Саги Скюлтланда

      — Ты совсем спятил, как я погляжу, Гринвольв сын Гисли! — тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась, и на пороге палаты показался разъярённый Бёдмар. — Что ты там устроил?!       — Где? — изобразил искреннее удивление Гринвольв, недоуменно поднимая брови. — О чем ты говоришь, посадник?       Злоба вскипела в Бёдмаре с новой силой. Была б его воля, он задушил бы этого мерзавца прямо здесь, а потом пустил его на корм свиньям. Чтобы не потерять рассудок, посадник отдышался.       — Да как ты смеешь?! По какому праву ты стал хватать людей на улицах?! Да ещё и накануне торгов!       — Ах, вот ты о чём, — вельможа понимающе опустил веки, будто кивнуть ему было в тягость. — Сущий пустяк. К тому же ты и сам позволил мне это.       — Я?! — задыхаясь от такой наглости, просипел Бёдмар. — Да в здравом уме я никогда такого бы не сказал, а с прошлого пира я не пил ни капли мёда!       — Ой ли, Бёдмар сын Варди! Ты ещё нынче утром сказал, чтобы я делал, что хочу. Учти, богиня Вёр всё видит!       Бёдмар хотел было что-то ответить, но осёкся на полуслове. В памяти всплыла случайно брошенная фраза. Но кто бы мог подумать, что Гринвольв воспримет её так прямо? Да ещё и побежит исполнять задуманное сразу же! Посаднику от всей души хотелось приказать ему отпустить несчастных. Но он не имел такой власти над ним. Сейчас Бёдмар искренне сожалел о том, что не был единоправным конунгом! Но для начала придётся вершить над каждым суд или же созвать Совет на тинг, но оттуда мало кому хотелось связываться с Гринвольвом — его попросту боялись, а он умело этим пользовался. И ведь его не прижмёшь законом — Гринвольв знал своё место и дозволенные границы. Только они с каждым месяцем всё расширялись.       — И что же ты собираешься с ними делать?       — С наглецами? Их нужно судить! По всей строгости закона, что предписывает нам делать за оскорбление правителей! — с полной уверенностью заявил Гринвольв.       На его удивление Бёдмар не стал спорить, а лишь многозначительно кивнул, о чем-то раздумывая. Белый Лёд ненадёжен — он мутен и похож на снежные сугробы. И чтобы под него не провалиться, идти следует по самой кромке.       — Но для того, чтобы суд был справедлив, нужно созвать Совет Господ. Я сейчас же распоряжусь об этом.       — Разумеется, — вскинув бровь, склонил голову набок Гринвольв хёльд, подзывая к себе кравчего с ковшом браги.

***

      Перепуганных людей загоняли словно скот. Большую часть раскидали по порубам, которых для этого не хватало, поэтому семейству музыкантов «достался» пустующий сарай. За бревенчатой стеной тяжело лязгнул задвигаемый засов. Зашуршала солома. Фру Эльга приподнялась на локте, пытаясь осмотреться вокруг. Понемногу глаза привыкли к темноте, и она смогла различить рядом с собой ещё пару человек, но больше никого не было.       — Кто здесь? — тихо спросила она, незряче осматриваясь по сторонам.       — Да это мы, матушка, Сиггрид и Стейн, — ответил со стороны знакомый женский голос.       — А где же Лейв? Вы не видели Лейва?       Повисло растерянное молчание, казалось, что в наступившей тишине можно услышать мигание трех пар глаз. Первой прекратить эту пытку неизвестности для матушки решилась Сиггрид.       — Он был с нами, а потом меня схватили… Должно быть, он убежал вместе с нашими…       — Туда ему и дорога, — досадливо процедил Стейн. — Он всегда был нам обузой со своими дурацкими выдумками. Всегда был как кусок сырого теста, из него никогда бы не вышло ничего путного, одно слово — Оставленный!       — Замолчи! Как ты можешь так говорить о собственном брате! — взвилась Эльга. Если бы не темнота, то она от всей души бы отвесила своему дитяте затрещину. Хотя за эти годы она осознала, что твердый нрав Стейна ей изменить не удастся. Ах, если бы был жив отец! Его-то он чтил, всякое слово мужчины было законом, Стейн был всегда исполнен уважения к отцу. Чего как раз не хватало на долю младшего брата, которого он, похоже, невзлюбил ещё с грязных пелёнок. — Да, пусть он не так решителен, как ты! Но вот учтивости и понимания хватит на вас обоих. А заодно и братской любви!       Тут она замолкла, будто о чем-то вспомнила, и медленно продолжила, вздыхая едва ли не на каждом слове.       — Зная его, я не надеюсь, что он придёт к нам на помощь, да и не хочу этого. И что найдёт нашу повозку тоже не надеюсь — добро, видно, уже растащили! Но подумайте-ка сами, как бы вы поступили на его месте — что ему остается делать? Он уже давно стал взрослым мужем и ему не пристало оглядываться на старую женщину, ему нужно идти дальше. Я верю, что эта дорога и впрямь закалит его.        — И мы обязательно выберемся сами! — сказала из темноты Сиггрид, которая, кстати, значительно теплее относилась к своему брату. — Что мы такого, в конце концов, сделали? Обязательно выберемся, а там, глядишь, и оставленный Лейв отыщется!       В сарае послышался её робкий смешок. Не издевательски насмехающийся, не предвещающий веселье, но такой, каким пытаются приободрить друг друга люди в трудную минуту. Его подхватила фру Эльга, а позже в темноте сарая, в котором хранили нечесаный лён, уже во всю хохотали трое пленников, представляя Лейва женихом на зависть всей округе. Что ни говори, а смех вообще замечательная штука — с ним не думаешь о невзгодах и тяжбах жизни, с ним даже под землей бывает светло. А главное: смеяться может каждый, смехом не были обделены ни знатные люди в дубовых палатах, ни бедняки, бредущие по дорогам, ни рабы и ни боги. И всякий может смеяться сколько душе его будет угодно. Лишь бы икота не началась.       — Слышишь? — ткнул локтем в бок товарища один из хирдманов, оставленных во дворе. — Чего это они?       — Да мало ли чего случиться могло. И хватит завидовать им! — ответил тот, и поймав на себе недоуменный взгляд пояснил, — Раз они и под замком смеются, то их вряд ли что-то сломит. Счастливые. Даже там — счастливые.       И он со вздохом опёрся на древко своего копья.