«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Оранжерея, наполненная тенями заходящего солнца, дышала сыростью и тёплым запахом земли. Лучи пробивались сквозь стеклянный купол, окрашивая листья в золото и придавая этому подземному лесу мистическое свечение. Энид, свернувшись клубком среди зарослей, поддразнивала Уэнсдей, тыкаясь носом ей в плечо, а потом резко подпрыгивала, словно приглашая в игру. — Ты похожа на слишком навязчивую собаку, — сухо заметила Уэнсдей, делая вид, что её это раздражает. — Не удивлюсь, если ты начнёшь приносить мне палку. Волчьи глаза сверкнули обидчивым огоньком, и Энид тихо зарычала. — Ах, неужели угадала? — уголки губ Уэнсдей дрогнули в почти невидимой улыбке. — Ну же, докажи, что ты — грозный хищник, а не пушистый коврик для ног. Энид вдруг прыгнула к ней и уткнулась мордой в ладонь, тёплым дыханием щекоча пальцы. Уэнсдей замерла, её саркастическая маска дала глубокую трещину. Она осторожно провела рукой по густой шерсти, и на миг в её взгляде мелькнуло что-то слишком мягкое, почти болезненное. «Ты слишком серьёзная. Разве тебе не хочется хоть немного радости?» — голос Энид прозвучал прямо в её голове, тёплый и задорный. — Радость — это переоценённое понятие, — ответила Уэнсдей вслух. — Считай, что я компенсирую твой избыточный оптимизм. Энид издала тихий рык и ткнулась носом в её плечо, словно специально сбивая с равновесия. «Признайся, ты улыбаешься внутри. Я чувствую это.» — Прекрати, — Уэнсдей фыркнула, но уголки её губ предательски дрогнули. — Если ты ещё раз сделаешь так, я… — она выдержала паузу, — подумаю, что тебе нравится видеть меня раздражённой. «О, это моё любимое занятие.» Волчица весело мотнула головой, хвост забил по земле. — Значит, это именно то, чего ты добиваешься, — заключила Уэнсдей. — Великолепно. У меня самый настойчивый хищник в истории. Энид снова приблизилась и осторожно ткнулась носом в её ладонь. Уэнсдей замерла, но не отстранилась. Её пальцы медленно коснулись густой шерсти, и ледяная маска сарказма треснула, пропуская наружу тёплый огонёк. — Ты совершенно безнадёжна, — сказала она уже мягче. — Но ты моя безнадёжность. «А ты — моя стена. Но знаешь… я умею находить в ней щели.» Уэнсдей села рядом, скользнув пальцами по её спине. Некоторое время они молчали, слушая, как за стеклом шумит ветер. — Не думай, что я стану улыбаться, — вдруг сказала Уэнсдей, заметив, как волчьи глаза блестят в её сторону. — Но если бы я когда-нибудь решилась… — она запнулась, как будто эти слова были тяжелее стали, — я бы улыбнулась только тебе. «Я знаю.» Уэнсдей позволила себе эту минуту опасной слабости, пока они наедине, и крепко обняла прижавшуюся к ней Энид. Она зарылась носом в тёплую, пахнущую растительностью оранжереи шерсть и прикрыла глаза, легонько проводя пальцами по её спине. Волчица ответила мягким ворчанием, похожим на обещание. И именно в этот момент их связь нарушил далёкий звук. Сквозь стекло доносился гул мотора и скрип ворот. Кто-то въезжал во двор. Уэнсдей и Энид переглянулись. — Кажется, прибыло подкрепление, — произнесла Уэнсдей. — Надеюсь, они не ожидают фейерверков. «С Фестером? Определённо ожидают.» --- Дорога до поместья заняла несколько часов, и уже ближе к вечеру друзья подъехали к мрачным воротам, увитым тёмным плющом. Вороны на них кричали так синхронно, будто их натренировали. Во дворе особняка раздался скрип колёс. Машина резко затормозила, и уже через секунду из неё высыпали знакомые лица. Бьянка, Аякс, Дивина, Йоко, Агнес, Юджин — их глаза светились волнением и надеждой. Дверь открыла Мортиша, прекрасная и холодная, как статуя. Чета Аддамсов почти всей своей свитой вышла навстречу. Рядом не было только Энид и Уэнсдей. — Добро пожаловать, дети. — Её голос прозвучал как приглашение и предупреждение одновременно. — Дом Аддамсов всегда рад… тем, кто не боится переступить его порог. Юджин сглотнул так громко, что это услышали все. Но вскоре страх уступил место удивлению. В гостиной пахло ладаном и дымком камина. Гомес хлопал каждого по плечу с такой радостью, словно они были его детьми. Пагсли тащил за собой ящик пирожных с мясом. Даже Вещь с видимым интересом исследовал их телефоны, постукивая пальцами по экрану. — Мы пришли ради Уэнсдей и Энид, — первой заговорила Бьянка. — Мы соскучились по ним. В комнате повисла тишина. И только когда вошла Уэнсдей, а рядом мягко ступала огромная светлая волчица, напряжение прорвалось. — Энид… — выдохнула Дивина, прижимая руки к лицу. Глаза волчицы вспыхнули знакомым синим светом. Она обвела их всех взглядом, и в этом взгляде не было ни ярости, ни дикости — только узнавание и глубокая тоска. Агнес сделала шаг вперёд первой. В её глазах стояла неуверенность, но и что-то ещё — тоска по подруге, по её солнечной улыбке. — Энид?.. — голос её дрогнул. Волчьи уши дёрнулись, голубые глаза встретились с её взглядом. Но Энид не двинулась с места, будто сама боялась приблизиться — боялась увидеть в их глазах страх или отторжение. Она присела на лапы, чтобы казаться меньше. Чтобы они поняли — она не опасна. Уэнсдей в этот момент встала рядом с ней, её чёрное платье резко контрастировало с светлой, почти что белоснежной шерстью волчицы. Голос звучал холодно и спокойно, но за ним угадывалось стальное обещание: — Это всё ещё она. Она с нами. — тихо сказала Уэнсдей. — Даже если мир хочет верить обратному. В эту секунду напряжение прорвалось. Агнес почти бегом кинулась вперёд и опустилась перед волчицей на колени, вытянув руку. Энид колебалась мгновение, а потом осторожно ткнулась в её ладонь тёплым влажным носом. — Ты правда здесь… — прошептала Агнес, и слёзы блеснули на её ресницах. Остальные наконец осмелились подойти. Аякс засмеялся от нервов и облегчения, Юджин осторожно снял шляпу, будто приветствуя её, Бьянка кивнула коротко, но искренне. Она подошла следом за Агнес, которая ласкала пушистую лапу и острые уши волчицы, затем Йоко. Аякс неловко почесал затылок и попытался сострить, но голос дрогнул от эмоций. Вскоре все они уже окружили Энид, а волчица, словно стараясь снять напряжение, радостно подпрыгивала и дурачилась: то толкнёт носом Йоко, то заденет хвостом Аякса. Смех, слёзы и радость смешались воедино. — Ну точно наша Энид, — фыркнула Йоко, пытаясь скрыть улыбку. А Уэнсдей стояла рядом, сдерживая уголок рта, но глаза её смягчились. Эрика наблюдала со стороны, опершись на дверной косяк. В её взгляде мелькнула едва заметная тень облегчения — то, чего она сама лишилась когда-то в юности: безусловного принятия. Фестер же, конечно, не мог удержаться: — Ну всё, теперь точно баня в честь воссоединения! Я могу устроить фейерверк, только скажите где безопасно взорвать… — шепнул он с широченной ухмылкой. Эрика покачала головой, но на губах её промелькнула мягкая улыбка. Она взглянула на Фестера, и в её глазах отразилась мудрая уверенность: — Видишь? Им не нужны ни артефакты, ни магия, чтобы знать — они вместе. Фестер пожал плечами, но на миг даже он стал серьёзен, глядя на девочек и их друзей. — Ага, вместе… И знаешь, я бы не хотел оказаться врагом такой стаи. Их взгляды пересеклись. Эрика чуть кивнула, соглашаясь. Она знала: это — начало. --- Они все прошли в гостиную, и расселись по всем доступным для этого местам. И тогда начался разговор. Долгий, тяжёлый. Фестер вставлял свои «шуточки» — про то, как однажды по ошибке завёл стаю оборотней в собственном подвале и едва не стал их вожаком, — и только это разряжало мрачную атмосферу. Правда оказалась куда страшнее слухов: Эстер Синклер собирала вокруг себя союзников, а впереди — кровавое полнолуние. — Вы не обязаны быть в этом, — сказала Мортиша, её голос был мягким, но глаза строгими. — Вы можете уехать. Мы обеспечим вашу безопасность. — Но мы будем, — ответила Бьянка твёрдо. — Мы не бросим их. Мортиша величаво подошла к подросткам, сидящим вокруг стола, улыбнулась короткой, но тёплой материнской улыбкой, и спокойно сказала: — Тогда, будьте как дома. Ваши комнаты уже ожидают вас. Утро вечера мудренее. Сегодня, только ужин и отдыхать. Все остальное завтра. --- Стол, как всегда, ломился от блюд, которые вряд ли можно было назвать съедобными в классическом понимании: чёрные оладьи с привкусом серы, жареные грибы, что сами перебирались из тарелки в тарелку, и «фирменный» суп Мортиши, в котором что-то тихо булькало и, кажется, дышало. Фестер, сияя от счастья, как ребёнок, воскликнул: — Добро пожаловать на пир безумцев! Надеюсь, кто-то из вас ещё не обедал… иначе будет двойное наслаждение, сначала туда, потом обратно! Йоко брезгливо отодвинула тарелку с булькающим супом: — Это… это что вообще? — Душа курицы, — невозмутимо ответила Мортиша. — В прямом смысле. Бьянка нахмурилась, но решила промолчать. Дивина хихикнула, а Аякс, скосив глаза на суп, выдавил: — Эм… выглядит… питательно. — В этом доме всё питательно, — сухо вставила Уэнсдей. — Питает либо тело, либо тьму. Эрика, спокойно сидящая рядом, добавила с еле заметной улыбкой: — Иногда ещё и страх. Гомес поднял бокал с красным вином (или чем-то куда гуще): — А теперь, дорогие гости, к делу! Мы рады, что вы все пришли. Семья — это не только те, кто связан кровью, но и те, кто готов пролить её рядом. Юджин, поправляя очки, неуверенно поднял руку: — Простите… я всё понимаю, но вы действительно думаете, что оборотни нападут? Что прямо сюда? — Они уже шатаются вокруг, как гиены, — хмыкнула Эрика. — И когда наступит Кровавое полнолуние, они не остановятся. Их ведут страх и ложь. Агнес нахмурилась: — Но почему именно ваша семья в центре всего этого? Уэнсдей холодно взглянула на неё, и её голос стал громче, заставив всех притихнуть: — Потому что моя жизнь всегда была магнитом для бедствий. Но точнее — потому, что мы не даём похоронить правду. То, что вам говорили об Альфе — ложь. Это не проклятие, а дар. Энид стала Альфой, и стая, вместо гордости, пытается уничтожить её, потому что она не соответствует их устаревшим хроникам. Фестер хлопнул её по плечу так, что даже стул скрипнул: — И я горжусь этим! Энид, всё ещё в волчьем облике, подняла голову и в мысленном голосе, слышимом лишь для Уэнсдей и Эрики, прошептала: «Нам придётся показать им, что нас не так просто сломать.» Бьянка решительно наклонилась вперёд: — Слушайте, если речь идёт о войне, мы не можем стоять в стороне. Мы — ваши друзья. А значит, и союзники. Йоко фыркнула: — Ты серьёзно? Против целой стаи? А возможно даже и не одной. — А ты предлагаешь сбежать? — резко ответила Дивина. — Я предлагаю думать головой, — парировала Йоко. Аякс, почесав затылок, вмешался: — Я… эээ… ну, если мы все вместе, то, наверное, это как-то работает? Юджин, вдруг неожиданно твёрдо сказал: — Это не «наверное». Мы обязаны помочь. Я видел, что бывает, когда изгои остаются одни. И больше не хочу этого. Эрика воспользовалась паузой, чтобы объяснить их стратегическую роль. — Вы здесь не для того, чтобы сражаться, — её тон был властным. — Вы — наш правовой щит и наше алиби. Вы знаете Энид. Вы видели, что она не монстр, а самое доброе существо. Вы здесь как свидетели того, что настоящие изгои держатся вместе, против лжи и старых, прогнивших правил. Ваше присутствие легитимизирует нас в глазах всего сообщества. Фестер вскинул руки, как дирижёр: — Браво, юные герои! У нас появляется шанс! Мы превратим этот дом в настоящую ловушку! — Он уже ею является, — поправил Гомес, хитро прищурившись. — Но если объединить наши силы, мы сможем сделать из него крепость. Эрика тихо добавила, её голос прозвучал почти как пророчество: — И тогда стены этого дома станут не только защитой, но и символом. — Символом чего? — спросила Агнес. Эрика посмотрела на неё долгим взглядом: — Того, что даже проклятые могут выбраться из тьмы. На мгновение за столом повисла тишина. Лишь суп на тарелке Йоко издевательски вздохнул. Мортиша, изящно подливая себе густой напиток, сказала: — Ну что ж. Значит, решено. С сегодняшнего дня мы семья. Гомес хлопнул в ладони: — А это значит — тренировки начинаются немедленно! Фестер вскочил со стула: — Я уже готовлю электрошокер и огнемёт! — Фестер, только не в библиотеке, — вздохнула Мортиша.

***

Утро в Особняке Аддамсов наступило с неожиданным грохотом. В то время как большинство обитателей, включая гостей, собирались за завтраком (на котором, по слухам, подавали яичницу из драконьих яиц), из подвала донёсся оглушительный взрыв. Фестер появился в столовой, сияющий, но слегка обугленный. — Извиняюсь! — весело воскликнул он, отряхивая с головы сажу. — Я всего лишь пытался продезинфицировать электрошокер… оказалось, ему не нравится, когда его окунают в серную кислоту. Урок усвоен: для дезинфекции лучше использовать напалм! Йоко закрыла лицо руками. Аякс подскочил на стуле. Юджин осторожно потянул руку: — Эм, дядя Фестер, вы уверены, что огнемёт… безопасен? — Безопасен? — Фестер расхохотался. — Для нас — абсолютно! Для оборотней? Это будет… больно. Мортиша, невозмутимо потягивая из бокала тёмный напиток, взглянула на мужа: — Гомес, ты уверен, что стоит давать Фестеру доступ к оружейному складу до обеда? — Моя дорогая, энтузиазм Фестера бесценен! — ответил Гомес, нарезая что-то похожее на туман. — К тому же, он тренируется. После такого "бодрого" начала дня, подростки собрались в полумраке гостиной. Уэнсдей и Агнес стояли у стола, на котором лежала карта Джерико и несколько карандашных набросков. — Вы все здесь не для того, чтобы прятаться, — начала Уэнсдей. Её голос, холодный и точный, приковал внимание всех. — Вы здесь, чтобы стать оружием против лжи. Наше расследование началось в библиотеке Невермора, но продолжилось в самом логове — Музее Джерико. Она кивнула Агнес. Та, впервые оказавшись в центре внимания, слегка дрожала, но её голос звучал твёрдо, как будто она нашла свою невидимую опору. — Я была там несколько раз. В архиве трудов Крекстоуна, — Агнес достала телефон и вывела на экран фотографии, сделанные ночью. — Официальная история, которую вы все знаете, — это ложь. И вот доказательство. Она показала снимки пергаментов. — Это фрагменты из древних текстов — «Хроник». Они были спрятаны внутри трудов Крекстоуна. Подписаны Хельвирой Синклер, оборотнем, жившей в XVI веке. Бьянка нахмурилась: — Хельвира Синклер? Энид — получается её потомок? — Именно, — сухо подтвердила Уэнсдей. — И именно её предок оставила послание. Слушайте внимательно. Агнес прочитала вслух самые важные выдержки, акцентируя внимание на трагизме и истинной миссии Альфы: «Альфа — не ярмо и не проклятие. Альфа — сердце стаи…» «Если отвергнуть её, стая станет зверем без дома…» «Когда Луна прольёт кровь свою, волчица встретит ведьму, и их сердца станут жертвой равновесию мира.» В комнате повисла тишина. Йоко медленно опустила сигарету. — То есть, Энид... — прошептал Юджин. — Она не ошибка. Она — та, кого стая должна была принять? — Она — истинная Альфа, — ответила Эрика, стоявшая, как тень, у камина. — Её появление — это шанс на искупление для всего их рода. Но они выбрали ложь и страх. Дивина покачала головой: — Это целая система обмана. Отец Агнес, музей... Они знали? Агнес опустила взгляд: — Мой отец — хранитель архива. Он либо знал и скрывал, либо был ослеплен верой в Крекстоуна. Уэнсдей считает, что оригиналы «Хроник» не уничтожены. — Значит, наша миссия — найти их, — заключила Бьянка, в её глазах вспыхнул бойцовский огонь сирены. — Верно, — сказала Уэнсдей. — Агнес будет нашим глазами в Джерико. Мы с ней будем искать по следам, которые мы нашли, пока вы будете здесь. Но это не главное. Она сделала шаг к центру комнаты, и все взгляды устремились на неё. — Главное, что у нас есть, — это то, что они пытаются уничтожить. В этот момент в дверях появилась Энид Величавая. Грацизная и сильная, в её глазах сиял небесный отблеск. Она выглядела сильнее, чем когда-либо. — У нас есть лучшее, чем мы можем доказать безопасность Альфы, — продолжила Уэнсдей, глядя только на Энид. — Энид. — Стая хочет убедить мир, что Альфа — это монстр, — тихо сказала Эрика. — Но вы, её друзья, знаете правду. Вы видели, что она — та же самая Энид. Добрая, солнечная, преданная. — Вы здесь, чтобы быть свидетелями на этом суде, — закончила Уэнсдей. — Вы не будете сражаться с оборотнями, но вы будете сражаться с их ложью. Ваше безусловное принятие — это то, что уничтожит их доводы. На суде они должны увидеть: изгои держатся вместе, а их Альфа принята друзьями. — И что делать нам? — спросил Аякс. — Учиться, — ответил Гомес. — Мы научим вас защищать крепость, пока Уэнсдей, Агнес и Эрика будут готовить юридический удар. Фестер снова встрял: — А я научу вас, как обезвредить оборотня с помощью бананового сплита! У меня есть теория! Эрика посмотрела на Фестера, потом на сплочённый круг подростков, и её уголки губ чуть дрогнули. Она знала: этот хаос — их единственная надежда. Уэнсдей проигнорировала Фестера. Её ледяной взгляд обвёл всех присутствующих. — Но даже если мы не найдем Хроники. Что ж. Даже если их не существует в бумажном виде, у нас есть доказательство, которое не сможет отрицать ни одна стая. Живая история. Все недоуменно переглянулись. Эрика, до этого момента стоявшая у камина в полумраке, сделала шаг вперёд, выйдя на свет. Она была одета в тёмный, строго скроенный костюм. Её волосы, как спелая пшеница под лучами солнца, оттеняли бледность кожи, а в глазах сияла мудрость, которой не бывает у простого человека. — Позвольте представиться снова, — произнесла она низким, ровным голосом, в котором чувствовалась сталь и бесконечная усталость. — Меня зовут Эрика. И я — дочь той самой Хельвиры Синклер. Агнес ахнула, закрыв рот рукой. Она только что нашла послание от H. S., а теперь перед ней стояла дочь той самой женщины, которая, как она знала, совершила ужасное зло. Йоко невольно отшатнулась, почувствовав исходящую от женщины первобытную силу. Бьянка прищурилась, пытаясь понять, кто перед ними. — Эрика — не просто союзник, — продолжила Уэнсдей, её голос был полон триумфа. — Она первая Альфа рода Синклеров. Слова Уэнсдей и Эрики обрушились на комнату, как камнепад. — Первая Альфа? — выдохнула Дивина. — Но... это же... легенда. Агнес побледнела. Вот что имела в виду тогда Уэнсдей. Она смотрела на Эрику с ужасом и благоговением. Женщина была живым свидетельством XVI века. — Но ей... ей должно быть четыреста лет! — пробормотал Аякс, а его глаза стали похожи на два стеклянных шарика. — Четыреста лет одиночества, — тихо сказала Эрика. — Я дала клятву моей паре — Гуди Аддамс — защитить тех, кто последует за нами. Защитить от лжи. Исполнить миссию. Эрика склонила голову, и в её голосе зазвенела вековая боль. — Моя мать предала свой род, меня, мою любимую Гуди, моего племянника и всех изгоев, отдав нас на расправу Крэкстоуну. Но прежде, чем уйти, она оставила след. Обрывки Хроник, которые ты нашла, Агнес, — это её покаяние и наш ключ. Йоко вскочила со стула: — То есть, весь род Синклеров построен на лжи, совершённой предательницей, которая пыталась прикрыть свою вину?! — Именно, — ответила Уэнсдей. — Эрика — это неопровержимая улика. Она видела, все что Крэкстоун уничтожал. Все его зло. Она знает, что ложь, на которой сейчас стоит Эстер Синклер и вся стая, не стоит и гроша. Она повернулась к Энид, и в её глазах, впервые за весь разговор, вспыхнуло настоящее тепло. — Энид — моя кровь и последняя надежда. Она — единственная истинная Альфа, появившаяся за это время. И я буду свидетельствовать о правде её существования. Моя мать предала свой род, но я докажу, что она не смогла уничтожить правду. Я буду свидетельствовать о том, что Энид — это спасение, а не проклятие. — Вы — та, кто может разрушить всю их историю, — осознала Бьянка, её голос дрожал от напряжения. — Мы разрушим их ложь, — поправила Эрика. — Потому что эта ложь стоит мне слишком дорого. Эрика посмотрела на Фестера, потом на сплочённый круг подростков, и её уголки губ чуть дрогнули. — И, кстати, — добавила она, прежде чем отойти обратно в тень камина. — Напалм — это эффективно. Но против волков лучше всего работает серебро. Фестер хлопнул в ладоши, сияя от восторга: — Отлично! Наконец-то дельный совет! Ничто так не очищает сознание, как хороший, обжигающий огонь. Эрика посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, полным четырёхсотлетней усталости. — Огонь лишь подтверждает смерть. Против тех, кто несёт в себе зверьё, он бесполезен. Если вы хотите действительно защитить эту крепость, — её голос стал почти пророческим шепотом, — вам нужно то, что наносит боль не телу, а душе зверя. То, что они боятся больше всего. — Значит нам надо больше серебра? — Фестер склонил голову, его глаза блеснули. — Серебро, — произнесла Эрика. — не убивает. Оно очищает от звериной ярости, но оставляет человека. Его боль — это напоминание о том, что они должны были защищать. Смерть слишком проста. Нам нужно не уничтожение, а пробуждение. Фестер, впервые за вечер, замолчал. В его глазах отразилась не радость безумца, а мрачное, философское понимание. — Вы правы, — пробормотал он, глядя на тень, которую отбрасывала Эрика. — Очищение через боль. Гораздо более… эстетично. Эрика едва заметно кивнула, исчезая в тенях камина, как и подобает Хранителю Истины.

***

**(Эта сцена появилась после песни которая попалась мне в тик токе, и очень понравилась Dohaka6 - Шаг вниз. По этому ниже будет несколько самых больных строчек под которые я прям увидела Эрику, и то кем она стала после смерти Гуди)** Особняк Аддамсов принял новых гостей с привычным мрачным радушием. Подростки, пережившие бурное прощание с «Невермором», были размещены в дальних комнатах. Фестер и Гомес обсуждали план обороны, а Уэнсдей, Агнес и Энид искали в библиотеке упоминания о «Хранителе Истины». Эрика оставалась отстраненной. Ей не нужно было участвовать в обсуждениях — её роль была уже определена, а будущее начертано. Она сидела у камина, наблюдая за тем, как Мортиша что-то тихо говорит Уэнсдей. Под вечер, когда шум стих, Эрика подошла к хозяйке дома. — Мортиша, — её голос был низким, непривычно мягким. — Мне нужно тебя попросить. Мортиша, расправляющая лепестки увядшей чёрной розы, подняла глаза. В её лице промелькнуло мгновенное понимание. — О ком ты хочешь поговорить? — О той, что не позволила мне умереть тогда, — Эрика сжала кулон. — О Гуди. Я знаю, что ваша семья чтит предков. У неё есть… место здесь? Мортиша медленно, почти нежно, улыбнулась. — Разумеется. Гуди — наш самый бесстрашный предок. Когда был отреставрирован этот особняк, её прах был возвращён сюда, на семейное кладбище. Она покоится там, где должна быть — в сердце земли, которую защитила. — Отведи меня к ней. --- Ночь опустилась на особняк Аддамсов. Старые стены дышали временем, и лишь прямая спина Мортиши и луна — бледная, холодная — служила Эрике путеводной звездой. Она шла тихо по каменным плитам, ступая между теней, словно сама тень. В руках — зажатый серебряный кулон, потемневший от времени. Кулон Гуди. Кладбище Аддамсов было оазисом готического покоя. Старые, покосившиеся надгробия, склепы, утопающие в плюще, и тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под ногами. Позади остался дом, голоса, жизнь. Впереди — лишь лунная дорожка и старое кладбище, укрытое в саду, где покоились поколения семьи Аддамсов. Ветер колыхал ветви плакучих ив, и сквозь шелест листвы слышался глухой стук сердца. Её сердца. Млечный Путь горел над старым склепом. Где-то вдалеке мерцали огни города, но здесь — другой мир. Она шла между крестов и ангелов с отбитыми крыльями. А перед глазами молодая Гуди, смеющаяся, держащая Эрику за руку. И воспоминания мелькают, как кадры на старой кинопленке: — две девушки на фоне костра, — тени костров и крики на площади, — Эрика в волчьем облике, обезумевшая от боли, — пепел падает на снег. Мортиша остановилась у самого древнего памятника — чёрного мраморного обелиска, на котором имя Goody Addams было высечено крупным, уверенным шрифтом. — Она была источником силы. И вечной любовью, — тихо проговорила Мортиша, нежно поглаживая мрамор. — Та, кто покоится здесь, дала мне ключ к пониманию моей дочери. Я не знала, что у неё был… кто-то, кто понимал её миссию. — Любовь зла, — надломленным голосом сказала Эрика. — Она превратила меня в ходячего мертвеца. — Но любовь — это единственное, что делает нашу семью не просто монстрами, — тихо сказала Мортиша, — Это и есть наша магия. Эрика не ответила. Она стояла, как изваяние, глядя на имя, которое было её счастьем и её проклятием. Четыреста лет она не позволяла себе этой слабости — прийти к ней, чтобы не сойти с ума от тоски. Но теперь, когда её миссия почти достигла кульминации, она могла себе это позволить. Синие глаза не мигая смотрели на любимое имя, выгравированное на чёрном, холодном камне. Goody Addams «Lux Mea» — Мой Свет. А чуть ниже ещё одна фраза на латыни: «Aliis lucendo consumor.» — Светя другим — сгораю сам. Эрика опустилась на колени перед могилой, её плащ распластался по холодной земле. Она прижала ладонь к имени. Тепло волка — её тепла — утекло в камень. Изнутри вырвался шёпот, который был больше, чем слова — как будто песня, которую она носила в себе века, песня об одиночестве волка, потерявшего свою пару. Она провела пальцами по буквам, будто пытаясь запомнить каждую выемку, каждый изгиб. Мир вокруг словно растворился. Остались только они — две души, одна в земле, другая в вечном изгнании. — Я пришла…Как и обещала. Четыреста лет, Гуди. А я всё хожу, всё помню. Всё ещё не умею забывать. Из груди вырвался тихий, глухой смех — безрадостный, пустой. Глаза закрыты и под веками Гуди. Она держит ладонь на груди Эрики, шепчет: “Не бойся. Я с тобой.” Пламя костра отражается в их глазах. Мир рушится. Эрика гладит надпись на камне. Шепчет едва слышно: — Счастлива ли ты там, где не болит? Она прижимает другую ладонь к груди. Сердце бьётся медленно, гулко. Ветер качает ветви — будто кто-то гладит её волосы. — Я до сих пор помню, как пах твой плащ после дождя. Как ты злилась, когда я не слушала. Как смеялась, когда я выла под луну. Ты сказала: “Мы изменим мир.” Мы изменили — но какой ценой?

«Я танцую один, не свободный.

Как в тюрьме обречённый.

Эта сцена — кошмар мой.

В душе пустоты вой…»

Слова Гуди звучали в её голове как шёпот — отголоски прошлого, когда жизнь имела смысл. Она вспоминала всё: Ночь, когда Гуди впервые назвала её по имени. Как смеялась, косы колыхались на ветру. Как держала её ладонь перед костром. Как смотрела в глаза перед тем, как выйти на площадь, зная, что не вернётся.

«Глубокие раны

Любви чувства вкусив.

Я всё ещё счастлив,»

Ветер тронул её волосы. В отблесках луны они казались почти белыми. Эрика подняла голову — взгляд застыл на звёздах. — Скажи, — прошептала она, — видишь ли ты меня сейчас? Я ведь всё ещё здесь, Гуди. Хожу по этой земле, как твоя тень. Молю луну, чтобы она позволила мне уйти, но... Каждое утро я всё ещё слышу твой голос. Всё ещё чувствую твой запах. Она приложила ладонь к надгробию, и пальцы дрожали.

«Разбит я на части,

На сердце — ненастье,

По венам течёт лед.

До дрожи меня жжёт.»

— И я… я всё ещё живу. Хожу между теней, как между снами. Без права умереть, без права любить. Слёзы не текли — за четыре века она разучилась плакать. Но боль, древняя и горячая, жила под кожей. Она посмотрела на кулон. Серебро едва светилось в темноте — холодным, почти живым светом. Его тепло напоминало прикосновение Гуди. Сколько раз она хотела снять его. Сколько раз — дотянуться до цепочки, разжать застёжку, позволить себе упасть в темноту, наконец дойти туда, где ждут. Но каждый раз видела перед собой лица — Уэнсдей, Энид и жителей Джерико, за которых она всё ещё в ответе.

«Я больше не буду

Писать тебе письма.

Мы всё потеряли.

Любовь как всегда зла,

Я кончился — пыль я.

Туда, где-то — всё я.

На небе нет места.»

Эрика сжимала кулон дрожащей ладонью. На мгновение он блеснул, будто отозвался на знакомое имя. Она наклонилась и приложила его к надгробию, рядом с именем той, что не было в мире, но всегда была в её сердце. И тот вспыхивает слабым, тёплым светом — как дыхание Гуди. — Я устала… Но я обещаю — закончу начатое. За нас обеих. А потом… я приду к тебе. Туда, где нет боли. Тишина. Только ветер. И звёзды, отражённые в блестящей поверхности кулона.

«Мне тошно, мне тесно.

Я пленник эмоций»

Слёзы не шли — будто давно высохли, превратившись в соль внутри сердца. — Любовь сыграла с нами злую шутку, — сказала она тихо. — Я всё ещё чувствую, как ты дышишь где-то рядом, а ведь тебя нет. Четыреста лет, Гуди. А я всё ещё живу, как будто ты просто где-то задержалась. Она прикоснулась к камню. — Они называют Альфу угрозой. Ту, за кого ты умерла. Они не знают, что это — дар, а не проклятье. Но я докажу. Клянусь тебе, докажу. Я найду тех, кто исказил твою правду.И только тогда... — дыхание сорвалось, — только тогда я позволю себе снять этот кулон. Она подняла глаза к небу. Ни одной звезды. Как будто само небо отвернулось, не в силах смотреть. — Подожди меня, — прошептала она. — Ещё немного. Лёгкий ветер тронул ветви дуба — и на миг показалось, будто где-то рядом кто-то вздохнул. Почти улыбнулся. И Эрика тоже улыбнулась — устало, почти незаметно.

«Прошу — только дождись...

... Мой разум очистись.

Проблем больше нет здесь...

... Эмоций поток, смесь.

Протянутых нет рук,

И сердца пока стук.»

Она резко выпрямилась, её взгляд был направлен в тёмное небо. Она сгорала, светя другим. Но огонь в ней горел только потому, что Гуди заставила её дать клятву. — Я не могу уйти, пока не исполню то, что обещала, — прошептала Эрика, прислонившись лбом к холодному камню. — Я застряла здесь. Я — нежить. Я не могу умереть, пока ложь не будет разрушена. Мортиша, до этого стоящая в тени, будто сама стала одним из тех ангелов с подбитыми крыльями, подошла к сгорбленной у чёрного обелиска волчице. В её голосе была траурная нежность, а в глазах глубокое, тихое уважение. Эрика почувствовала, как Мортиша осторожно положила руку ей на плечо, но волчица даже не вздрогнула. Она была далеко — в той весне, где её жизнь оборвалась. — Ты истинный воин, Эрика. Истинная Альфа. Мы поможем тебе найти покой. Волчица не ответила, только кивнула, почти незаметно. Она встала. Луна осветила её лицо — бледное, почти прозрачное. И впервые за долгие века в её глазах блеснуло не отчаяние, а тень спокойствия. Она знала — теперь Гуди слышала её. А значит, этот мир, каким бы жестоким он ни был, ещё не совсем пуст. Тишина тянулась, как застывший дым. Только ветер перекатывал по плитам засохшие лепестки — остатки некогда живых цветов. Эрика стояла перед могилой, словно часть самого мрамора — застывшая, мертво-прекрасная, неподвижная. Серебряный кулон на её шее мерцал едва заметным светом, будто в ответ на шёпот невидимого пламени. С каждым её вдохом мерцание слабело — и вновь вспыхивало, как дыхание сердца, что давно уже не билось. Она снова и снова касалась надписи на надгробии: Goodie Addams. Aliis lucendo consumor. — «Светя другим, сгораю сама…» — повторила она почти беззвучно, и улыбнулась — уставшей, горькой улыбкой. — «Ты, как всегда, умела подбирать слова». Порыв ветра сорвал с ветвей охапку увядших листьев. Они закружились вокруг неё, будто в каком-то призрачном танце, словно сама осень пришла проститься. Эрика снова опустилась на колени. — Я всё ещё ношу твой свет, Гуди, — тихо произнесла она, глядя на дрожащие пальцы, — и он жжёт сильнее любого пламени. Иногда я думаю, что ты оставила его мне назло — чтобы я помнила, каково это: гореть и не уметь погаснуть. Она посмотрела на кулон. Ветер тут же стих — будто само пространство затаило дыхание. В янтарной капле внутри поблёскивало крошечное свечение, пульсирующее, как сердце спящей души. — Я знаю, ты всё ещё слышишь меня. Даже после четырёх веков. — Её голос дрожал, но в нём не было слабости. — Ты всегда знала, что я не умею прощать. Но я всё же пытаюсь. Ради тебя. Она вздохнула. — Знаешь, эти девочки… они такие странные. Особенно Уэнсдей, с такими же косами как у тебя и глазами как ночь. Ты бы её оценила. Она смеётся редко, но когда смеётся — мир будто трещит по швам. В ней есть что-то от тебя. Та же сталь, та же тень. И… — Эрика запнулась, — и твой свет. Она подняла взгляд к небу. Тучи медленно расходились, открывая луну — холодную, прозрачную, как зеркало старых времён. — Она — твой ответ. Твоё продолжение. Я вижу, как ты ведёшь её. И когда-нибудь придёт день, когда мне придётся отдать ей то, что я берегла… — Эрика сжала кулон, и свет вспыхнул ярче, озарив её лицо. — Я отдам. Эрика закрыла глаза и прошептала последние слова, обращённые не к прошлому — к вечности: — Aliis lucendo consumor. Когда она поднялась, кулон потух. Только лёгкое послесвечение света скользнуло по мраморной надписи, словно прощальный поцелуй. Из-за деревьев вылетела ворона — чёрная, как ночь, и, каркнув один раз, исчезла в темноте. Эрика посмотрела ей вслед и прошептала: — Подожди старая. Ещё немного... Она повернулась и пошла прочь. Каждый её шаг эхом отдавался по аллее, где уже начинался рассвет. Впереди ждали новые тайны, новые имена, и старые долги, которые нельзя было не вернуть. А за её спиной на мраморе, там где серебром сияло имя, заиграли отблески света — будто тихое, вечное “жду тебя”. --- Сан-Франциско к вечеру утратил облик города — стал тенями и отблесками, в которых огни не грели, а сторожили. Туман, скользящий по улицам, напоминал дыхание чего-то древнего, уставшего и безымянного. Особняк Кэллумов стоял на окраине, у самой черты между камнем и морем, где волны били в скалы, будто пытались выбить у земли признание. Дом, казалось, помнил больше, чем сами его хозяева. Джонатан ждал её в библиотеке. В камине догорал огонь, и каждая искра отзывалась эхом по сводам. В руках — бокал вина, почти не тронутый. На столе — тот самый чёрный чип, как крошечная тень прошлого. Шорох шин у ворот. Щелчок замка. Лёгкие шаги по коридору. И вот в проёме появляется она — Харли Кэллум, короткая кожаная куртка, капюшон, чуть растрёпанные светлые волосы, в глазах — живое, упрямое пламя. — Дядя, ты выглядишь так, будто тебя снова выбрали президентом клуба “Людей, которые не спят неделями”, — усмехнулась она, скидывая рюкзак. — Что на этот раз? Мировой заговор или семейная драма? Джонатан приподнял уголок губ. — Ближе к семейной драме, боюсь. Хотя, если я прав, мир может последовать следом. Она уселась в кресло напротив, облокотившись на подлокотник. — Тогда я определённо вовремя. — Глаза блеснули. — Рассказывай всё. И не смей утаивать — я теперь взрослая, помнишь? — Взрослая — да. Разумная — спорный вопрос, — мягко заметил он и достал чип. — Видишь это? Харли склонилась, взгляд её стал серьёзным. — Это не просто ключ? — Нет. Это — доступ к архивам. Старым, закрытым разделам Исторического музея Джерико. Ещё твоего прадеда — Роуэна Кэллума. Она нахмурилась. — Ты хочешь сказать… тем самым архивам, о которых шепчутся в Совете? О Хрониках? Он кивнул. — Именно. Сегодня Эстер Синклер говорила о них. Она уверена, что кто-то проник в хранилище. Нашёл след старых записей. И если это так — он уже знает больше, чем должен. Харли усмехнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Значит, ты хочешь, чтобы я нашла этого кого-то? — Да. — Джонатан посмотрел в окно. — Ты умеешь оставаться невидимой. У тебя есть связи в университете, среди тех, кто работает с архивами, и твоя подруга из музея тебе доверяет. Мне нужно имя. Любая зацепка. Она поднялась, подошла к камину, провела пальцем по каменной кромке. — И если я найду? — Тогда ты отдашь мне контакты. А дальше — я сам. Харли обернулась. На лице — уже не весёлое выражение, а почти тень, как у него. — Дядя, — тихо сказала она, — ты ведь не собираешься играть против Совета в одиночку? — Нет. — Он медленно поднял взгляд. — Я собираюсь встать на сторону правды. Даже если Совет сочтёт это изменой. Пауза. Только часы, стучащие где-то в глубине дома. Потом Харли кивнула. — Хорошо. Тогда я сделаю то, что умею лучше всего. Найду твоего призрака. — Осторожнее, Харли. Призраки иногда отвечают. Она улыбнулась — коротко, но ярко, как вспышка света. — Пусть попробуют. И, надев куртку, направилась к двери. Когда дверь за ней закрылась, Джонатан позволил себе выдохнуть. На секунду ему показалось, что в отражении стекла мелькнула фигура — женская, в старинном платье, с глазами цвета пепла. Он не был суеверным человеком. Но всё чаще начинал подозревать: прошлое действительно не отпускает. ---