«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Огонь в камине трепетал, отбрасывая на стены густые тени; в гостиной Аддамсов было тихо — этот дом умел слушать так, будто в его каменных венах бьётся не просто холод, а сама память. За столом остались трое: Мортиша, чьи пальцы всё ещё были в следах трав и семян, Гомес с неподвижным, мягким лицом и Фестер, который, несмотря на положение, хранил привычную маску лукавого дурачка. Эрика стояла у окна, едва приподняв плечи, и в её взгляде было что-то древнее — не урок, не приказ, а признание. — Они ушли наверх? — спросила Мортиша, не отвлекаясь от ровного шёпота, с которым складывала в ладонь обрывок засушенного аконита. — Да, — тихо ответила Эрика. — Уэнсдей должна побыть одна. Это слишком для неё. Девочка шокирована. — Эрика прикрыла глаза с тяжёлым вздохом. — Но Энид с ней — а этого более чем достаточно. Надо дать им немного времени для осознания и принятия. Мортиша отложила ножницы и, улыбнувшись печально, приподняла стакан с настоем. В комнате повисла пауза: тот самый момент, когда взрослые люди собираются, чтобы решить, что делать дальше, и притом не дать детям почувствовать свой страх. — Что дальше, Эрика? — спросил Гомес, — мы слушали твою историю, и она… тверда как скала. Но скажи прямо: как дальше действовать? Что нужно Уэнсдей, чтобы вернуть Энид и не потерять её навсегда? Эрика повернулась и шагнула к камину. Тепло разлилось по её лицу, но глаза оставались холодны и ясны. — Сначала — правда, — начала она, и голос её был ровен, но тёмен. — Не магия и не хитрости книг. Правда. Уэнсдей должна увидеть правду о себе. Должна увидеть — и принять — то, что в ней самой не даёт покоя. Дневник Гуди поможет ей открыть ту правду: не как наказание, а как зеркало. Он не даст готового решения — он покажет, где у неё трещины, и где стена может рухнуть, если ударить по ней правильно. Голос звучал ровно, но глубоко, с хрипотцой усталости. — Её холод — это защита. Но стены не спасают, если они становятся клеткой. Дневник… он поможет ей понять, кто она рядом с Альфой, не снаружи — внутри. — То есть это психологическая терапия с примесью ведьминой магии? — Фестер ухмыльнулся, но в его шутке слышалась искра серьёзности. — А кулон тогда что — волшебная тряпочка, которой можно вытереть слёзы? Эрика не улыбнулась. Её ладони, сложенные вместе, казались странно спокойными. — Кулон не делает человека другим. Он — инструмент для тех, кто уже готов меняться. Он соединяет не силу и не власть, а в какой-то мере — доверие. Когда сердце пары совпадает с силой Альфы, кулон может усилить связь, сделать её явной, а их равными друг другу — мягко произнесла она. — Но если сердце не готово — кулон остаётся простым металлом. Он не принуждает. Он не заменяет выбор. Старшая волчица повернула голову, и внимательно посмотрела на всех присутствующих. — Возможно, Уэнсдей верит, что уже готова, — тихо сказала Эрика, — но я вижу в ней привычку держать всё под контролем. Её взгляд, то, как она выбирает слова... Она будто сражается не с Энид, а с самим понятием близости. А Альфу нельзя держать на расстоянии — она чувствует каждую грань между сердцами. Она склонила голову и тихо добавила: — У волков, быть вместе — это когда исчезаю «я», а появляемся «мы». Таков закон стаи. Её выбор и её жертва будет состоять в том, что когда она пара Альфы, то её, в том понимании, что она может что-то сама, без Энид, больше не будет. Старая Уэнсдей должна умереть. Будут только они. Вместе. А вы знаете свою дочь лучше меня. Мортиша нахмурилась, сжав в руке стекло, а Эрика продолжила: — Энид… добрая, отзывчивая, я это вижу по тому, как она смотрит на Уэнсдей. В этом взгляде нет ни капли страха, только преданность. Но эта мягкость — её и сила, и слабость. Пока она боится собственной тени, её волчица будет бояться вместе с ней. — Эрика посмотрела на Гомеса, а затем на Мортишу. — И когда она вновь возьмёт свою волчью ипостась под контроль, та будет все чувствовать. Она и так борется с ней. Энид боится своей волчицы, она хочет приручить её силой, а та не подчиняется, потому-что тоже напугана. Именно по этому Уэнсдей будет для неё проводником, центром опоры что будет удерживать баланс между Энид-человеком и Энид-волчицей. Мортиша посмотрела на Эрику в упор: — То есть дневник — это ключ к пониманию, кулон — ключ к действию. А главный ключ — сама Уэнсдей? — Верно, — подтвердил Гомес. — Мы можем пытаться открывать замки за неё, но это должно быть её решение. Иначе это будет не спасение, а захват. Фестер помолчал, необычно серьёзен. Потом, как обычно, нащупал саркастическую ноту, но голос его звучал теплее, чем обычно. — Ладно, ладно. Если Уэнсдей станет таким ключом, как ты говоришь, Эрика, то хоть кто-то в нашей семье наконец поймёт, зачем я столько лет хранил стрельбище в подвале. — Он наклонился вперёд. — Шутки в сторону. Что будешь делать ты? Ты пойдёшь с ними? Эрика едва кивнула. — Я пойду. До самого конца. — сказала она. — Но не для того, чтобы вести за руку или показывать дорогу. Я пойду потому, что знаю, как выглядит этот путь. И потому, что эта ответственность — не только их испытание. Это наше общее дело: если Альфа станет символом единства, если она сможет жить и как волк, и как человек, у нас появится шанс на мир, который Крекстоун даже из своей могилы пытается разрушить. Я не могу стоять в стороне, когда накону такое будущее. Эрика достала из внутреннего кармана своей кожаной куртки пачку сигарет и взглядом спросила у Мортиши и Гомеса можно ли закурить. Получив одобрительный кивок, она щелкнула зажигалкой и продолжила: — Я наблюдала за ними ещё в Академии, — призналась она чуть тише. — Не близко, не вмешиваясь. Но достаточно, чтобы понять, какой редкий союз они составляют. В них нет случайности. Только время и судьба. Мортиша крепко вздохнула. Она убрала кусочек сухой травы в карман и медленно оперла локоть о стол. — Ты говоришь о будущем так, будто уже видела его, — сказала она. — Но мы не можем положиться на предчувствия. Есть и плиты реальности — вражда, ненависть, ложь, которые Крекстоун посеял. Как мы им противостоим? Где искать дневник? Где гарантии, что к нам придут не с ножом, а с предложением? — Не нужно ничего искать, — она подняла глаза на Мортишу. — Я здесь. А значит у вас есть все, чтобы ваша девочка смогла дойти до конца. Фестер, как всегда не к месту, хмыкнул: — Звучит так, будто ты прячешь где-то лазерный бластер и ждёшь подходящего момента, чтобы выдать его Уэнсдей. Мортиша, изящно подняв бровь, бросила брату мужа ледяной взгляд, но Эрика вдруг позволила себе лёгкую улыбку. — Не бластер, — мягко возразила она, — но нечто гораздо более ценное. Это не оружие. Это истина. Она коснулась рукой небольшого свёртка, что всегда хранила при себе, неосознанно, словно проверяя — на месте ли он. Никто не стал уточнять, что именно скрывается там. Но Гомес заметил этот жест, и что-то в его глазах потяжелело. — Я дам это Уэнсдей, — продолжила Эрика, — но только тогда, когда она сама откроет двери в своей душе. Иначе… — её голос дрогнул, — иначе то, что должно стать откровением, может стать проклятием. Гомес положил руки на колени и говорил мягко, как всегда: — Значит гарантий нет. Никогда не было. Но есть дело, которое стоит риска. Мы — семья, и наша сила в том, что мы остаёмся вместе. Уэнсдей может сделать выбор, но мы — её крепость. Мы научим её защищать себя и её волчицу, будем рядом, пока она вынесет этот груз. Эрика кивнула. Её глаза на миг задержались на огне; казалось, в пламени она искала слово, чтобы объяснить то, что не выразишь простыми фразами. Наконец она сказала, тихо и ясно: — Понимаете, суть в том, что для волка самая сильная опора — это пара. Для Альфы это не просто сердце рядом, а маяк, который удерживает её от того, чтобы уйти навсегда в зверя. Если Уэнсдей станет таким маяком для Энид — дневник подскажет, кулон даст последний огонь — они справятся. Но прежде чем давать кулон, нужно быть уверенными, что он не станет кандалом. Мы не ищем волшебного решения; мы ищем человеческого. Эрика замолчала, её голос, тихий и ровный, растворился в потрескивании догорающих дров. Гомес, до этого слушавший с редкой для себя серьёзностью, нахмурил брови. Она посмотрела на огонь. — Уэнсдей многое говорит о решимости… но готовность — не слова. Её путь только начинается. — И всё-таки, — тихо заметила Мортиша, — зачем ей это? Почему она должна идти туда, где каждая ошибка может стоить жизни? — Потому что её пара там, в звериной шкуре, — ответила Эрика. — И пока Энид не вернёт равновесие, человеческая часть будет молчать. Волчица внутри неё напугана. Она чувствует боль, злость, страх. Энид боится её, потому что не понимает, что это — не враг, а часть её самой. Эрика подняла глаза. — И вот здесь Уэнсдей нужна ей не как спаситель, а как маяк. Не как ведьма, а как человек, который может быть рядом, не отступая. Альфа не справится без своей пары — но и пара не выживет, не приняв Альфу целиком. Мортиша долго молчала, затем произнесла: — Ты говоришь, будто знаешь их обеих лучше, чем они сами. Эрика чуть усмехнулась, едва заметно. — Я просто видела, как это бывает. Не с ними — с другими. — Её глаза потемнели возвращаясь во времени. — Любовь волка — это всегда граница между светом и зверем. И я вижу, как Уэнсдей ищет свет, даже когда ей проще было бы уйти в тьму. Мортиша замерла, слушая. Её глаза, обычно такие непроницаемые, заблестели — не только от сдержанной тревоги, но и от понимания. — Ты говоришь о любви как о законе и о дисциплине, — прошептала она. — Это трудно объяснить детям. Они привыкли видеть любовь как свет — и иногда это делает их уязвимыми. Но если это свет, который ещё и кует броню — мы сделаем всё, чтобы научить их закалять сердце. — Благодарю, — сказала она. — Это многое значит. Но знайте ещё одно: когда придёт время, Уэнсдей сама решит. — И всё же, — осторожно произнёс он, — вы говорите так, словно будущее зависит только от моей дочери. Но чем она может вооружиться в этой борьбе, кроме силы воли? Эрика посмотрела на него взглядом, в котором сплелись усталость и мудрость прожитых веков. — Иногда сила воли — это больше, чем любое оружие. Но… — она чуть запнулась, словно выбирая слова, — есть вещи, которые приходят лишь тогда, когда человек готов их принять. И я чувствую что скоро Энид вернёт свою человеческую форму. Ещё до кровавой луны. Потому-что их связь действительно крепкая. И я буду рядом с ними когда это произойдёт. Но когда придёт это полнолуние, и придёт стая, Энид не сможет оставаться в стороне, а как вы знаете, ей было бы лучше в эту ночь любыми способами сдержать волчицу, договорится с ней, и пережить кровавое полнолуние так, чтобы не обратится. Но Альфа не бросит свою пару, когда та в опасности. И вот тогда все будет зависеть уже от самой Уэнсдей. В гостиной повисла тишина. Даже Фестер, обычно не выдерживающий пауз, лишь поёжился и проворчал что-то невнятное. Мортиша первой нарушила молчание: — Значит, всё сведётся к её выбору. — Да, — кивнула Эрика. — И когда он будет сделан, тогда я смогу вручить ей то, что храню. Фестер тут же оживился: — Ага! Значит, у тебя спрятано секретное оружие! — он подпрыгнул на диване, изображая шпионский заговор. — Лазерный бластер? Или хотя бы магическая лопатка? Мортиша бросила на него ледяной взгляд, но Эрика едва заметно улыбнулась. — Не оружие, Фестер. Книга. Дневник. При этих словах воздух словно стал тяжелее. Гомес и Мортиша переглянулись. — Уэнсдей уже поняла, что он у тебя, — мягко сказала Мортиша, и в её голосе звучала не упрёк, а скорее любопытство. Эрика кивнула. Её пальцы машинально скользнули к кожаному свёртку у сердца. — Да. Я храню его для неё. Но пока он не может быть в её руках. Не раньше, чем она будет готова услышать его правду. Дневник не просто слова. Это откровение. Это путь. Если открыть его слишком рано, он может сломать. — Или, — добавил Гомес, наклоняясь вперёд, — собрать воедино. Эрика встретила его взгляд. — Всё зависит от того, сможет ли ваша дочь разрушить стены, которые сама возвела. Лишь тогда дневник станет для неё светом, а не тьмой. Фестер шумно сглотнул, почесав затылок. — Надеюсь, там хотя бы картинки есть. Эрика впервые позволила себе тихий смешок. — Есть. Но поверь, это совсем не те картинки, что тебе понравились бы. Эрика замолчала, её голос растворился в потрескивании дров. Мортиша встала и подошла к ней. Она прикоснулась одной рукой к запястью Эрики — не жест официальности, а материнский жест, редкий и терпеливый. Эрика кивнула, свет из очага отразился в её глазах, и там на секунду промелькнула память о долгих дорогах и потерях, о тех, кто однажды уже платил цену за будущее. Когда все разошлись по комнатам, дом будто на мгновение затих: в его коридорах поселилась надежда, осторожная и хрупкая, как росток, пробивающийся из-под снега. Эрика осталась у камина одна. Она села на край кресла и, глядя в огонь, тихо прошептала: — История повторяется. Но, может быть… на этот раз у неё будет другой конец. Огонь в камине трещал, словно тоже хотел принять участие в их разговоре. В тихий шёпот Эрики вложилась уверенность и решимость, в доме, где память была сильнее любых стен, словно это уже начало нового обещания. Эрика вытащила на свет чёрно-серебристый кулон, который отражал солнечные блики от огня камина и свечей в канделябрах. — Он… держит меня, — произнесла она чуть тише, чем раньше. — Без него я бы давно утонула в своей природе. А правда заключалась в том, что кулон удерживал не только её облик. С тех пор как он оказался у неё, время перестало властвовать над Эрикой. Она не старела, не менялась, словно застыв в том моменте, когда судьба подарила ей второй шанс. Снять его — означало оборвать этот дар. Навсегда. Но это знание она оставила при себе. Они пока не должны были знать, какой ценой держится её жизнь. Эрика глубже вдохнула, возвращая себе невозмутимость. — Однажды кулон сыграет свою роль ещё раз. Но не для меня. Она знала это слишком хорошо: в какой-то момент этот дар придётся передать как наследство. Кулон был создан не только для того, чтобы удержать её в человеческом облике. В его сиянии таилась сила, которой однажды коснётся другая душа. Душа, чья судьба уже начинала гореть слишком ярко. Альфа будущего. Мысль отозвалась холодом и жаром одновременно. Эрика сжала кулон в кулаке, пряча дрожь пальцев. — Ключ к волку — это всегда сердце, — тихо добавила она, почти неосознанно. — Но иногда ему нужен маяк, чтобы не затеряться во тьме. --- Дом был тих. Слишком тих. Даже старая лестница, обычно любящая вздыхать и скрипеть, замерла, будто боялась разбудить кого-то. Энид лежала рядом с Уэнсдей на кровати в их комнате, но сон не приходил. Внутренний вой не отпускал её: он гремел в груди, отдавался эхом в костях, требовал выхода. Не выдержав, она тихонько, насколько позволяло массивное тело оборотня, спустилась с кровати и вышла в коридор. Внизу, в гостиной, горел мягкий огонёк камина. Там сидела Эрика — прямая, как тень, и неподвижная, как изваяние. Лишь её глаза мерцали в отблесках пламени. Энид застыла у дверей, но Эрика заговорила первой, даже не повернув головы: — Волки не спят, когда их душа тревожна. Она сидела в кресле, задумчиво проводя пальцами по кулону на груди. Тонкая спираль дыма от её сигареты тянулась вверх и исчезала в полумраке. — Ты боишься её… — мягко сказала Эрика, угадав невысказанное. — Свою мать. Энид, в своём зверином облике, осторожно подошла ближе, её сапфировые глаза мерцали в отблесках огня. Мысль коснулась сознания Эрики — тихая, почти робкая: «Да, до сих пор боюсь…» Эрика медленно подняла руку и осторожно коснулась её плеча — так, как мать коснулась бы ребёнка, если бы хотела защитить его от всего мира. — Запомни, маленькая волчица, — её голос был тих, но твёрд. — кровь и родство не всегда делают семью. Семьёй становятся те, кто выбирает любить тебя, несмотря ни на что. Энид неловко шагнула шагнула ближе, когти слегка царапали пол. «Я… не могу успокоиться. Всё внутри будто рвётся. Как будто… что-то должно случиться.» Эрика наконец обернулась, и её взгляд был не строгим, а — странно мягким, как у того, кто уже пережил все бури, какие только можно. — Это зов. Он не утихнет. Но его можно научиться слушать… и не бояться. Энид опустилась рядом, прижавшись головой к бедру Эрики. «У меня никогда не получалось быть такой, какой хотела мама. Сколько бы я ни старалась — всё не так. Я всегда была… неправильной. А теперь ещё и охотники. И всё это…» Эрика положила ладонь ей на загривок, и начала ласкать печальную волчицу, которая сейчас казалась маленьким щенком, — спокойно, уверенно. В её прикосновении было то тепло, которого Энид так отчаянно не хватало всю жизнь. — Моя мать тоже мечтала видеть меня другой. Слабее. Послушнее. — Эрика горько усмехнулась. — Но мы не выбираем, какими рождаемся. Только выбираем — кем станем. И ты уже выбрала: ты борешься. Энид подняла глаза, в которых блестели слёзы. «Ты правда думаешь, что я смогу?» — Я знаю, — ответила Эрика. — Потому что у тебя есть та, кто пойдёт ради тебя до конца. Её любовь — твоя броня. Но запомни: твоя волчица — это меч. Дай ей право звучать. Энид смутилась, понимая, о ком речь. «Уэнсдей…» — Да, — мягко сказала Эрика. — Её любовь к тебе — это сила. Но не забывай, у тебя есть и своя. Твоя волчица — не проклятие. Она — твой голос. Освободи её от своей неуверенности. Прекрати гнать прочь. Она ждала всю жизнь, чтобы ты позволила ей дышать. Энид опустила голову, прижав уши. «А вдруг я никогда не смогу вернуться? А вдруг волчица сильнее? Что если я просто исчезну, и всё?» Эрика посмотрела прямо в пламя. — Глупая девчонка, — сказала она мягко. — Твоя волчица — это и есть ты. Не враг, не чудовище. Она твой голос, твоя ярость, твоя сила. Ты не должна её побеждать… ты должна научиться слышать её. Сосуществовать. В мире. Энид подняла глаза. В её взгляде теплилась надежда, но и сомнение. «А если Уэнсдей не сможет принять всё это? Если я окажусь для неё слишком…?» Эрика усмехнулась — коротко, с теплом. — Эта девочка упряма, как скала. Её стены высоки, но ты уже потрескала их своим солнцем. Она научится отпускать, ради тебя. Ради вас обеих. Нужно лишь время и смелость признаться, что ни одна из вас не всесильна. А вместе вы сильнее, чем думаете. Энид положила морду на колени Эрики. Та повернулась к ней, убрала сигарету в пепельницу и провела рукой по мягкой шерсти. — Тише, малышка, — шепнула она. — Всё, что ты ищешь, у тебя уже есть. Огонь в камине треснул громче, словно подтверждая её слова. — А теперь моя маленькая волчица иди к ней, — Эрика подняла волчью морду, и посмотрела прямо в её глаза, — А то когда она проснется, и не увидит тебя рядом, я первая попаду под раздачу Она щелкнула Энид по влажному носу, и напоследок нежно пригладила торчащую шерсть на голове и острые уши. Энид прижалась к её щеке, и легонько лизнула соленую кожу, будто целуя. «Спасибо тебе, ты как…» — Энид замялась подбирал слова. — Сестра? — мягко подсказала ей Эрика. «Да.» — Я счастлива, что ты так думаешь обо мне. — Эрика съерошила шерсть, которую сама и пригладила. — Теперь точно иди. Волчица пошагала к выходу из гостинной напоследок обернувшись в проходе. Но Эрика уже не смотрела на неё. Она подкинула несколько поленьев в огонь и достала ещё одну сигарету из пачки. Придя в комнату, волчица постаралась так же аккуратно лечь возле своей брюнетки, не потревожив её сон. И сама уснула, успокоенная после разговора с Эрикой. Снаружи, ночной ветер коснулся окон, и Энид во сне вдруг почувствовала: её дыхание совпадает с треском огня где-то в гостинной, с биением сердца… и с её собственной волчицей внутри. Не рык. Не оскал. А глубокий, уверенный вздох — словно второе сердце забилось в унисон с её собственным. «Я — не враг тебе.» Энид вскинула голову, её глаза вспыхнули голубым светом, но теперь в них не было страха. Лишь удивление и тихая благодарность. Она знала: впервые её волчица ответила не яростью, а согласием. «Вот, ты слышишь её. Это только начало, малышка.» — прозвучало как будто из ниоткуда голосом Эрики. Энид медленно повернулась внутрь себя — и там, из темноты, вышла её волчица: светлая, сияющая, с глазами, полными не дикости, а преданности. Внезапно она оказалась в другом пространстве — на грани сна и яви. И рядом появилась Эрика. Энид стояла перед ней уже человеком, её светлые волосы с цветными прядями сияли в полутьме, а за её спиной величаво возвышалась её волчья форма — не угрожающая, а защищающая. Эрика молча кивнула, и вдруг, словно откликаясь на зов души, появилась Уэнсдей. Она огляделась в растерянности, её глаза расширились, когда она увидела Энид. Не волка, а синеглазую блондинку. — Энид?.. — её голос дрогнул. И в следующий миг, шагнув ближе, она едва слышно прошептала: — Я тебя вижу. Она видела их. Точнее, чувствовала, как будто её сознание оказалось втянуто в чужое видение. Мир вокруг затонул в тумане, и вот — она стоит на границе между собой и Энид, а рядом — Эрика. — Что это? — прошептала Уэнсдей, оглядываясь. — Я… я не сплю? Эрика посмотрела на неё тем самым тяжёлым взглядом, от которого веяло и правдой, и тайной: — Это ваша связь. Она древнее крови. Сильнее рода. И она уже выбрала вас двоих. Уэнсдей впервые ощутила, что внутри неё откликается что-то, чему она сама не хотела верить. В груди горел тот самый зов, ещё не пробудившийся полностью, но грозящий разорвать её изнутри. Энид, жадно вбирая в себя образ заспанной, растрепанной брюнетки тихо выдохнула: — Ты… видишь меня? Уэнсдей застыла. Она смотрела на свою волчицу — и впервые за всё время не чувствовала пропасти. — Да, — твёрдо ответила она. — вижу. Энид улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. Она протянула руку, и Уэнсдей не удержалась — их пальцы переплелись, и для обеих это прикосновение стало чудом. Эрика стояла чуть поодаль, сдержанно наблюдая. Она знала — именно сейчас стены Уэнсдей дали самую большую трещину. Где-то рядом, невидимой тенью, стояла Гуди. Её присутствие ощущалось, как тихое тепло, и Эрика понимала: скоро придёт момент вручить дневник. Уэнсдей держала руки Энид так крепко. Проводила ладонями по предплечьям девушки, по волосам. Она пыталась вобрать в себя её образ. Жадно хватала глазами каждую деталь, и под конец врезалась в тело Энид в крепком объятии. Не плакала, но и не могла дышать из-за удушающей боли. А Энид прижимая к себе хрупкое тело своей любимой, чувствовала её дрожь. Она так по ней скучала. И вдруг за спиной Уэнсдей тьма сгустилась, вытянулась в силуэт, и из неё вышел волк. Не простой волк — черный, словно сама ночь, с глазами, горящими золотом. — Уэнсдей, — тихо обратилась к ней Эрика, голосом, в котором отражались гордость и мудрость. — Повернись. Когда девушка сделала то, что ей сказала старшая волчица, то задохнулась от восторга и благоговейного трепета, увидев золотые глаза смотрящие ей прямо в душу. Волк подошёл к Уэнсдей без страха и подчинения, наоборот — с древним достоинством. Ласково склонил голову, прижавшись к её груди, туда, где билось сердце. Эрика вскинула взгляд — и её губы дрогнули в улыбке. — Вот она, — сказала она почти шёпотом. — Твоя тень, твоя сила. Будущая ты. Уэнсдей замерла, ошеломлённая, не в силах отвести взгляда от золотых глаз волчицы, что теперь была частью её. Мир вокруг засиял странным светом, будто три сердца били в одном ритме. И в этом ритме звучал первый настоящий аккорд их единства. Эрика чуть улыбнулась — грустно и устало. — Запомните этот миг. Потому что когда придёт полнолуние, они... — она кивнула головой в сторону их волчьих форм, — станут вашей силой. Связь оборвалась так же внезапно, как и началась. Энид проснулась, тяжело вздохнув, её синие глаза сверкнули в полумраке. Уэнсдей рядом с ней рывком села на постели, хватая воздух. А у камина, где Эрика сидела одна, тонкая слеза скатилась по её щеке. --- Брюнетка ещё долго перематывала в памяти момент, когда увидела в этом сне-видении Энид, не как волка, а как человека как девушку, которая украла её сердце. Она снова уснула с образом Энид перед глазами, в тоже самое время прижимая к себе мохнатую голову волчицы. --- Утро наступило слишком неожиданно. Уэнсдей открыла глаза. Сон ещё дрожал в её памяти, как гулкий колокол: её Энид. Такая живая. Такая красивая. И печальная. Лёд внутри души треснул — не сломался, но треснул. — Проснулась, спящая красавица, — бодро пропел Фестер, сидя прямо на ковре у кровати с кружкой чего-то подозрительно дымящегося. — Я хотел принести завтрак в постель, но по пути его… съел. Почти всё. Хочешь лизнуть чашку? — Я скорее отрежу себе язык, — сухо ответила Уэнсдей и села, поправляя воротник чёрной рубашки. — Правильно! — оживился Фестер. — Он мне ещё пригодится для экспериментов. Сзади послышался лёгкий шаг. В комнату вошла Эрика и стала у окна, её силуэт был обведён утренним светом. В её руках — книга, но глаза смотрели не на страницы, а куда-то вдаль. — Ты кричала во сне, — спокойно сказала она. — Я думала, стоит ли вмешаться. Уэнсдей прищурилась. — Я никогда не кричу. — Всё бывает в первый раз, — отозвалась Эрика. Фестер хитро ухмыльнулся и наклонился к племяннице: — Если тебе снятся кошмары — это гены. Добро пожаловать в клуб. В этот момент к кровати подошла волчица. Энид, всё ещё в своей звериной форме, ткнулась мордой в руку Уэнсдей. Её золотые глаза метнулись к Эрике — и та ответила тем же взглядом. В комнате вдруг воцарилось странное молчание, будто между ними пробежала невидимая нить. «Ты не одна,» — донеслось в голове Уэнсдей голосом Энид. Уэнсдей на секунду замерла. Она сжала её шерстяную голову ладонью, и уголок её губ дрогнул. — Достаточно сентиментальности на одно утро, — отрезала Уэнсдей, хотя в её голосе не хватало обычной ледяной колкости. Фестер, сияя, подскочил: — А я говорил, что семья — лучшее лекарство от любого ужаса! Эрика чуть склонила голову и тихо добавила: — Иногда именно ради семьи мы и продолжаем идти вперёд.