По дороге ошибок

Киса больно ударился затылком о холодный кирпич сзади, да так, что в глазах заиграли звёздочки, а мир поплыл. Но твёрдая, грубая рука крепко удержала его за плечо. Лица коснулось дыхание с примесью алкоголя, сигарет и чего-то резкого, неприятного: — Щенок, я тебя предупреждал? Молчание. Киса сжал зубы, чувствуя, как рот заполняет металлический вкус крови, в которой, казалось, было всё его лицо — он чувствовал, как она, ещё свежая, текла по виску, который раздирало от боли. — Отвечай, блядь, когда с тобой разговаривают, — почти прошипел ему в лицо Сырой, сжимая в пальцах волосы Кислова, тем самым заставляя его смотреть в глаза. Повторил совсем тихо, угрожающе: — Я тебя предупреждал? — Да, — почти выплюнул ответ Киса. Сырой кивнул, но выглядел он не совсем удовлетворённым ответом. Он резко дёрнул рукой, сильнее вжимая его голову — Ваня ощутил, как нос с мерзким, влажным хрустом ударился о кирпичную кладку, и липкая кровь, смешиваясь со слюной, сама вырвалась изо рта вместе с хрипом. По ощущениям, его лицо хотели превратить в бесформенную кашу — это как минимум. — А ты не послушал, — пальцы, до боли держащие волосы у корней, сильнее сжали его голову, заставляя Ваню глухо зашипеть. — Знаешь, что я с тобой сделаю? И вновь Киса встретился с глазами напротив. Медленно замотал головой. Понял уже, что лучше отвечать и лишний раз Сырого не выводить. Всё же так называемая «работа» была куда приятнее, когда поставщиком являлся твой друг, а не мужик, который убить тебя может, и не моргнет. Киса не боялся. Просто почему-то голову его всё чаще посещали мысли разумные — неужели инстинкт самосохранения начал срабатывать? Но он заглушал все опасения и сомнения. Всё нормально будет; он ведь не новичок в этом. Но собственная самоуверенность и погубила его — по невнимательности прокололся, и жители одного из подъездов, куда Кислов зашёл раскинуть пара пакетиков, вызвали полицию, посчитав незнакомца подозрительным. Убежать-то он успел, да только наблюдение за районом усилилось теперь вдвойне, а у Сырого намечалась важная встреча, по итогу сорвавшаяся. — Идиот, — жёсткий ботинок попал в живот, отчего Киса согнулся пополам, а получив пинок под колени и вовсе упал на асфальт, не в силах удержать равновесие. Ваня, заторможенно соображая, заметил ногу Сырого, мелькнувшую перед лицом, которую он занёс для удара. Спас Кису крик Мишани: — Сырой! Менты! Шухер... — глаза Сырого сверкнули ненавистью. — Я с тобой ещё не закончил, — и их фигуры скрылись где-то слева — Киса слышал удаляющиеся шаги сквозь белый шум, что стоял в ушах. «Так, наверно, я и умру», — он криво ухмыльнулся своим же мыслям. — «На грязном асфальте в какой-то левой подворотне».                                *** — Ну и чего ты, Кислов? Жить надоело? — ровно, буднично поинтересовался Хенкин-старший, даже взгляда не отводя от дороги. Кису то ли настолько хорошо приложили по голове, то ли просто в его памяти это не отпечаталось, но он смутно помнил слепящий глаза свет фар машины Константина Анатольевича, а затем и его самого. Дальше — пропасть, а сознание к нему стало возвращаться в машине. — Вам-то какая разница? — раздражённо бросил Киса, исподлобья глядя на Хенкина. — Могли бы вообще не спасать, вы ж наверняка только и ждёте, когда я или сдохну, или сяду. Константин Анатольевич устало покачал головой, дивясь упрямству и глупости парня. — Ты если о себе не думаешь, то о матери хотя бы вспомни. Ей какого будет, если ты сдохнешь? — Киса насупился, осклабился зло. — Мать, Ваня — это святое. Ты никому такой дурак кроме неё не нужен. Запомни это. Кислов глаза прикрыл, поморщился — слова Хенкина действовали на нервы, отчего головная боль усиливалась. Сил на злость или ответную колкость не было, зато Ваня отчётливо ощутил, как его начинает мутить. — Тебе бы в больничку. — посоветовал Константин Анатольевич. — Зелёный весь. Сотрясение скорее всего. — Мне насрать, — вяло отозвался он, откидывая голову. За окном проносились едва заметные в сумерках очертания домов и зданий. Маршрут не похож на обычный, по которому Хенкин частенько возил Кислова в участок. — И куда мы? — К матери, а куда ещё? Киса простонал себе под нос. Блять. Мало того, что мать начнёт суетиться и переживать, так ещё и с вероятностью в сто и один процент, там будет Софа. Её только Кислову не хватало для полного счастья.                                   ***

Меня теперь не узнать, сколько ни проводи экспертиз

А ты такой же, как был, будто бы с небес со мной не падал вниз

— До свидания! — София с усталостью улыбнулась уходящей из салона клиентке. День сегодня был загруженным — даже меж клиентов перерывы были не всегда; время текло издевательски медленно — часы показывали 19:24, а впереди было ещё как минимум три человека. Лариса была женщиной улыбчивой, и уже спустя эти два дня сумела вытянуть из Софы почти всю её биографию. К сожалению Хенкиной, скрываться долго она не смогла — Лариса всё же узнала в Софии младшую дочку Хенкиных и была не в себя от радости: порывисто обняла, окутывая флёром своих приятных, цветочных духов и следующее время всё расспрашивала о Краснодаре и её жизни. Многое пришлось умолчать — София не хотела по крайней мере сейчас рассказывать обо всех проблемах, что как снежный ком в один момент свалились на неё. Но признаться, было приятно, что хоть кто-то был рад её возвращению в родной город. Спокойствие нарушил чей-то гомон у дверей, а после в салон вошёл — а правильнее сказать ввалился — Кислов, поддерживаемый под руку Хенкиным. — Костя? — Лариса подскочила, обеспокоенно переводя взгляд на сына, и заохала, зашикала. Суетливо подскочила к шкафчику, вынимая оттуда аптечку. — Господи, Ванюша, как же ты так... Кислов лениво пожал плечами, заваливаясь на ближайшее кресло. В горле было сухо, а от присутствия в паре метров Софии, взгляда от которой он оторвать не мог, как бы того ни хотел, становилось ещё хуже. Она разглядывала Ваню, и тот, против воли, уловил в её глазах тревогу; взгляд Софы метался по его лицу, то ли пытаясь оценить масштаб полученных травм, то ли просто рассматривая его родное, но чересчур осунувшееся и ставшее почти что чужим от крови лицо. Она неосознанно, нервно сжимала в пальцах края чёрной юбки, в которую была одета. Молочного цвета топ с короткими рукавами и красивым, квадратным вырезом, отделанным по краям незатейливыми рюшами, подчёркивал её фигуру, и Киса, пусть и отдергивал себя, но позволил задержаться глазами на Софе. И тут их глаза встретились — пальцы Софии замерли, сжались в кулак, и она поспешила отвести глаза в сторону. Киса усмехнулся. Такая же стеснительная и красивая, как той весной. Константин Анатольевич поймал Ларису за руку, негромко сказал ей: — Ларис... Успокойся. Выйдем? Женщина замерла, но всё же кивнула. Вдвоём они вышли на улицу — их силуэты тускло подсвечивал фонарь, стоящий на улице напротив. И оставшись с Кисой наедине, Софа ощутила неясную тяжесть, которая стояла в помещении. Словно весь воздух из помещения выкачали насосом, создав вакуум из тишины, Кисы и Софы — рискованная комбинация. — Садись, — глухо, едва не шёпотом, сказала она, беря в руки бутылёк с перекисью и ватку. Киса молчал, лишь пересел на другое кресло, ближе к ней, и глянув на самого себя в чистом зеркале, понял, чего Софа так усердно избегала смотреть на него: струйка крови, тёкшая из разбитого виска, запеклась и стала совсем бурой; нос отвратительно распух на пол лица, впрочем, как и разбитая губа. Волосы спутались; кровь, засохшая уже до корочки, была даже в них. Глаза на фоне запачкавшейся в грязь кожи казались совсем дикими, как у животного, что попал в охотничий капкан. Как же он жалок. Ваня ощутил её пальцы, случайно касающиеся кожи и водящие ваткой по царапинам и ссадинам, которые усеяли его лицо. — Чё, салон охваты теряет? Или где клиенты все? Софа замерла, будто не ожидая, что он вообще что-то спросит или скажет. — Нет, — наконец выдавила она одно-единственное слово, и то с трудом. — Скоро придут последние. Киса кивнул, чуть поморщился, когда от перекиси стало щипать, и повернул голову в её сторону. Выглядела она подавленной, прибитой, и Ваня уж очень сомневался, что это из-за него. Глаза её бегали по помещению, а пальцы чуть дрожали. — Чё трясёшься? — поджав губы, выпалил он первое, пришедшее на ум. Софа неосознанно надавила на тонкие ранки, заставляя Кису зашипеть и дёрнуться. Она молчала, только руку тут же убрала. — Соф, вот только не надо в молчанку тут играть. — А я и не играю, — она откинула порозовевший от смешивающейся с перекисью крови кусочек ватки на стол, взяла новый. — Чё злая тогда такая? — А я должна радоваться твоему присутствию и в ноги падать? — она нахмурила брови. Ваня ощутил, как её пальцы заправили длинные прядки чёлки ему за уши, и окончательно обомлел, боясь, что если даже подышит, то всё — и Софа, и её тёплые, мягкие руки — раствориться. Раньше она частенько позволяла себе чудить с его волосами и даже научила их укладывать, правда Киса на всю эту хрень забил буквально через пару дней. Но несмотря на притворные возмущения, всё же разрешал ей это. А сейчас, Софа, кажись, сделала это скорее по привычке, даже не замечая за собой этого жеста. И у Вани где-то глубоко внутри, что он запрятал под семью замками и запретил себе хоть как-то трогать, кольнуло. Софа — его Софа — сидела так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло и приторный запах её карамельных духов; он мог буквально рассмотреть каждую мелкую родинку, тускло виднеющуюся сквозь слой консилера. И если она старательно пыталась всячески избегать любого контакта с ним, то Киса, наоборот, продвинулся ближе, соприкасаясь своим коленом с её ногой. Словами он не может выразить то, как же он скучал даже просто по её фигуре перед глазами; но всё разбивалось о их последнюю во всех смыслах ссору — Ваня до сих пор помнит каждый её выкрик, который был для него ножом, вошедшим в спину настолько глубоко, что сумел задеть сердце. И все эмоции, ядерный коктейль, который так и жёг всё внутри, были настолько противоречивыми, что Ваня и понятия не имел, что хочет сейчас сделать больше всего — обнять Софу, до хруста костей сжать и не отпускать, или послать её и высказать в лицо всё наболевшее. Где-то внутри он скучал и одновременно желал бы никогда более не встретить её — сколько ран они нанесли друг другу? А залечить их не могло даже время. Единственным его лекарством была она, пусть и те самые раны были её рук делом. — В ноги падать? — он мерзко улыбнулся. — Как брат твой, ментёныш ёбаный? — Эмоции и старые обиды, вылезшие из тёмных углов его сознания, взяли вверх. София застыла. Сначала не поверила услышанному. Бросила настолько равнодушно, насколько могла в данной ситуации, хотя саму её распирало от эмоций внутри. — А ты так и остался бесчувственной мразью. Киса дёрнул уголком губ, обнажая кровоточащие десны и зуб с отколовшимся кусочком. — Иди нахуй, Софа. В свой Краснодар, или куда вы всей семьёй съебали? — он вскочил на ноги, едва держа равновесие, и ощутил, как в голове всё заболело и сдавило. Скривил губы едва заметно, но резкость из голоса никуда не делась: — Ты приехала глаза мне мозолить, или чё? — Это не должно тебя волновать, — ровно проговорила Софа, ковыряя ногтем заусенец на большом пальце. — Да? А меня волнует, — он сделал тяжёлый шаг вперёд, и Софа гулко сглотнула. — Потому что я тебя никогда не прощу. Больше она не слышала, не понимала ничего — уловила только, как хлопнула дверь за ним, а сам Киса ушёл, оставляя за собой тянущийся по воздуху след его слов. Она больше не сдерживалась — слёзы градом хлынули из-под закрытых век. София закрыла лицо ладонями, пытаясь заставить себя успокоиться. Ей нельзя расклеиваться. По крайней мере — не сейчас. Но сдавшие именно в этот момент нервы, судя по всему, считали иначе: солёные капли, не переставая, текли по щекам и подбородку, смешивались с тушью, оставляя чёрные нити на лице. Киса всегда был таким — обжигающим своей резкостью, но сердце, противоречивое разуму, так и тянулось к нему. И сейчас он одними своими грубыми, холодными словами сумел прорвать ту дамбу, которую Софа медленно, упорно выстраивала внутри. Она всегда считала себя сдержанной, способной контролировать собственные эмоции и их всплески, но Ваня каждый раз убеждал её в обратном — его слова и действия пробуждали ту её сторону, которую Софа даже не знала в себе. Рядом с ним она была настоящей, оголённой почти что до костей, и это пугало. Потому что Софа раз за разом открывалась ему, отрывала от самой себя и души кусочки, которые дарила ему, даже зная, что он сделает ей больно. Слышала ведь, что говорят о нём, и какая репутация ходила за ним — далеко не положительная. Но любовь была куда сильнее, нежели предрассудки общества и советы что брата, что отца. И теперь, встретив его вновь, она ощутила ненавистную, такую нежеланную теплоту. Она скучала. Скучала и винила себя — никто, кроме самой Софы, не знает, сколько раз она прокручивала ту ситуацию в голове. И с каждым таким разом собственные слова и действия казались всё более глупыми и импульсивными. Она жалела, но возможности исправить или отмотать время на два года назад не было. Оставалось разгребать то, что есть.                                     ***

Всё повторяется снова

От создания мира и до его конца

Как только предо мной возникают по новой

Метель, холодные звёзды и твои глаза

— Всё нормально? А Ваня где? — неожиданно зашедшие Лариса и Константин Анатольевич заставили Софию встрепенуться и спешно утереть остатки слезинок, блестящих на ресницах. — Ушёл. Хенкин на это покачал головой с немым упрёком. — Ох, — Лариса отвлеклась на телефон, принялась звонить Ване, явно беспокоясь, чтобы тот дошёл до дома целым и не свалился где-то на улице. Константин Анатольевич, будто потерявшись в глубине своих же мыслей, не моргая, смотрел на Софию. Но ничего не спросил, за что она была ему благодарна — желания говорить и тем более обсуждать Кислова не было никакого. Слишком его много — и в жизни, и в мыслях Софы, куда он попадает совсем непрошено.