый халат и аккуратно перекинул его через спинку кресла. Его обнажённое тело было идеальным, сильным — и абсолютно бездушным. Никакой страсти, никакого желания в его движениях не было. Только целеустремлённость. Он вернулся к ней. Его руки, сильные и ловкие, впились в её кожу, сдавливая, оставляя на бледной коже следы своих пальцев — свежие синяки поверх застывшего воска. Он причинял ей боль не в порыве ярости, а с той же методичной, безжалостной точностью, с какой капал воск. Это было продолжение очищения. Стирание одного отпечатка и наложение другого. Своего. Кейра зажмурилась, пытаясь уйти в себя, отключиться от происходящего, но каждое прикосновение, каждая капля воска, каждое болезненное сжатие вновь и вновь возвращали её в этот кошмар, в эту комнату, к этому мужчине, который методично уничтожал её, не испытывая к ней ни ненависти, ни любви. Только холодное, всепоглощающее право собственности. Он говорил ей на ухо. Говорил грязно, похабно, подробно описывая то, что делает, сравнивая себя с ним, унижая ее этими гнусными сравнениями. Он заставлял ее смотреть в огромное зеркало на потолке — на свое бледное, искаженное болью и стыдом лицо, на его холодное, торжествующее лицо над ней. А платиновый ошейник на ее шее мерцал ровным, безразличным синим светом, безжалостно фиксируя данные ее тела — учащенный пульс, всплески кортизола, предательское тепло — для его будущего анализа. Это было самое страшное унижение — ее собственное тело, ее физиология, работавшая против нее, становящаяся союзником палача. Он растянул этот акт на вечность. Меняя позы, углы, методы унижения. Это был не порыв страсти. Это был холодный, расчетливый, беспощадный ритуал уничтожения. Когда он наконец закончил, он отстранился так же внезапно, как и начал. Его дыхание было почти ровным. Он посмотрел на нее, лежащую в луже стыда и отчаяния, с синевой на теле и мерцающим ошейником на шее. Он взял планшет, пролистал данные. —Идеальные показатели, — констатировал он с леденящим душу удовлетворением ученого. — Овуляция в пике. Все прошло эффективно. Не глядя на нее, он направился в душ. Дверь закрылась за ним. Кейра лежала, не в силах пошевелиться, прикованная к месту липкой лентой и собственным опустошением. Она не плакала. Она была пуста. Он добился своего. Он не просто взял ее тело. Он разобрал его на детали, проанализировал и собрал обратно для выполнения одной-единственной функции. И самое ужасное было в холодной, безразличной эффективности, с которой он это сделал. Кейра лежала неподвижно, как разбитая кукла. Застывший воск грубыми каплями покрывал ее кожу, смешиваясь с соленым потом и слезами, которые она не могла смахнуть. Скотч на губах и запястьях впивался в кожу, напоминая о своем унизительном присутствии с каждым вздохом. Воздух в комнате был спертым, пахнущим сексом, воском и ее собственным страхом. Мысли в ее голове метались, как загнанные звери. «Он… он просто ушел. Словно выбросил использованную салфетку. Словно то, что только что произошло, не имело никакого значения. Ни для него. Ни для кого.» Стыд жёг её изнутри, жарче, чем капли воска. Унижение скручивало желудок в тугой узел. Но сквозь эту боль и горечь пробивалось что-то новое. Холодное. Острое. Как лезвие. «Наследник. Он хочет наследника. Сына. Еще одну жизнь, которую он сможет сломать, как сломал меня. Как пытается сломать Касю.» Мысль о том, что внутри нее может зародиться новая жизнь — его жизнь, его плоть и кровь, его будущий солдат в этой безумной войне, — вызывала приступ чистейшего, животного ужаса. «Нет. Нет. Нет. Никогда. Я не позволю. Я не вынесу его ребенка. Я не отдам ему еще одну душу.» Это была не просто идея. Это был обет. Клятва, которую она дала себе в тишине своего разрушенного сердца. Она должна была найти способ. Любой способ. Она должна была защитить несуществующее еще дитя от его же отца. И защитить Касю от появления нового тирана рядом. «Я убью себя, если понадобится. Я выброшусь с балкона. Я умру, но не позволю этому случиться.» Дверь в ванную открылась. Шивон вышел, закутанный в пар и белое полотенце, обмотанное вокруг бедер. Его кожа пахла дорогим гелем, его волосы были идеально уложены. Он выглядел свежим и спокойным, словно только что вернулся с прогулки, а не совершил акт тотального уничтожения. Его глаза скользнули по ней, лежащей на помятых простынях, и в них мелькнуло что-то — не сострадание, нет. Искра холодного, хищного удовлетворения. Добыча поймана. Ритуал завершен. Он подошел и, без предупреждения, резко дернул скотч от ее рта. Клейкая лента содрала с губ кожу, заставив ее ахнуть от внезапной, жгучей боли. Он не смотрел на нее, его действия были точными и безразличными, как у техника, разбирающего механизм. — Встань, — его голос не терпел возражений. Он схватил ее за плечо, заставив подняться на дрожащие ноги. Она едва держалась, ее тело онемело и болело. Он развернул ее, прижал к себе спиной, его твердый торс обжег ее кожу. Он поднял ее руки, все еще скрепленные скотчем, и одним резким, болезненным движением сорвал ленту. Она вскрикнула, на запястьях остались красные, воспаленные полосы. Шивон отступил на шаг, его взгляд скользнул по ее покрытому воском и синяками телу без тени интереса. — Приведи себя в порядок, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь к выходу из спальни. — Ужин через сорок минут. Ты будешь выглядеть соответствующе. Он вышел, оставив ее стоять посреди комнаты — голую, униженную, в пятнах застывшего воска, с горящими от боли губами и запястьями, но с ледяной, непоколебимой решимостью в сердце. Он думал, что сломал ее. Но он лишь выковал в ней оружие — тихую, безжалостную решимость никогда не дать ему того, чего он хочет больше всего. Сорок минут — это не время на восстановление. Это срок приведения товара в презентабельный вид. Кейра стояла под ледяным душем, сдирая с кожи капли воска. Они отваливались кусками, оставляя под собой красные, чувствительные пятна. Каждая капля воды была как игла, каждое движение отзывалось болью в запястьях и в глубине души. Она надела платье с высоким воротником, скрывающим платиновый ошейник, и длинными рукавами, под которыми прятались следы от скотча. Грим скрыл бледность, помада — содранную кожу губ. Она смотрела на свое отражение и не видела себя. Видела манекен, подготовленный для следующего акта спектакля. Столовая была похожа на картинку из глянцевого журнала. Идеальная сервировка, хрусталь, серебро. В центре — низкая ваза с белыми орхидеями, холодными и безупречными, как и все здесь. Шивон уже сидел во главе стола, погруженный в чтение сценария на планшете. Он был одет в безукоризненный темный костюм, и ничто не напоминало о том, что происходило час назад. Кася сидела напротив, подобрав под себя ноги на слишком большом для нее стуле. На ней было нарядное платье, но оно висело на ней мешком. В руках она сжимала старого плюшевого зайца, которого Шивон с явной брезгливостью разрешил принести «только на сегодня». Ее глаза были опухшими от слез, а взгляд — отсутствующим. Кейра заняла место между ними. Воздух за столом был густым и неподвижным. — Наконец-то, — Шивон отложил планшет. Его взгляд скользнул по Кейре, быстрый и оценивающий, будто проверяющий работу сотрудника. — Приступим. Он не стал ждать, пока она сядет. Прислуга тут же начала расставлять блюда. Это была изысканная, сложная еда, которая казалась совершенно неуместной. — Кассандра, — голос Шивона прозвучал громко, заставляя девочку вздрогнуть. — Твой репетитор по этикету сообщает, что ты до сих пор путаешь вилки. Это неприемлемо. Кася молча уставилась в тарелку. Ее нижняя губа задрожала. — Кася просто устала, — тихо, но четко сказала Кейра. Ее собственный голос показался ей чужим. — Новые занятия… это много для нее. Шивон повернулся к ней. В его глазах вспыхнула опасная искра. — «Много» — это слово для слабых. Вандерлихи справляются. Не так ли, дочь? — Он устремил взгляд на Касю, ожидая ответа. Девочка молча кивнула, не поднимая глаз. Она взяла самую большую вилку и сжала ее в крошечном кулачке. — Я сегодня выучила семь столиц… папа, — прошептала она, словно оправдываясь. — Восемь, — холодно поправил он. — Ты забыла про Лиму. Повтори после ужина. Дважды. Кейра почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Она видела, как рука Каси дрожала, когда она пыталась разрезать кусок рыбы. Это была пытка. Медленная, утонченная. — Шивон, пожалуйста… — начала она, но он перебил ее, его тон внезапно стал сладким, почти ласковым, что было страшнее крика. — Кейра, дорогая, ты почти не ешь. Ты должна заботиться о себе. Тебе нужны силы. — Он дотянулся до графина и налил ей воды. Его движения были плавными, властными. — Для будущего. Наш сын будет требовательным. Он произнес это так естественно, как будто речь шла о запланированной деловой сделке. Кейра почувствовала, как ее тошнит. Она взяла бокал, стараясь, чтобы рука не дрожала. — Спасибо, — выдавила она. Он наблюдал за ней, наслаждаясь этим фарсом. Он был режиссером, зрителем и главным действующим лицом в этой пьесе под названием «Счастливая семья». Его удовольствие было почти физическим — он видел ее напряжение, ее боль, ее вынужденную покорность и пил ее, как вино. — После ужина, Кассандра, мы пройдемся по генеалогии, — объявил он, обращаясь к дочери. — Ты должна знать свою родословную. Твои корни. Ты — Вандерлих. — Я… я хочу к маме, — тихо пропищала Кася, и в ее голосе послышались слезы. В воздухе повисла ледяная пауза. Лицо Шивона стало каменным. —Твоя мама здесь, — он кивнул в сторону Кейры. — Рядом с тобой. А твой папа здесь, во главе этого стола. У тебя есть все, что нужно. Больше тебе ничего не требуется. Понятно? Кася сглотнула слезы и кивнула, испуганно прижимая к себе зайца. Кейра сжала вилку так, что костяшки пальцев побелели. Она должна была что-то сказать. Сделать что-то. Но любое движение, любое слово могло обернуться для Каси новым наказанием. Она была заложником в этой идеально сервированной клетке. Ужин продолжался в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Шивон наслаждался каждым моментом этого спектакля, каждым вздохом покорности, каждой каплей их общего страдания. Для него это был не ужин. Это была демонстрация власти. И самое ужасное было в том, что он заставлял их самих участвовать в собственном унижении, играя роли любящей матери и послушной дочери в его больном театре. И когда он поднял бокал с водой, произнеся тост «За наше счастливое будущее», Кейра поняла, что это — самая изощренная пытка из всех. Хуже воска, хуже скотча, хуже боли. Это пытка надеждой, которой нет, и нормальностью, которая является самой чудовищной ложью. После ужина Шивон удалился в свой кабинет, бросив на прощание фразу о том, что «девочкам пора отдыхать». Его уход был похож на то, как тюремщик запирает камеру, будучи уверенным, что узники никуда не денутся. Кейра взяла Касю за руку — крошечную, холодную ладонь, безжизненно лежавшую в ее пальцах, — и повела ее не в огромную, стерильную спальню дочери, а в свою гардеробную. Это было единственное место, лишенное его прямого влияния, где не было камер и где пахло не чужими духами, а едва уловимым ароматом ее старого парфюма, который она сумела пронести. Кася молча уселась на пуфик, не выпуская из рук потрепанного зайца. Она смотрела в пол, ее маленькие плечики были сгорблены под тяжестью нового мира. — Он меня ненавидит, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до Кейры. — Я неправильно держу вилку. Я забываю столицы. Я… я не такая, как он хочет. Кейра опустилась перед ней на колени, чтобы их глаза были на одном уровне. Боль в теле, стыд, ярость — все это отошло на второй план перед горем ее ребенка. Она взял лицо Каси в свои ладони, нежно, как держат птичку. — Слушай меня, моя девочка, — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь, та самая, что не сломалась под воском и унижением. — Тот человек там, за дверью, он говорит на странном языке. Языке правил, вилок и столиц. Это язык, который нужен ему, чтобы чувствовать себя сильным. Кася медленно подняла на нее глаза, полные слез. — Но есть другой язык, — продолжила Кейра, и в ее глазах вспыхнул огонек, который не мог погасить даже Шивон. — Тайный. Настоящий. Я научу тебя ему. Она огляделась, нашла на полке большую коробку с шарфами и шелковыми платками. Достала один, длинный, цвета морской волны. — Видишь? — она протянула платок Касе. — Для него это просто кусок ткани. Дорогой, но просто ткань. А для нас? Кейра набросила платок себе на голову, потом на голову Каси, создав маленький шатер. —Для нас это может быть парусом пиратского корабля. Или крыльями феи. Или шатром султана в пустыне. Все зависит от того, во что мы решим поиграть. Слезы на глазах Каси начали высыхать. В них появился проблеск любопытства. — А его слова… про то, что ты не такая? — Кейра мягко улыбнулась. — Это просто шум. Как звук дождя за окном. Его можно слушать, а можно включить свою музыку внутри. Ты знаешь, какая у тебя внутри музыка? Кася неуверенно покачала головой. — Та, что заставляет тебя улыбаться, когда ты гладишь своего зайца. Та, что заставляет тебя кружиться, когда никто не видит. Эта музыка — это ты. И ее никто и никогда не сможет отнять. Никакие вилки и столицы ее не заглушат. Поняла? Она обняла дочь, прижала к себе, чувствуя, как то маленькое тельце постепенно расслабляется. — Он может заставить нас сидеть за его столом. Он может заставить нас учить его правила. Но он никогда не сможет залезть сюда, — она легонько ткнула пальцем в лобик Каси, — и сюда, — и приложила ладонь к ее сердечку. — Здесь мы свободны. Здесь мы всегда вместе. И здесь мы сильнее, чем он может себе представить. Они сидели так несколько минут, укрытые шелковым платком-парусом в своем маленьком мире. Это был не побег. Это была декларация войны. Войны, которую нельзя выиграть силой, но которую можно пережить любовью. И впервые за этот бесконечный день Кейра почувствовала не пустоту и страх, а тихую, несгибаемую решимость. Она не просто защищала дочь. Она учила ее самому главному искусству — искусству оставаться собой в мире, который пытается тебя сломать. И в этом был залог их будущей победы.

***

Тишина в пентхаусе была самого дорогого сорта — глухая, поглощающая любой звук, как дорогой звукоизоляционный материал поглощает крики. Но для Кейры это была тишина тюремного карцера. Каждый ее шаг отзывался эхом в пустых, стерильных залах. И за каждым ее шагом следовали. Не сразу заметно, но неукоснительно. Она решила выйти на балкон, подышать тем немногим воздухом, что ей был доступен. Едва она сделала три шага по направлению к стеклянным дверям, из ниши у стены плавно вышла одна из «горничных» — женщина в безупречно белом халате, с лицом, не выражавшим никаких эмоций. — Позвольте, мисс Флинн, я открою для вас. И предварительно проверю, не слишком ли прохладно сегодня. Сквозняк может быть опасен, — ее голос был ровным, вежливым и абсолютно бесчувственным. Кейра сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки бессильной ярости. Она молча кивнула, позволив женщине сделать свою работу. Она попыталась заварить себе чай. Едва ее рука потянулась к электрическому чайнику, появился другой слуга, мужчина с внешностью бывшего спецназовца в костюме дворецкого. — Я приготовлю для вас, мисс. Кипяток может представлять риск. Укажите предпочтения: температура, сорт, мы имеем всю линейку редких чаев. Он стоял так близко, что она чувствовала исходящую от него угрозу, замаскированную под услужливость. Даже в собственной спальне, у нее не было уединения. Камеры слежения, встроенные в стены, были очевидны. Их маленькие, черные, не мигающие глазки были повсюду. Она ловила на себе взгляды слуг, которые мгновенно отводили глаза, но их внимание было постоянным, давящим. К ней относились не как к человеку, а как к сверхценному, но крайне хрупкому грузу. С драгоценным фарфором обращаются с большим почтением. Его не бьют, не ломают, за ним тщательно ухаживают. Но его держат за стеклом, на виду, и никогда не забывают, что он принадлежит хозяину. Ей приносили идеально сбалансированное питание, разработанное диетологом для беременных. Ей подкладывали подушки под спину, едва она садилась. Ей предлагали мягкие тапочки, чтобы не замерзли ноги. Каждая ее физиологическая потребность предугадывалась и удовлетворялась до того, как она успевала о ней подумать. Но ни один из этих людей не видел в ней Кейру. Они видели инкубатор. Носительницу наследника Вандерлихов. Самый важный актив на данный момент. Самое страшное было в том, что эта «забота» была удушающей. Она лишала ее последних крох свободы воли. Она не могла сделать резкое движение, не вызвав панику у «обслуживающего персонала». Она не могла выглядеть грустной, не вызвав немой вопрос в их глазах. Она не могла быть собой. Она была вещью. Очень, очень ценной вещью. За которой установили круглосуточную охрану с максимальным уровнем защиты. И это было в тысячу раз унизительнее, чем прямая жестокость. Ее не ломали — ее лелеяли в неволе. И у нее не оставалось даже права жаловаться на плохое обращение. Она стояла на балконе, за ее спиной в двух шагах замерла «горничная», и смотрела на город далеко внизу. Она была в самой дорогой клетке в мире. И тюремщики не носили униформу — они носили белые халаты и идеально отутюженные ливреи.

***

Зал гудел от сдержанных голосов и звона бокалов. Но когда в дверях появился Шивон Вандерлих, на мгновение воцарилась почтительная тишина. Он был безупречен в смокинге, его рука собственнически лежала на пояснице Кейры. Она была одета в потрясающее платье того оттенка синего, что идеально сочетался с его галстуком и подчеркивал цвет ее глаз. Ее волосы были уложены сложной волной, на шее сверкали бриллианты — новые, тяжелые, холодные, как его прикосновения. Она улыбалась. Тренированная, застывшая, безжизненная улыбка, не доходившая до глаз. Она была его самым дорогим аксессуаром. Кассандра, в миниатюрной версии вечернего платья, робко держалась за руку няни неподалеку, широко раскрытыми глазами глядя на ослепительную толпу. Шивон вел их сквозь толпу, как корабль сквозь воды, легко и уверенно. Он останавливался, пожимал руки, обменивался светскими любезностями. И каждый раз его рука чуть сильнее прижимала Кейру к себе, сигнализируя ей молчать и улыбаться. И тогда он начинал. Его голос, громкий и уверенный, звучал так, чтобы слышали все вокруг. — Спасибо, спасибо! Да, это моя гордость, моя дочь, Кассандра, — он делал широкий жест в сторону девочки. — А это... — он смотрел на Кейру с таким обожанием, что это выглядело почти правдоподобно, — ...смысл моего существования. Кейра. Моя муза и мое счастье. Он делал паузу, наслаждаясь вниманием. — Мы наверстываем упущенное время. И, конечно, строим планы на будущее. Очень скоро мы, надеюсь, порадуем вас еще одной прекрасной новостью — мы планируем подарить Кассандре братика или сестричку. А кто знает, — он позволял себе многозначительную, счастливую улыбку, — может, и не остановимся на этом. Семья Вандерлихов должна быть крепкой. Вокруг звучали восторженные возгласы, поздравления. Кейра чувствовала, как ее улыбка застывает на лице, как маска. Он говорил о ее теле, о ее будущем, как о чем-то само собой разумеющемся, как о своем проекте. И затем он произносил кульминационную фразу, глядя на нее, но обращаясь ко всем: — И, конечно, мы наконец-то узаконим наши отношения. Скоро эта прекрасная женщина официально станет Кейрой Вандерлих. Где ей и место. Он произносил это не как предложение. Это был ультиматум, озвученный на весь свет. Публичное заявление о своих правах. Он не спрашивал. Он информировал. И весь зал аплодировал этой прекрасной истории любви. Кейра стояла, чувствуя, как бриллианты на шее давят ее, как тяжелое платье сковывает движения. Она ловила на себе восхищенные, немного завистливые взгляды женщин и одобрительные — мужчин. Никто не видел ледяного ужаса в ее глазах. Никто не видел, как ее пальцы сжимаются в тугой комок. Она была центральным элементом его идеальной картинки. Безупречной, красивой, послушной. Ее роль заключалась в том, чтобы молчать, улыбаться и быть счастливой по команде. Он добился своего. Он не просто вернул ее. Он выставил ее напоказ, заставил весь мир аплодировать ее порабощению. И самое страшное было то, что для всех окружающих это выглядело как сказка счастливой семьи, а не как кошмар наяву.