Ноктюрн для пустоты

Этот вечер начался как обычно. Рен за своим синтезатором, полупустой зал, приглушённый свет. Пока она пела, дверь открылась, и вошёл Тоджи. Но на этот раз не один. С ним был другой мужчина — дорого, но безвкусно одетый, с уверенным и наглым взглядом, который сразу же скользнул по ней, оценивающе и неприкрыто. Тоджи лишь коротко кивнул в её сторону и направился со своим спутником к дальнему столику. Он, казалось, отстранился, став наблюдателем, но Рен почувствовала — его внимание было приковано к ним обоим. Охотник, изучающий поведение своей добычи и… другого хищника. Когда её сет закончился, она, сделав вид, что не замечает тягостного взгляда незнакомца, направилась к их столику с меню. — Что будете заказывать? — спросила она с своей рабочей, слегка отстранённой улыбкой. Мужчина медленно, нагло оглядел её с ног до головы, задержавшись на вырезе топа и линии бёдер. — А что ты посоветуешь, красотка? — его голос был густым и неприятным. — Может, себя на десерт? Рен не моргнув глазом. Флирт, даже с самыми противными типами, был частью работы. Её броней. — О, простите, но я не вхожу в меню, — парировала она с лёгкой, язвительной улыбкой. — К тому же, я, наверное, вам не по карману. А вот наш виски «Ямадзаки» — исключительного качества. Позволите? Она блестяще отвела удар, как делала сотни раз. Она мельком опустила взгляд на Тоджи, он откинулся на стуле и смотрел в бок. Она заметила, как он ухмыльнулся, но его взгляд, обычно насмешливый или отстранённый, был теперь тяжёлым и холодным, как лёд. Незнакомец, явно не привыкший к отказу, нахмурился. — Ой, дорогая! Может, договоримся по-хорошему? Просто назови цену. Рен уже открыла рот, чтобы ввернуть очередную колкость, но тут раздался голос Тоджи. Спокойный, безразличный, но прозвучавший как хлопок бича. — Закажи виски и заткнись, Дайсуке. Ты мешаешь персоналу работать. В баре наступила тишина. Дайсуке повернулся к Тоджи с изумлённым и злым лицом, но, встретив его взгляд, тут же сник. Он что-то буркнул себе под нос и кивнул Рен: — Ладно, принеси этого… Ямадзаки. Рен молча кивнула и ушла за стойку. Её руки слегка дрожали, но не от страха перед Дайсуке, а от того, что произошло. Тоджи вмешался. Он, циник и наблюдатель, нарушил своё же правило невмешательства. Когда она принесла виски, мужчина уже не смотрел на неё, тихо говорил что-то Тоджи почти на ухо, уставившись в свой стакан. Он же по-прежнему сидел на своём месте, неподвижно, как гора. Она прошла мимо, стараясь не смотреть на него. Дайсуке встал и направился к выходу, Тоджи двинулся за ним. — Птичка, — тихо позвал он, когда она поравнялась с ним. Она остановилась. — В следующий раз, — сказал он тем же низким, безразличным тоном, — если такой мусор будет приставать, не трать на него слова. Просто дай ему по лицу подносом. Я заплачу за ущерб. Рен застыла, глядя на него. В его глазах не было ни гнева, ни защиты. Лишь холодное, практичное предложение решить проблему самым эффективным способом. — Это входит в стоимость вашего виски? — съязвила она, пытаясь вернуть себе самообладание. Уголок его рта дрогнул. — Нет. Это входит в стоимость моего развлечения. Мне нравится смотреть, как ты становишься собой. А не на то, как ты надеваешь маску для всякого отброса. И он двинулся к выходу. Рен осталась одна, держась за стойку. Её сердце бешено колотилось. Он не защитил её. Он… расчистил территорию. Потому что её унижение и её фальшивый флирт мешали его зрелищу. Ему нравилось видеть её настоящую. И он был готов убрать всё, что мешало этому. Это было до жути цинично, эгоистично и… честно. И это пугало её гораздо больше, чем любой похабный комментарий от гостя. Потому что это значило, что она ему не безразлична. И в его мире это было самой опасной вещью на свете. --- Он вернулся, когда бар был уже закрыт. Рен гасила основные огни, оставив только тусклую подсветку за стойкой, когда дверь тихо скрипнула. Она вздрогнула, инстинктивно потянулась к ножу для колки льда, но тут же узнала высокую, молчаливую фигуру в дверном проёме. — Я уже закрыта, — сказала она, и голос её прозвучал устало, но без прежней дрожи. Он стал привычной частью её вечеров, как отражение в потёртом дереве стойки. Тоджи закрыл за собой дверь. Он снял промокший от ночного дождя худи и повесил его на спинку стула. В полумраке его лицо казалось ещё более резким, а глаза — ещё ярче. — Я знаю, — ответил он. Его взгляд скользнул по выключенному синтезатору. — Спой. Рен моргнула. — Что? — Спой. Что-нибудь своё. Не ту чужую тоску, что ты обычно исполняешь. Она хотела отказаться. Сказать, что устала. Что он не имеет права. Но что-то в его позе, в непривычной, не насмешливой серьёзности его тона, остановило её. Это был не приказ наёмника, а просьба человека, которому, возможно, тоже нужно было забыться. Она молча подошла к сцене, включила синтезатор и подсветку. Свет упал на неё, отсекая от остального мира, оставляя в этом маленьком круге только её и его, сидящего в тени за столиком. Она сделала глубокий вдох, закрыла на мгновение глаза, отгораживаясь от его пристального взгляда. Её пальцы легли на клавиши, и первый, чистый, одинокий аккорд разорвал тишину пустого бара. «Тебя нет в моём доме…» Её голос прозвучал тише, чем обычно, без микрофона, более хрупкий и обнажённый. Она пела не о нём — ещё нет. Она пела об одиночестве, которое носит в себе всегда. О пустоте, которая была её спутником задолго до его появления. «Одеяла, кровати пусты…» Тоджи не двигался. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его лицо было скрыто в тенях, но она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, всевидящий. «Даже в маленьком море Наши не существуют мосты…» Она пела о стенах, которые выстраивала сама. О мостах, которые боялась перейти. И в этих словах невольно проскальзывало и его отражение — человека, который был целым морем непонятого, чужого, манящего. «Мы мечтаем о коме Только так зависать в облаках…» Её пальцы выводили грустную, гипнотическую мелодию. Это была её личная исповедь, которую она вдруг решила доверить тишине, что он приносил с собой. Припев прозвучал как сокровенное желание. «Расскажи, как сияет утренний свет…» Она смотрела прямо на него, в тень, где сидел он. Её глаза блестели в полумраке. Она просила не призрак, а живого, дышащего человека, сидящего в трёх метрах от неё. Расскажи. Покажи мне что-то, чего я не знаю. Выведи меня из этого оцепенения. «Миражи — ты мне кажешься, но тебя нет…» И в этот момент она пела и о нём. О том, насколько его присутствие здесь, в её баре, казалось нереальным. Он был миражом, нарушающим все её правила, её попытку спрятаться. «Здесь по-прежнему так же вянут цветы…» Её жизнь здесь была медленным увяданием. А он был резким, грубым, живым сквозняком, врывающимся в это затхлое пространство. «Оставайся со мной говорить изнутри…» Это была самая смелая, самая опасная строка. Неосознанное приглашение. Не «уходи», «боюсь тебя», а «оставайся». Проникни за мои стены. Услышь, что кричит изнутри. Второй куплет был ещё более личным. «Эти мягкие стены Не заменят потерянных дней…» Она пела о всех своих потерях, о всех разочарованиях, что привели её сюда. И он, сидящий в темноте, был частью этого — напоминанием о мире, от которого она сбежала, но который теперь вновь обрёл плоть и кровь. «Ты читал мне о море Про сиянье небесных огней…» И тут её голос дрогнул. Это была метафора, но в ней вдруг возникло предчувствие. Возможность того, что он мог бы стать тем, кто покажет ей это «сиянье небесных огней», о котором она только пела. Финальный припев прозвучал с новой силой. Она вложила в него всё своё смятение, весь этот клубок страха, интереса и необъяснимого влечения к этой пустоте, которая вдруг стала не пугающей, а… желанной. Последний аккорд отзвучал, растворившись в тишине. Рен сидела, опустив руки на клавиши, не в силах поднять на него взгляд. Она чувствовала, что только что перешла какую-то невидимую черту. Показала ему слишком много. Тишина затягивалась. Потом раздался скрип отодвигаемого стула. Тодзи встал и медленно, беззвучно подошёл к сцене. Он остановился прямо перед ней. Она наконец подняла на него глаза. Его лицо было невозмутимым, но в зелёных глазах, пристально смотрящих на нее, было что-то новое — не оценка охотника, а глубокая, сосредоточенная заинтересованность. Он смотрел на нее, как на сложную карту, которую наконец начал читать. Он не сказал ни слова. Не похвалил, не пошутил. Он просто смотрел, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. — Теперь я понимаю, — тихо произнёс он, и его голос был низким, почти приглушённым. — Почему ты прячешься за чужими песнями. Он сделал шаг назад, его взгляд скользнул по её лицу, по синтезатору, как бы запечатлевая этот момент. — Мне пора. — Постой, ты просто пришел послушать и все? Он кивнул, развернулся и ушёл, оставив её одну на сцене с колотящимся сердцем и щемящим чувством, что что-то только что началось. Что-то опасное, необратимое и пугающе живое. --- Песня: Миражи (Slowed Version) - hehehe