Ноктюрн для пустоты

На следующий вечер Тоджи пришёл раньше обычного. Бар был почти пуст. Он занял своё место, кивком поприветствовав Юму, и дождался, когда Рен закончит свой сет. Она спустилась со сцены, избегая его взгляда, и направилась за стойку, чувствуя его взгляд на себе, тяжёлый и неумолимый. Он не стал сразу заказывать. Он просто сидел, наблюдая, как она расставляет бокалы, и в тишине его голос прозвучал особенно отчётливо: — Так и не ответила. Что заклинатель забыл в этом захудалом баре? Рен замерла с бокалом в руке. Вопрос висел в воздухе, прямой и острый, как лезвие проклятого орудия. Она медленно повернулась к нему, встречая его зелёный, изучающий взгляд. Сегодня она не стала уклоняться. — Сбежала, — ответила она просто, поставив бокал на полку. — От шума. От боли. От системы, которая перемалывает людей, как мясорубка. — Она горько усмехнулась. — Здесь тише. Здесь люди приходят, чтобы забыться, а не чтобы умирать. Или убивать. Он не моргнул глазом. — И пение чужих песен помогает забыться? — Нет, — честно призналась она. — Но это даёт иллюзию контроля. Хотя бы над мелодией. Хотя бы на три минуты. Тоджи медленно кивнул, как будто её ответ подтвердил его догадки. — Убежище. Понятно. — Он сделал паузу, его пальцы провели по краю стола. — А твои… бывшие одноклассники? Они знают, где их маленькая Птичка свила гнездо? Имена, возникшие в голове, Сатору и Сугуру, ударили по ней, как пощёчина. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Нет, — выдохнула она. — И я бы хотела, чтобы так и оставалось. Моя жизнь здесь… она отдельно от той. — Мудрое решение, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Держаться подальше от таких людей. Они как магнит для неприятностей. — В его глазах мелькнуло что-то тёмное. — И для смерти. Рен поняла, что он говорит не просто так. Он знал. Знает ли он о Сугуру? О её связи с ним? Или это просто общее наблюдение? — А вы? — рискнула она спросить, опираясь на стойку. — Вы ведь тоже магнит для неприятностей. Почему тогда приходите сюда? Ищете тишины? Или просто следите за своей потенциальной добычей? Он коротко рассмеялся, сухим и безрадостным звуком. — Мне нравится смотреть, как ты пытаешься быть не собой. Сначала — напуганный кролик. Потом лисичка-искусительница. Сегодня… кто ты сегодня, Птичка? Просто уставшая женщина, которая хочет, чтобы её оставили в покое? — А какая разница? — её голос дрогнул от внезапной усталости. — Всё равно вы видите меня насквозь. — Вижу, — согласился он без тени сомнения. — И мне интересно, что ты будешь делать, когда поймёшь, что убежать невозможно. Ни от них, — он кивком указал в сторону двери, — ни от меня. Он поднялся, оставив деньги на столе. — Ещё один вечер, ещё одна маска. До завтра, Рен Норитоши. И снова он ушёл, оставив её с тяжёлыми мыслями и горьким осознанием того, что её убежище перестало быть таковым. Оно стало ареной. А она — главным действующим лицом в пьесе, сценарий которой писала не она. --- Он стал приходить почти каждый вечер. И это стало новой, тревожной, но неумолимой реальностью. Бар «Nocturne» больше не был её убежищем. Он стал полем битвы, или, возможно, лабораторией, где они оба ставили опасные эксперименты над собой и друг другом. Их общение свелось к обмену колкостями, отточенными, как его клинки, и язвительными, как её чувство юмора, которое она давно похоронила под слоем меланхолии. — Что, Птичка, сегодня в твоём репертуаре? Опять про разбитые сердца и несбывшиеся мечты? — бросал он, занимая своё место. — А вы, я смотрю, уже выучили мой репертуар. Не пропустили бы, — парировала она, не глядя на него, наливая его виски ещё до того, как он попросит. — Или, может, вам просто нравится моё исполнение? — Мне нравится смотреть, как ты корчишься, пытаясь придумать новую колкость. Это напоминает мне щенка, который пытается казаться злым. Но самое ужасное было не в этих перепалках. Самое ужасное было в том, что Рен чувствовала. Его пустота, которая поначалу пугала, теперь стала навязчивым, почти наркотическим облегчением. В мире, где её сознание постоянно бомбардировалось чужими эмоциями, он был оазисом абсолютной тишины. Рядом с ним её голова наконец замолкала. И эта тишина была пьянящей. И она перестала играть. Маска флиртующей барменши, маска напуганной жертвы — всё это понемногу осыпалось, обнажая ту, кем она была на самом деле: язвительной, уставшей, травмированной женщиной с острым языком и дырой в душе. Она позволяла себе раздражаться на него по-настоящему. Отвечать его сарказму своим, ещё более едким. Однажды она даже швырнула в него барной тряпкой, когда он особенно умело задел её больное место. И он… ему это нравилось. Он не просто терпел это. Он поощрял. В его зелёных глазах, когда она огрызалась, загорался не знакомый огонь холодной насмешки, а нечто иное — интерес. Одобрение. Почти гордость. — Наконец-то, — сказал он как-то раз, после того как она устроила ему пятиминутную тираду о том, что он не имеет права судить её за побег. — Настоящая. А то надоело смотреть на эти картонные декорации. Он видел. Видел, как она по кирпичику разбирала свои же укрепления перед ним. И ему это доставляло извращенное удовольствие. Он был охотником, и ему было скучно преследовать пугливую дичь. Гораздо интереснее было наблюдать, как дичь обнажает клыки и поворачивается к нему лицом. — Знаешь, в чём твоя проблема, Птичка? — спросил он однажды, в очередной раз задерживаясь допоздна. — В том, что вы не даёте мне вовремя закрыться и пойти домой? — буркнула она, пересчитывая выручку. — В том, что ты думаешь, будто твоя техника — это твой крест. А на самом деле это просто инструмент. Ты просто не умеешь им пользоваться. Ты позволяешь ему пользоваться тобой. Он встал и подошёл к выходу, но задержался у двери. — И перестань делать это лицо. Такое впечатление, что мир на тебя наступил. Миру вообще на тебя плевать. Это первое, что тебе стоило бы усвоить. И он ушёл. А Рен осталась стоять с пачкой купюр в руках, понимая, что самый циничный, самый опасный человек из всех, кого она встречала, сказал ей то, что было чистой правдой. И от этого становилось одновременно и больно, и… свободно. Она боялась его. Ненавидела его колкости. Но её влекло к этой пустоте, к этому безжалостному пониманию, которое он предлагал. Это было похоже на яд, к которому начинаешь привыкать, и без которого уже не можешь дышать.