По дороге ошибок

21 июля. Лето в Краснодаре уже вошло в свою полную силу, и жара разыгралась совсем нещадная. От ярких, почти жгучих лучей солнца не спасали даже кондиционеры, работающие на полную мощность в здании автовокзала — духота надоедала, продолжала ощущаться чересчур настойчиво. Суета, присущая этому месту, выматывала всех, а в особенности туристов, которых в этом году было подавляющее большинство — люди старательно обмахивались кто платками, а кто специально купленными веерами. Дребезжание колёсиков чемоданов о пол, приглушённые разговоры и бормотания людей, плач Вари, изворачивающейся на руках Оксаны — всё смешалось в единую какофонию звуков, действующую на уши. — Ну Варечка, всё... — Оксана опустила девочку с белокурыми, чуть волнистыми волосами, заплетёнными в две, милые, торчащие косички. Та задрала голову, пристально смотря прищуренными, серовато-голубыми глазками. Прямо-таки копия мамы, разве что капризничает часто — даже при выписке Оксаны из роддома Варя, в отличии от других мирно спящих малышей, вертелась и хныкала; словно даже маленький, только появившийся на этот свет ребёнок чувствовала подавленное, тяжёлое и явно не праздничное настроение окружающих. На выписке была лишь родители и Боря с Софой. Оксана не улыбалась, лишь сильнее прятала нос в вороте кофты и прижимала дочь к себе. Никто почти ничего не говорил — Константин Анатольевич сухо обнял дочь, но внучку брать на руки отказался. Боря и вовсе выглядел совершенно подавленным, отключённым не только от происходящего, но и от всего мира — он лишь кусал и без того красную, распухшую на пол лица после драки с Кисловым губу и смотрел — пусто, как неживой. Даже моргал редко. Одна лишь Марина без конца хлопотала около дочери и внучки — всё расспрашивала Оксану о самочувствии, явно волнуясь, хотя оно и понятно. Отец ребёнка, — а точнее Рауль, которого отцом назвать было нельзя — не то, чтобы не пришёл; он даже не написал ничего. Ему явно было не до этого — он усердно сидел в СИЗО, где пребывал уже всё лето и весну после кровавого месива, что устроил на дне рождении Анжелы — тут даже богатые родители не помогли. Суд признал его вполне вменяемым, чтобы отбывать срок в изоляторе и нести ответственность за свои поступки, которые повлекли за собой такие последствия, что весь Коктебель до сих пор дрожал об одном упоминании о том событии — все шептались, строили такие версии о том, как подобное вообще могло произойти и случиться, что волосы вставали дыбом: приплетены были все, начиная от инопланетян и заканчивая наркотиками. Но правда была проста и очевидна, как два плюс два. Началось всё с четырёх парней, которые и запустили этот необратимый процесс, уронили первое домино, за которым посыпались и другие. Софа и сама не знала всех подробностей — вся жизнь и вообще всё, что происходило после той весны шло под откос. Единственное, что она знала, что её брат и парень — уже бывший парень — влипли в конкретный пиздец. И всё. И когда её жизнь из тихого, размеренного русла резко, совсем непредсказуемо свернула в сторону? — Мам, скуфно! — пожаловалась Варя, нетерпеливо дёргая Оксану за руку. Софа слушала всё краем уха, а сама пыталась разглядеть номер своего автобуса, отправляющегося в Коктебель, среди десятков других. Ремешок сумки всё скользил по плечу, и София в очередной раз поправила его с раздражением. — Ну, Соф, — Оксана крепче сжала руку Вари, которая всё норовилась вырваться из хватки матери. — Долго ещё смотреть будешь? — Сейчас, — буркнула она, моргая, и наконец, найдя нужные цифры, махнула: — Идёмте. Она развернулась в противоположную сторону и направилась к выходу. Оксана и Варя, завороженно разглядывающая всё и всех вокруг, шли за ней.                                                                

***

После хоть чуть прохладного здания автовокзала воздух на улице стал казаться до невозможного спёртым и тяжёлым. У автобусов уже толпились люди с сумками и чемоданами. Софа обняла сначала сестру — крепко, почти до боли сжала её худую фигурку, утыкаясь лицом ей в шею. — Ну ты чё, Соф... — Хенкина на миг растерялась, но уже привыкшая к эмоциональность младшей сестры, погладила её по спине. — Ничего, — шепнула София куда-то ей в кожу. — Не раскисай, — Оксана чуть отстранилась, заглядывая ей в лицо. — Мы ещё к сентябрю приедем. К папе на юбилей. Может и Борю вытащу. Соскучиться не успеешь, — она кривовато, с грустью улыбнулась. Переживает всё-таки, и сама грустит, пусть и желает это не показывать. Варя, когда Софа подхватила её на руки, завизжала, не то радостно, не то испуганно. — А тебе, Варечка, какой подарок купить? — София поправила племяннице, как бы странно и непривычно это не звучало, светлые волосинки, которые собрать резинками не получилось. Девочка, едва услыша слово «подарок», тут же оживилась, задумалась явно. Помолчав, она совершенно серьёзно выдала: — Гав-гав! — Собаку что ли? — Софа непонимающе моргнула, не скрывая улыбки, что сама по себе вылезла на губах. Варя активно закивала головой. Оксана тихо посмеялась и щёлкнула дочь по носу: — Варь, не придумывай! Слезай, Софе тяжело, — девочка послушно спрыгнула на пол, удержавшись за протянутую Оксаной руку. Софа окинула их двоих тёплым, искрящимся от ласковости и играющем в глазах солнцем взглядом, а после направилась к автобусу.                                  

***

Софа резко открыла глаза, когда автобус в очередной раз наехал на кочку, и всех пассажиров встряхнуло. Девушка недовольно поморщилась, мысленно проклиная неаккуратного водителя, бугристую дорогу и без конца тараторившую на весь автобус по телефону женщину. Едут недолго — часов шесть, но по ощущениям Хенкиной прошла целая вечность, если не больше. Девушка выглянула в грязное, заляпанное чьими-то отпечатками пальцев окно, и со скукой отметила, что даже пейзаж за эти шесть часов не поменялся: всё тот же непроглядно густой лес с высокими и самыми разными деревьями, начиная от привычных беленьких и тонких березок, заканчивая клёнами с сочно-зелёными листочками. Автобус люди то покидали, то вновь заходили — все разные, кто туристы, а кто просто, как Софа, едет по делам. Она о предстоящем разговоре с отцом, которого видела последний раз два года назад, даже думать не хочет — внутри всё сразу закручивается в тугой, почти что морской узел. Та весна изменила многое, а семью Хенкиных так и вовсе разбила на сотни мелких кусочков, что не склеить и не соединить при всём желании — слишком много грязной лжи было сказано, слишком много болезненной правды всплыло на поверхность. Мама, едва узнав о изменах мужа, тут же подала на развод и хотела уехать в Краснодар, где жили её родители, приходившиеся Софе бабушкой и дедушкой; но тут вскрылась ещё одна новость — беременность Оксаны. С переездом пришлось повременить, но едва Оксана получила на ребенка все необходимые документы, как мама, неожиданно решительная для своего мирного и тихого характера, потащила детей в Краснодар. Там всё было в новинку — школа, съёмная квартира, в которой на время они поселились... Софа старалась. Сидела до ночи со сборниками ЕГЭ, учила термины и прорешивала варианты бессчётное количество раз. Но стресс давал о себе знать — были значительные проблемы с деньгами, ведь жить на одну небольшую мамину зарплату оказалось трудно; Варя ревела без конца и причин, и её плач не заглушали даже наушники; Боря тоже ходил весь серый, бледный и бесконечно уставший — у него был уже первый курс. Вся эта непосильная, неизмеримая тяжесть резко свалилась на её хрупкие девичьи плечи, и под гнётом всех обстоятельств Софа постепенно сдавалась. Как итог — результаты экзаменов неплохие, но во всех ВУЗах, куда она в слезах подавала документы, ей отказывали. И теперь ей прямой путь или в колледж, или на работу. Если раньше, пару лет назад, Софа была уверена, что сумеет поступить в университет, то сейчас все её мечты рушились в пух и прах. Она проебала всё.                                  

***

В старом дворе всё было, как и до её отъезда — на площадке копались в песке дети, визжа, дурачась и смеясь; мамочки с колясками сидели на лавочках и, не переставая, щебетали друг с другом; где-то громко лаяла собака. Одним словом — идиллия. Софа быстро дошла до своего третьего подъезда и набрала номер квартиры. Константин Анатольевич открыл, даже не спрашивая, кто является его нежданным гостем — София видела его мелькнувший силуэт в одном из окон, который скрылся за шторой. Подъезд был всё тот же: с мигающей одинокой лампочкой, написанными на стенах граффити и стоящими горой детскими велосипедами, самокатами и колясками. Софа немного потопталась на месте, пытаясь собраться с мыслями, и в конце концов поднялась на второй этаж. Обратного пути нет.                                                                                                 *** В квартире на первый взгляд ничего не поменялось: она осталась такой же большой и светлой, даже уютной, с ещё советской мебелью; но Софа, прожившая в этих стенах шестнадцать лет, тут же увидела, каким всё стало сухим, не живым. Словно декорация в музее. Раньше тут и там стояли статуэтки, фотографии в рамках, горшки с искусственными растениями... Приятно пахло жареным мясом, шумел кондиционер. Сейчас же — горький запах сигарет, который мама так ненавидела. Мрачно, тускло. Константин Анатольевич тоже почти не изменился: такой же суровый и тяжёлый взгляд, как и у многих работников полиции, орлиный нос и волосы, едва тронутые белёсыми прядями седины, которых по ощущениям стало больше. Он смотрел на дочь пристально, его взгляд скользил по её лицу и всей фигуре — не нагло, но с холодным любопытством, и девушка ощутила себя, как под микроскопом: скрыть ничего не выйдет. — Здравствуй, — это слово, брошенное, как сухая формальность, а не приветствие родной дочери, било больно, почти сбивало с ног. Но Софа держалась: — Привет, пап, — она отставила в сторону кроссовки и прошла вглубь, на кухню. Хенкин — за ней. — Ты приехала. Софа кивнула, не поворачиваясь к нему лицом. — Да. Два года не виделись... — Мы общались, — ответил он глухо. София невесело усмехнулась: — Общались? Общением ты называешь мои поздравления на новый год и дни рождения, которые, кстати, ты так и не прочитал? — она не кричала, не повышала голоса — просто потому, что обид на отца она не держала. С детства ещё Софа поняла, что обижаться на него нет смысла — Константин Анатольевич, даже несмотря на временами излишнюю резкость и гиперопеку, детей своих любил и наверняка желал только лучшего, пусть и иногда выражал свои чувства весьма своеобразно. Так и сейчас — София знала, что он скучал, но гордость ему явно не позволяла ответить. — Сонечка, — форма имени режет слух. Последний раз такое хриплое, тихое и ласковое «Сонечка» она слышала в детстве. — Не начинай. Ты уже взрослая, и говорить я с тобой могу, как со взрослой... — Константин Анатольевич выдержал паузу, словно теряясь в собственных мыслях и словах. — Что? — Ты ведь не просто так приехала — хочешь чего-то. Софа потупила глаза. — Я хочу в колледж поступить. Мне деньги нужны... — как бы унизительно для неё это не было, но скрывать перед отцом тот факт, что после переезда денег действительно стало не хватать, смысла не было. Мама работала в несколько смен, но этого всё равно было недостаточно — еда, коммуналка, всякие побрякушки для ребёнка... И если Боре повезло хотя бы пройти на бюджет, то Софе — нет. Отец резко перевёл на неё взгляд, переспросил, словно подумал, что ослышался: — В колледж? — София кивнула. — И нахер тебе шарага эта? Лучше ничего не нашла? Софа растерянно уставилась на него — зная отца, где-то в голове она предполагала, что он может отреагировать так, но всё же надеялась... — Господи, сколько денег в тебя вложили, в репетиторов твоих... И всё для чего? Чтобы ты ЕГЭ своё просрала и поступала в шарагу? Люди что обо мне подумают?.. Софа не сдержалась: — Какая вообще разница? — Большая, София, большая! Какой это позор будет... Фигура Константина Анатольевича в фирменной полицейской куртке застыла в двери кухни. Он медленным, почти убийственным взглядом оглядел Кислова, сидящего за столом и мирно попивающего чай. Перевёл взгляд на дочь, которая так и застыла на месте с вазочкой конфет в руках. — София, я вроде говорил... — Пап, он ничего не делает! Он просто пришёл в гости. Или это запрещено? — она, будто защищаясь, скрестила руки на груди. — Да? А мне откуда знать? Может, он уже хату мне обнёс? Её прожгло от этой фразы сильной злостью: то ли вспыльчивость Кисы передаётся воздушно-капельным путём, то ли её настолько разозлило проявленное неуважение, что она почти рявкнула, хотя прежде с отцом в таком тоне не разговаривала: — Прекрати так говорить! Конкретно сейчас он ничего не делал! Александр Сергеевич тоже начал раздражаться. Почти прикрикнул: — Потому что он отброс! Он больной, ты этого не видишь?! Ему лечиться надо, а не по гостям шляться! Таких, как он, каждый день вижу у себя в участке! Киса резко вскочил из-за стола; его взгляд горел, пылал ненавистью и яростью, которые бурлили в крови. Он крикнул, совсем не боясь Константина Анатольевича: — Ну конечно! Вам же, мусорам, так нравится унижать других! Ну, давайте! Скажите, что я торч, что я тупой, что уёбок! Давайте! Несмотря на всю его злость, дикие, как у бешенной собаки глаза и сжатые до побелевших костяшек кулаки, Софа видела, как внутри него что-то медленно, с тихим, но ощутимым треском сломалось. Слова Хенкина-старшего ударили туда, где болело сильнее всего. Киса сорвался с места, мягко отодвинув Софию в сторону. Нарочно или нет — понять она не успела — задев локтем Константина Анатольевича, Ваня с громким хлопком двери выбежал из квартиры. Софе стало мерзко, гадко и стыдно, будто её окунули в лужу грязи. Ну почему? Почему всегда всё одинаково? — Ты хоть понимаешь, какой это позор? Моя дочь встречается с наркоманом... — он стоял весь вытянутый по струнке, напряжённый; губы сжаты в тонкую нитку, а хмурые кустистые брови нависают над глазами, как грозовые тучи над городом. — Зачем ты говоришь такое? Такую мерзость. Оскорбляешь близкого мне человека на моих же глазах, — Софа говорила чётко, твёрдо, едва сдерживая злость и давая понять — уступать она не хочет. — Это равносильно тому, если бы ты оскорбил меня. — Кислов этот не сидит пока, потому что доказательств нет; как говорится, не пойман — не вор. Но я знаю, что он продаёт. Я не отдам тебя в руки наркомана, не позволю ему тащить тебя на дно. Поняла? — он вгляделся в её лицо. — Можешь обижаться, можешь рыдать, но я своей позиции касаемо него не поменяю. Разговор окончен, — последняя фраза прозвучала резко, обожгла своим холодом. — А то, что ты жене своей изменял — это не позор?! — отчаянно прокричала она, стараясь незаметно утереть слёзы, которые настойчиво подступали к глазам. Наступила тишина. Почти что гробовая. — Не смей говорить это. — отчеканил каждое слово Константин Анатольевич. — Это не должно тебя волновать. — Разве? Ты мой отец. Он раздраженно вздохнул и, словно разговаривая с трёхлетним ребенком, непонимающим ничего, медленно ответил: — София, не нужно раздувать драму там, где её нет. Люди могут разлюбить друг друга — это нормально. Так бывает. — Константин Анатольевич присел на стул. — Это всё? Она кивнула и тихо прошмыгнула в прихожую, откуда вскоре раздался хлопок двери. Едва Софа вышла за пределы квартиры, как тут же зажмурилась, уже ощущая медленно сползающие по щекам слезинки. Теперь всё стало ещё хуже — она не знает, что ей делать и куда идти. Но одно ясно точно — дорога в колледж ей уже закрыта.