«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Томас Кроу не любил Джерико. Этот город пах тленом, мокрой древесиной и старой ложью. Но лицо Кроу оставалось бесстрастным, когда он сидел напротив Айдена де Миль — хранителя музея, высокого, властного человека с холодной вежливостью, от которой веяло фальшью. — Мы тоже очень обеспокоены, мистер Кроу, — говорил Айден, поправляя очки. — Нарушение протокола, проникновение в архивы... Мы приняли все меры. Но, поверьте, там не было ничего ценного. Всего лишь старые переписки Крэкстоуна, четырёхсотлетней давности. — Не верю, — спокойно ответил Томас. Его голос был мягок, но в нём слышался металл. — Несанкционированное проникновение было. И было оно не ради переписок. Он не притронулся к чашке чая, оставшейся нетронутой на краю стола. Томас не искал украденные артефакты — он искал истину. От Айдена исходил запах тревоги и чего-то древнего, почти звериного, что Кроу не мог сразу определить. — Я хочу знать, чем интересовался этот… сыщик. Айден замялся, избегая взгляда. — Мы занимаемся этим, сэр. Но, как я уже сказал, никаких потерь не было. — Мне нужна фамилия, — ровно произнёс Кроу, в его тоне не было ни намёка на просьбу. Он поднялся, обошёл стол и остановился у карты Джерико, висевшей на стене. — Ищите, мистер де Миль. Найдите того, кто проник в архивы. И узнайте, что именно он искал. Иначе при следующей нашей встрече мы поговорим… иначе. Он не посмотрел на Айдена — просто повернулся к двери. Присутствие Томаса оставило в кабинете леденящее чувство, будто вместе с ним ушёл воздух. — Я ещё вернусь, — бросил он, уже на пороге. — И лучше, чтобы у вас была нужная мне информация. Дверь захлопнулась. Айден вздрогнул. Потёр лицо ладонями, словно хотел стереть с него чьё-то наваждение. Его взгляд упал на фотографию дочери, стоявшую на краю стола: робкая улыбка, мягкие рыжие кудряшки и ссутуленные плечики девочки-подростка, которая смотрела в объектив с печалью человека, слишком рано узнавшего, что такое одиночество. Айден знал, что это была она. Он сразу заметил пропажу магнитного ключа от хранилища, но прежде чем поднимать панику, решил разобраться сам. Просмотрев записи с камер, он увидел ту самую копну рыжих кудрей, мелькнувшую в тени архивных стеллажей. Дочь старалась обходить цифровые глаза, но всё же попалась на одну из камер. Айден подчистил записи, стирая следы проникновения, и очень надеялся, что об этом никто не узнает. Но тщетно. Она была аккуратна — все документы лежали на местах, даже пыль, вековая, густая, осталась нетронутой. Только одно она не заметила — потеряла нашивку с эмблемой Невермора. Маленький кусочек ткани, упавший между древних рукописей Крэкстоуна, стал началом паники. Потому что старую пыль всегда что-то поднимает в воздух. Айден посмотрел на фотографию дочери, и внутри всё сжалось. Он не был хорошим отцом. Он причинил ей боль, возможно, непоправимую. Но выдать её на растерзание стае… или, что ещё хуже, на суд невежественных джериковцев, которые даже в этом веке готовы жечь ведьм, — он не мог. Из-за нашивки слухи расползались по городу, как ядовитые змеи. Джерико гудел. И в центре этой надвигающейся бури стояла его дочь. Айден налил в стакан виски из бутылки, спрятанной в ящике стола. Янтарная жидкость поймала отблеск окна, словно заточённое солнце. Он сделал глоток — обжигающий, горький. Девочка с фотографии будто смотрела ему в душу. — Во что же ты влезла, глупая? — прошептал он. — И как мне теперь тебя защитить?.. Он плеснул ещё. Пламя алкоголя обожгло горло, но не согрело. А за окном тени над Джерико сгущались. --- Томас Кроу быстро пересекал коридоры музея, направляясь к выходу. Его шаги звучали глухо, словно эхо из старой часовни. Но волчий слух уловил обрывки разговора — два охранника шептались за углом. — …прямо в закрытой секции, возле работ Крэкстоуна с пометкой «секретно»! — Ты уверен? Изгои лезут в дела Джерико? — Похоже на то. И самое интересное — опять школа. Чёртов Невермор! — Но камеры чисты. — Значит, кто-то знал, как их обойти. Или кто-то подчистил записи. — Ты думаешь, кто-то из музея помогает Изгоям? Томас не замедлил шаг. Только глаза его чуть сузились. Изгой. Архив Крэкстоуна. Невермор. Пазл сложился. Это не кража. Это контратака, направленная прямо в сердце лжи Крэкстоуна. И фамилия Аддамс в этом уравнении звучала слишком отчётливо. Он сел в арендованную машину, повернул ключ, и уверенно выкрутил руль, выезжая на дорогу. — Если они ищут правду, — пробормотал он себе под нос, — значит, мне нужно увидеть их гнёздышко. Он скорректировал свой маршрут: следующий пункт — Академия Невермор. --- Он не постучал. Просто вошёл. Порыв холодного ветра ворвался в кабинет директора, вместе с ним — Томас Кроу. За массивной дверью звучала жизнь школы — голоса, смех, шаги, тихие ноты музыки. Но в этом кабинете воздух был неподвижен. Дэмиан Гауд сидел за столом, лицо его — маска вежливого раздражения, но в глазах мелькнула тень узнавания: он ждал бурю, и вот она вошла. — Я не ждал гостей из Сан-Франциско, — тихо произнёс директор, откладывая перо. — Мне стоит задуматься, — Томас приподнял бровь, — как вы поняли, что я из Сан-Франциско? — Чудеса дедукции, — холодно ответил Гауд. Кроу усмехнулся, сел в кресло для посетителей, скрестив ноги. — Прекрасно. Тогда я не стану ходить вокруг да около. Насколько вы осведомлены, господин директор, о делах ваших учеников вне школы? — Я не обязан отчитываться перед вами. Это незаконно. — И всё же, — голос Томаса стал тише, почти вкрадчив, — ваша школа вновь оказалась в центре слухов Джерико. След, ведущий из музея, указывает на Невермор. Гауд нахмурился. Томас поднялся, сделал несколько шагов по кабинету, словно зверь, изучающий клетку. Его ноздри едва заметно двигались, улавливая запах — пыль, воск, чернила… и ложь. — У нас не было взлома, — произнёс директор. — И школа не вмешивается в дела города. — Это ложь. В архивах найден прямой след, и он ведёт к Изгою. Мне нужно поговорить с вашей ученицей, связанной с волчицей Энид Синклер. С Уэнсдэй Аддамс. Лицо Гауда застыло. — Мисс Аддамс и мисс Синклер временно отсутствуют. По семейным обстоятельствам. — И по какой же причине мисс Аддамс отсутствует на уроках? — Томас не повысил голоса, но его спокойствие было страшнее крика. Он оглядел кабинет, ища любой намёк на нарушение порядка. — Директор, вы сами прекрасно знаете, что в свете последних событий, эти девушки — ключевые свидетели. И, возможно, цели. Томас говорил тихо спокойно. Будто вёл светскую беседу. А Гауд понял, что этот человек не просто охотится; он расследует. Томас остановился у окна, откуда был виден внутренний двор. В нем были ученики, но не те, кого он искал. Контраст был очевиден: есть толпа, но нет ключевых фигур. Воздух был пропитан чем-то диким, древним. Его чуткий нос уловил слабый запах волка, Не юного. Старого, сильного. Запах, который не исчезает с веками. Запах силы и вечности. Она была здесь. — Вы говорите об угрозе, которой нет, — попытался возразить Гауд. — Я говорю о том, — Томас повернулся, — что вы влезли туда, откуда не так легко выбраться. Мне нужны контакты семьи Аддамс. Гауд понял, что Томас Кроу увидел его игру. — Я не имею права разглашать личные данные учеников. Это противозаконно. — Противозаконно — это скрывать несовершеннолетних от государственных органов, — произнёс Томас, мягко, почти ласково. Но в его словах чувствовалась сталь. — У вас нет доказательств, — резко бросил директор. — А мне они и не нужны. Она была здесь. Я чувствую её запах. Дэмиан опешил. — Кто? — Неважно. — Томас выдержал паузу. — Тогда позвольте мне хотя бы поговорить с их друзьями. — Нет. Без разрешения родителей и представителей органов — нельзя. Томас шагнул ближе. — Вы говорите так, потому что заботитесь о детях? Или потому, что и их здесь нет? — его голос — медовая патока с каплей мощнейшего яда. — Я забочусь о своих учебниках. Мистер, как вам там? — парировал директор. — И мне кажется, вы задержались. Кроу усмехнулся. Это была не улыбка, а оскал. — Вы лжете мне, директор. И вы лжете себе. Слишком много тех, кого нет. Вы не знаете, где они, — Томас вернулся к столу, его взгляд был как нож. — Но вы заключили сделку с тем, кто забрал их. И хотите вы того или нет, но и вы и школа уже в центре событий. Так что теперь глядите в оба. Он направился к двери, но у выхода обернулся: — Мы ещё встретимся. Дверь захлопнулась. Гауд остался один. Он почувствовал, как внутри что-то холодное шевельнулось — предчувствие. На столе лежал телефон, и экран тускло мерцал номером, оставленным Эрикой. И в этот момент он понял, что тот странный, пугающий расчет был реальной угрозой. Она предсказала его приход. Он знал, что сделал правильный выбор. Буря уже надвигалась. И единственный шанс выжить — довериться женщине, чьи расчёты пугали его не меньше самой бури. А за стенами Невермора ветер поднимал листву, словно тысячи шепотов. Джерико не спал. Город ждал, когда кто-то снова нарушит тишину веков. *** Атмосфера в доме Аддамсов царила странная, но манящая. Поместье будто ожило. Оно дышало, ворчало, щёлкало скрытыми механизмами и даже слегка радовалось новому шуму, который раздался в его древних стенах. Это была Domus Praesidium — Защита Дома, где обучение выживанию переплеталось с чистым, ненормальным семейным счастьем. Наступило утро. Фестер уже сновал по кухне, устроив дуэль со сковородой, откуда время от времени вылетали искры. Пагсли пытался уговорить волчицу поиграть в догонялки — и лишь чуткий взгляд Эрики удерживал её от того, чтобы та случайно не разнесла половину гостиной, приняв это за невинную игру. Смех и хаос — вот фирменный стиль Аддамсов. Но Эрика чувствовала, что это лишь тонкая оболочка, удерживающая их от надвигающегося шторма. Она наблюдала за Уэнсдэй: брюнетка впервые позволяла себе столь открыто участвовать в этом семейном безумии. И именно это пугало больше всего. Потому что впереди надвигалась буря. Фестер, сияя как лампочка (буквально — он пару раз случайно зажёг себя), устроил «экскурсию по выживанию». — Вот тут, — он с гордостью открыл дверцу в стене, и оттуда выскочил огромный металлический кулак, едва не сбив Йоко, — если правильно нажать, можно уложить целую стаю волков! — Или нас, — мрачно заметила Бьянка, оттирая пыль с лица. — Мелочи, — отмахнулся Фестер. Гомес же пошёл по другому пути. Он собрал всех в саду, раздал шпаги и даже пару арбалетов, и с горящими глазами заявил: — Война войной, но дисциплина прежде всего! Кто хочет первым сразиться с мастером шпаги? Его вызвал Аякс — и через три минуты уже лежал в кустах, запутавшись в собственных змеиных волосах. Смех разнёсся по двору, но в нём не было злобы. Это был настоящий тренировочный лагерь, где каждый учился доверять друг другу, а Уэнсдэй с холодной, методичной точностью наблюдала за каждым боем, оценивая их сильные и слабые стороны. — Когда солнце клонилось к закату, поместье словно выдохнуло. Утомлённое дневным хаосом, оно затаилось, слушая, как где-то в саду ещё щёлкают арбалеты, а с кухни доносится победный вопль Фестера — он, кажется, наконец победил сковороду. Агнес, ещё пахнущая металлом и озоном, после ловушки неугомонного дяди Уэнсдэй, в которую умудрилась попасть, сидела на подоконнике библиотеки, вытянув ноги и лениво перебирая страницы и фотографии, что распечатала со своего телефона, анализирую всю доступную информацию из архивов. Йоко и Дивина спорили о технике боя. Бьянка, как всегда, делала вид, что не слушает, но время от времени всё же бросала ехидные замечания. Уэнсдей и Энид в это время наблюдали как Пагсли с Юджином и Аяксом пытаются реанимировать крысу, которую Фестер пол дня таскал в кармане, и кажется случайно на неё сел. Операция по спасению белого пушистого зверька прошла удачно, что очень обрадовало мальчишек. Уютную обстановку разбил звук телефонного звонка. Это был телефон Агнес. Эрика что в это время проходила мимо библиотеки замерла, увидев испуганное личико девочки. Уэнсдей сразу же поднялась на ноги. В комнате повисла тишина. — Папа. — прошептала Агнес, заглядывая прямо в глаза Эрике, будто ища в них опору. — Здравствуй Агнес. — голос на той стороне был усталый. — Я звонил директору Гауду. Тебя нет в школе. – Я… Я в гостях у подруги. Просто она приболела и… Эрика подошла к ней в плотную, удерживая зрительный контакт. — Я знаю где ты Агнес. — Айден прервал поток слов дочери. — Как и то, что ты сделала на днях. — Папа я… — она не знала что может ему сказать, но мужчина по ту сторону телефона, просто вздохнул. — Дочь, тебя уже ищут. Ты молодец, смогла достать все, что тебе нужно, малышка. Настоящий следопыт. — Он испустил горький смешок. — Но тебе ещё надо немного поучится. Где твоя школьная нашивка, крошка? Глаза Агнес стали как два больших блюдца. Она начала задыхаться. Девочка заметила пропажу, но до последнего верила, что потеряла эмблему где-то в школе. Она с силой прикрыла глаза. Паника накрывала её, и только присутствие Эрики что приобняла напуганного ребёнка за плечи не давало ей потерять сознание. — Папочка ты… Договорить она не успела, Айден прервал её. — Не бойся Несс, я убрал все следы твоего пребывания там. Только нашивку к сожалению нашёл не я, и она сейчас является частью улики о проникновении. Но чья она это надо ещё выяснить. Девочка не поверила своим ушам. Неужели она сейчас действительно разговаривала со своим отцом? Эрика молча наблюдала за ней, готовая в любой момент взять телефон из рук Агнес. — Агнес, в школу пока что возвращаться нельзя. Невермор сейчас под подозрением. Ко мне… — он прервал свой монолог, будто старался подобрать слова. — Ко мне приходил человек. Из Сан-Франциско. Волки ищут того, кто проник в Архивы. Передай Аддамсам, что они так просто не отступят. Он замолчал, будто давая дочери возможность осознать сказанное. — Папа… ты знал, что я… — голос девочки дрогнул. — Конечно знал, Несс, — тихо ответил он. — Я ведь не просто хранитель. Я видел, что ты там смотрела. И понял, зачем. Эрика сделала шаг вперёд и, мягко, но решительно, взяла телефон из рук Агнес. — Мистер де Миль, — её голос звучал спокойно, но в нём было что-то первобытное, заставляющее даже воздух вокруг вибрировать, — если вы беспокоитесь о своей дочери, то не стоит. С нами она в безопасности. Она не просто ребёнок, она важный человек для нас. Айден помолчал. — Могу я узнать кто вы? — произнёс он наконец. — Я — тайна, которую вы помогали скрывать. — холодно усмехнулась она. — Я не враг вам, — тихо произнёс Айден. — Но вы не понимаете. Эти приписки — они не просто тексты. Это кровь. Если стая узнает, что их Хроники живы, и были спрятаны от них, — начнётся охота, и никто из вас не устоит перед ними. — Значит, вы знали, — вмешалась Уэнсдей. — Что они существуют. И всё это время молчали. — Молчал, — признался Айден. — Потому что Хроники нельзя вернуть миру. Они разрушат всё, что ещё держит равновесие между кланами и Джерико. Эрика сжала трубку сильнее. — А вы уверены, что равновесие ещё существует? — спросила она тихо, но жёстко. — Оно держится на лжи. На той самой, которую вы помогали прятать. — Вы думаете, я этого не знаю? — с горечью произнёс он. — Я хранил эти бумаги, как проклятие. А теперь моя дочь втянута в игру, которую не должна была видеть даже в кошмаре. — Она уже в ней, — ответила Эрика. — И назад дороги нет. Долгая пауза. Только дыхание в трубке. — Я хочу забрать её домой, но понимаю что она не согласится, — наконец сказал Айден. — По этому прошу защитите ее. Они уже выехали из Сан-Франциско. Кроу — только первый. За ним придут другие. — Вы правильно понимаете. — Эрика медленно покачала головой. — Здесь она в безопасности. Здесь мы знаем, кого бояться. А за пределами поместья — вы не спасёте её даже молитвами Крекстоуна. Айден тихо выдохнул, словно признавая поражение. — Знаете, мисс… — произнёс он устало, — я видел записи. Из архива. Агнес увидела многое, но не всё. Есть ещё нечто, что я сам прятал… Молчание длилось несколько секунд. — Я делаю это ради дочери. — наконец произнёс Айден. — Я свяжусь с вами ещё раз. Берегите её и… если Кроу появится — бегите. — Мы не бегаем, — спокойно ответила Уэнсдей, вставая рядом с Эрикой. — Мы только выбираем, где устроить засаду. На том конце провода послышался тихий смешок, потом — короткое: — В этом вы вся в Аддамсов, мисс Уэнсдей. Связь оборвалась. Эрика опустила телефон, не сразу отдавая его Агнес. Девочка сжала кулачки, не зная — плакать или гордиться. — Он… помог нам? — спросила она тихо. — Пока нет, — ответила Эрика. — Но, кажется, впервые за долгое время — сказал правду. — В тот вечер, когда всё они разошлись по своим комнатам, уставшие, но странным образом спокойные, тревога внешнего мира смешивалась с тихой, растущей интимностью. Уэнсдэй и Энид долго не засыпали, а вели тихие беседы. Голос брюнетки тихо наполнял комнату, а Энид касалась своими словами сознания девушки. Они обнимались. Много. Сильно. Хрупкая и такая крохотная в лапах волчицы Уэнсдэй прижималась к теплому туловищу так крепко, будто хотела врасти в неё навечно. Стены Уэнсдэй трещали по швам с каждым днем всё больше и больше. Иногда бывало даже что чуткий слух волчицы улавливал всхлипы где-то в районе своей шеи, но она не смела выяснять это, делая вид что ничего не заметила. Только урчала в тёплое ушко девушки, вдыхая самый любимый запах своей пары. Уэнсдэй перестала бороться с этим теплом. Она знала, что за стенами — смерть и предательство, но здесь, в объятиях своей волчицы, она была неприступна. Это была её новая стена, выстроенная не из камня, а из тепла и верности. А потом они засыпали так и не разрывая объятий, и тогда Уэнсдэй снова снились сны, в которых к ней приходили Гуди и Эрика. Вместо мрачных видений, Уэнсдэй впервые видит светлый сон. Луг, залитый солнцем, Гуди смеётся, запрокидывая голову, а Эрика стоит рядом, в человеческом облике, держа в руках венок из полевых цветов. — Ты же волчица, — смеётся Гуди, — а собираешь цветы, как девчонка. — А ты ведьма, — парирует Эрика, — и всё равно боишься грозы. Они спорят, поддразнивают друг друга, но в каждом движении — нежность. Уэнсдей чувствует, что смотрит на них не как гостья, а как часть этой памяти. Проснувшись, она ловит Эрику за завтраком. — Я видела её. Видела вас вместе. Эрика сначала молчит. Потом едва заметно улыбается: — Удивительно, что даже после столетий твой род всё ещё способен касаться моего прошлого. Уэнсдэй хмурится: — Твое «прошлое» слишком живое, чтобы быть прошлым. — Иногда я думаю, — тихо отвечает Эрика, — что все счастливые минуты с Гуди существуют не в воспоминаниях, а прямо сейчас, в каждом моём дыхании. Она мой якорь, Уэнсдэй. Даже после смерти. Также как ты — Энид.

***

Утро в доме Аддамсов каждый раз наступало неожиданно светлым. Солнце осторожно пробивалось сквозь густые шторы, словно боясь потревожить атмосферу древнего готического поместья. Впрочем, оно уже проснулось: где-то внизу раздавался гулкий смех Фестера, хлопки и скрежет железа — он что-то испытывал. Мрачная тень недалекого будущего ненадолго отступила, когда в их доме появились друзья Уэнсдей и Энид из «Невермора». Агнес и Бьянка, Йоко и Дивина, Аякс и Юджин. Они приехали по зову тревоги, хотя никто прямо не сказал им, что грядёт. И всё же, едва переступив порог, каждый из них почувствовал: здесь вершится нечто большее, чем личные драмы. Гомес, размахивая шпагой, устроил нечто вроде тренировки. — Помни, — говорил он, наставляя Юджина, — враг никогда не играет по правилам. Но и мы тоже! Фестер тем временем гордо демонстрировал свои изобретения: электрические капканы, люки, которые вели в подземелье, и даже огромный катапульт, замаскированный под кресло. — Представьте лица этих волков, когда они окажутся в формальдегиде! — сиял он, показывая какой-то стеклянный сосуд с бурлящей жидкостью. Ученики сперва в ужасе шарахались от таких демонстраций, но вскоре сами стали пробовать. Ловушки щёлкали, коридоры превращались в лабиринты, а дом словно оживал, помогая своим хозяевам. Эрика, молчаливая и собранная, наблюдала. В её глазах отражалось то ли уважение, то ли грусть. А тем временем, в своей комнате, Энид в волчьей форме лежала у окна, наблюдая, как её друзья готовятся к битве. Она умела проецировать мысли только с Уэнсдей и Эрикой, по этому только завыла, поднимая голову к небу, — и в этот момент до неё донёсся спокойный голос Эрики: «Ты не одна. У тебя есть семья. Настоящая.» Энид тихо завыла ещё раз, и этот звук был не печалью, а благодарностью. --- Внутри дома дела обстояли не менее странно. Эрика словно стала частью семьи. Вещь каждый день приносил ей какие-то мелочи — то заколку, то книгу, то старый ключ. Мортиша удивлённо заметила: — Он никогда не ухаживал за женщинами. Похоже, ты покорила его сердце. Вещь подскочил к Эрике, жестикулируя так быстро, что остальные только растерялись. Но Эрика спокойно посмотрела и… кивнула. — Да, я знаю, — сказала она. — Я присмотрю за ней. — Что он сказал?! — воскликнул Фестер. — Что Уэнсдей слишком упрямая, — усмехнулась Эрика и погладила пальцы Вещи так, будто знала его очень давно. Они с Мортишей часто проводили время вдвоем в оранжерее, ухаживая за растениями последней, где Эрика удивила хозяйку дома своими познаниями в этом деле. Или же они могли сидеть вдвоем на кухне, где очень долго говорили. Эрика много курила, но Мортиша никогда не упрекнула её в этом. Однажды в саду, Мортиша подошла к ней. — Я чувствую в тебе ее тень, которую ты носишь в сердце. Как будто она здесь. С нами. Эрика улыбнулась впервые по-настоящему. — Моя Гуди. Она была моим светом. Я четыреста лет чувствую её рядом с собой. Мортиша протянула руку, коснулась её плеча — жест немого понимания двух женщин, чьи судьбы переплетены с любовью и потерей. Гомес, который всегда был добряком, старался тормошить скромную и тихую волчицу, и иногда казалось что она поддаётся, но стоит только ей отвести взгляд в сторону, как на глаза снова опускается печаль и многолетняя тоска. Он не мог оторвать от неё взгляда, видя в ней не просто союзницу, а воительницу. — Ты несёшь ту же боль, что и я, когда теряю любимую даже на миг, — сказал он. — Я склоняю шпагу перед твоим сердцем. Эрика коротко кивнула: — Лишь тот, кто знает цену утраты, способен по-настоящему любить. — Mi casa es tu casa,Мой дом — твой дом. — с восторгом произнёс он, обнимая Эрику, как старую подругу. — Теперь мы кровью и судьбой связаны! Эрика только слегка улыбнулась. Она знала: это место хранит память о той, ради которой она всё ещё жила. Фестер, разумеется, не удержался. Подскочил, сунул ей в руки какой-то странный прибор. — Тут кнопка, тут искра! Давай, попробуй, это бодрит лучше кофе! Эрика подняла бровь, но, чтобы не обидеть, слегка коснулась контактов. Вспышка тока пробежала по её телу, и Фестер засиял. — Вот это да! Ты моя сестра по электричеству! Она хрипло рассмеялась — и этот смех впервые заставил Уэнсдей, которая наблюдала за этим, задуматься, что Эрика умеет быть живой. С Пагсли всё вышло ещё проще. Он заваливал её вопросами про волчью силу и пытался уговорить научить его рычать так, чтобы стены дрожали. Когда у него получилось лишь жалкое хрипение, Эрика мягко потрепала его по голове: — Внутри тебя есть сила. Просто она проснётся, когда придёт её время. И мальчик впервые перестал чувствовать себя «маленьким Аддамсом». Подросток часто крутился возле неё, и Эрика всегда тепло общалась с мальчишкой. Однажды он робко подошёл к ней с кухонным ножом. — А вы умеете… бросать в цель? Эрика взяла нож, легко метнула — и клинок вонзился точно в яблоко, что стояло на голове статуи. Пагсли ахнул. — Научите меня! — Завтра, — коротко ответила она. И этого было достаточно, чтобы он засиял. Даже дом реагировал на Эрику иначе. Двери открывались сами, половицы не скрипели под её шагами, а в библиотеке для неё однажды раскрылась тайная лестница. Мортиша, увидев это, только печально улыбнулась: — Он узнаёт в тебе свою. --- А по ночам Уэнсдей всё чаще видела сны. В одном из них она оказалась в старой часовне. Скамьи были пусты, только свечи горели мягким светом. Гуди стояла у алтаря, и рядом с ней — Эрика, ещё моложе, с глазами, в которых пылала решимость. — Ты уверена? — спросила Гуди, её голос дрожал. — Я клянусь, — ответила Эрика. — Если придёт день, когда твой род окажется на грани гибели, я буду там. Даже если для этого придётся переступить через смерть. Гуди положила ладонь на её щёку, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты слишком многим жертвуешь ради меня. — Ради нас, — поправила её Эрика. — И ради тех, кто придёт после. И тогда Гуди сказала слова, что станут проклятием и спасением одновременно: — Я видела их. Девочку с чёрными глазами и белую волчицу. Они будут твоим крестом и твоим избавлением. Ты должна будешь выбрать ради них. — Тогда я выберу снова и снова, — тихо ответила Эрика. Уэнсдей проснулась с чувством, что прикоснулась к самому корню трагедии. --- Днём ученики Невермора тренировались вместе с Аддамсами. Йоко научилась пользоваться ловушками в подвале так, что сама Мортиша назвала её «почти изящной». Дивина нашла общий язык с растениями в саду — теперь они откликались на её голос и переплетались в живые барьеры. Юджин, конечно же, принял командование над целым роем жуков, и дом впервые услышал, как насекомые маршируют в такт барабану Фестера. Но самая странная связь возникла между Энид и Эрикой. Волчица спала у ног старшей, а когда открывала глаза, в её взгляде было доверие, какое бывает только у детей к родителям. Эрика не пыталась заменить ей мать, но дарила то, чего та не знала: безусловное принятие. — Тебе не нужно доказывать, что ты достаточно сильна, — говорила Эрика мысленно, проводя рукой по её шерсти. — Ты уже есть чудо. И в эти минуты синий свет в глазах Энид становился мягче, теплее. --- Ночью Уэнсдей снова увидела сон. На этот раз — светлый. Она стояла в саду, утопающем в лунном сиянии. Там, среди роз, смеялись две девушки. Молодая Гуди — такая живой Уэнсдей ещё её не видела, без тени усталости. И рядом Эрика, юная, с волосами, сияющими под луной. Они держались за руки. В их глазах было простое счастье — то, за которое потом пришлось заплатить самой высокой ценой. — Не забывай, — обернулась Гуди, её голос звенел как колокольчик, — что любовь — это и сила, и жертва. Эрика улыбнулась, тихо добавив: — Даже если придётся умереть снова. И когда Уэнсдей хотела спросить — «когда в первый раз?» — ответ прозвучал сам: — Тогда, когда мир забрал у меня её. Сон растворился в золотом сиянии. Ночью, когда все разошлись, Эрика прошла по длинному коридору. Двери сами открывались перед ней, как будто дом узнавал старую знакомую. Она остановилась у большой витражной арки и положила ладонь на холодное стекло. — Я вернулась, — прошептала она. — Но не ради себя. --- К вечеру, когда очередные тренировки закончились и все разошлись по комнатам, Уэнсдей задержалась у окна. Луна висела над домом, и в её свете стояли две фигуры: Гуди и Эрика. Они держались за руки, смеялись, что-то шептали друг другу. Это было мгновение счастья, которое когда-то действительно существовало. И Уэнсдей вдруг поняла: чем ближе они к финалу, тем яснее становится, что Эрика не останется с ними навсегда.

***

Музей Джерико встречал Харли запахом воска, старых пергаментов и пыли, в которой, казалось, осела сама история города. Лампы под потолком мигали, будто не решаясь осветить то, что не должно было быть найдено. И только за стойкой в дальнем зале, у витрины с муляжом головы гоблина, стояла она — Валери. Волосы собраны небрежно, очки спущены на кончик носа, на губах — помада цвета забытая винотека. Она подняла голову от журнала посетителей, и в глубине коридора прозвучал её голос: — Ну надо же. Я думала, тебя можно вызвать только полнолунием и хорошей бутылкой вина. — Ты стала ещё красивее, — вместо приветствия сказала Харли, снимая очки и отбрасывая капюшон. — И, как я погляжу, всё ещё притворяешься, что тебе идёт академическая скука. Валери вскинула взгляд. На миг между ними мелькнул тот самый электрический разряд — как вспышка воспоминания, когда две души вдруг помнят, как когда-то дышали в одном ритме. А потом — сухая усмешка, почти спасительная, потому что иначе придётся признать, что сердце всё ещё помнит. — А ты всё ещё умеешь появляться, как проклятие в три часа ночи. Прямо когда жизнь почти наладилась. — Почти, — Харли облокотилась на витрину. — Значит, не наладилась. Валери чуть отвела взгляд. Её пальцы едва заметно сжались на папке с инвентаризацией, как будто бумага могла удержать хрупкое равновесие. Она не позволила себе дрожи в голосе — не теперь, не перед ней. — Что тебе нужно, Харли? Неужели просто соскучилась по древним черепам и моей компании? — По тебе — может быть, — легко ответила она. — По черепам — определённо. Особенно по тем, что хранят секреты. Сердце Валери предательски дёрнулось — именно за это она её когда-то и любила: за способность говорить вещи, которые звучат как флирт, но всегда скрывают смысл глубже. Она тогда поняла, что Харли не создана для покоя, что её нельзя удержать — и всё же не перестала ждать. И теперь видеть её снова было почти пыткой. — Ты не изменилась. Всё тот же тон — будто играешь в шпиона, а не в учёного. — Зато ты изменилась. — Харли чуть склонила голову. — Стала осторожной. А это на тебя не похоже. Тишина повисла между ними — густая, как старое вино, где осадок времени пахнет воспоминаниями. Валери действительно изменилась с тех пор: немного небрежная, немного усталая, но с тем же взглядом, который всегда умел заглядывать глубже, чем хотелось. Харли первой нарушила паузу: — Я думала, ты ушла в академическую тень. Преподаёшь студентам, как правильно пылесосить саркофаги. — Очень смешно. — Валери скрестила руки. — Что ты здесь делаешь, Харли? И, пожалуйста, не говори «просто мимо проходила». — Тогда придётся соврать что-то посложнее. — Харли чуть усмехнулась. — Скажем, профессиональный интерес. — К чему? — К людям, которые слишком интересуются чужими архивами. — И ты решила начать с меня? — Конечно. — Харли наклонилась ближе, голос стал тише, почти интимным. — Потому что ты — мой любимый источник утечек. Валери фыркнула, но уголок её губ дрогнул. — Знаешь, ты всё ещё умеешь раздражать и очаровывать одновременно. Это почти талант. — Спасибо. Стараюсь по старой памяти. — Харли подмигнула. — Ну так что, поможешь? Валери задумалась, бросив взгляд на коридор, ведущий к хранилищу. Где-то далеко за дверями раздался гул кондиционера — будто само здание выдохнуло. — Если ты ищешь кого-то извне, — наконец сказала она, — да, был такой. Буквально сегодня утром. Из Сан-Франциско. Представился исследователем. Разрешение у него было официальное. Наш директор лично сопровождал его к Айдену деМилю. Харли приподняла бровь. — К Айдену? То есть к хранителю архива? — Угу. Не знаю, о чём они говорили. Но разговор длился несколько часов. И с тех пор в хранилище никого не пускают. Даже меня. Харли прикусила губу, обдумывая. — А имя? — Не представился. Или я просто не запомнила. — Валери посмотрела внимательнее. — Ты ведь не случайно об этом спрашиваешь? — Значит, есть ещё кто-то с теми же вопросами, — пробормотала Харли. — Думаешь, шпион? Харли улыбнулась уголком губ. — Думаю, я только что вступила в игру, в которой никто из нас толком не знает правил. Она взяла Валери за руку. — Если этот человек вернётся — позвони мне. И, Вал… будь осторожна. — Ты когда-нибудь перестанешь приказывать мне, как будто мы всё ещё вместе? Харли чуть улыбнулась. — Нет. Пауза. И тихо, почти шёпотом, Валери ответила: — Тогда, пожалуй, я снова нарушу правила. Харли усмехнулась. — Вот за это я тебя и люблю. — Времени прошло слишком много, чтобы любить, Харли. — Тогда будем просто сотрудничать. — Она подмигнула. — С элементами романтики. Валери ничего не сказала, но её взгляд дрогнул, как отражение света в стекле. — Только будь осторожнее, Кэллум. — Голос стал мягче, почти тревожным. — Джерико — не тот город, где стоит шутить с тем, что спрятано под землёй. Здесь вещи не просто стареют. Они ждут, когда кто-то скажет их имя. Харли посмотрела в темноту зала. — Тогда я скажу своё. И посмотрим, кто ответит. Она вышла в коридор, достала телефон и набрала номер Джонатана. — Дядя… тут странное совпадение. В музее уже кто-то был. Из Сан-Франциско. До меня. …Да, я выясню кто. Но у меня плохое предчувствие. Нет, не потому что это Джерико. Потому что в этот раз — кто-то играет не на нашей стороне. Линия затихла. А за стеклом, где осталась Валери, тень на мгновение шевельнулась — будто кто-то ещё слушал их разговор.