«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Они вернулись к фургону, и всю дорогу Уэнсдей не выпускала из рук шерсть своей волчицы. Энид шла рядом, тяжело ступая, словно каждое движение давалось через силу. Луна уже клонилась к закату, ночь выдыхала последние силы, но в сердце Уэнсдей пульсировала лишь одна мысль: «Я обещала ей, что спасу, и я это сделаю». Сон пришёл неожиданно. Уэнсдей сидела у окна фургона, они решили передохнуть немного перед несколькими часами дороги обратно в особняк Аддамсов. Её глаза закрылись лишь на миг — и она оказалась в другом месте. Тишина, запах свечного воска и старых книг. Комната, будто вырезанная из прошлого. На стенах — гобелены, у ног — холодный каменный пол. Перед ней стояла девушка. Волосы заплетены в две косы, длинное платье оттеняло бледность кожи. Глаза — серьёзные, внимательные, пронизывающие. Уэнсдей узнала её сразу, хотя не думала, что когда-то ещё увидит: Гудди Аддамс. — Ты ведёшь себя как я, — произнесла та низким голосом, звучавшим как шёпот и приговор одновременно. — Хочешь не чувствовать, но сердце твоё уже сделало выбор. Уэнсдей открыла рот, чтобы спросить, но слова застряли в горле. — Спасти волчицу трудно, — продолжила Гудди. — Её кровь несёт метку древнего рода. И только тот, кто помнит этот род, знает путь назад. В тени за её плечом шевельнулся свет. Вышла ещё одна фигура. Светлые волосы, мягкий взгляд голубых глаз — похожий на Энид, и в то же время совсем иной. Девушка была словно из сна, но её присутствие казалось ощутимым. — Эрика Синклер, — произнесла Гудди. — Та, от кого всё началось. Эрика улыбнулась — тепло, но в этой улыбке была печаль. Незнакомка посмотрела прямо в глаза брюнетки: — Она моя кровь. И твой путь теперь связан с моим. Комната дрогнула, свечи погасли. Уэнсдей потянулась к ним, но всё вокруг рассыпалось в пепел. Она очнулась с резким вдохом. Энид спала рядом, свернувшись клубком, её дыхание было тяжёлым, но ровным. Вещь тихо похрапывал на ящике с одеялами, Фестер что-то бормотал во сне. Но Уэнсдей знала: это не было просто сном. Гудди. Эрика. Род Синклер. Она прижала ладонь к холодному стеклу окна, и впервые за всё время в её сердце вместо ледяного ужаса прорезалась тонкая искра. Надежда. --- Фургон был холоден, как склеп, вырытый на скорую руку. Когда они добрались до него, на востоке уже брезжил рассвет, окрашивая горизонт в мертвенно-серые тона. Фестер сел за руль, грея двигатель, а Уэнсдей уложила волчицу на груду армейских одеял. Её пальцы, обычно стабильные, как стрелка компаса, дрожали, когда она обшаривала мягкую шерсть. Энид позволяла заботиться, её волчий слух различал тремор рук и тот бешеный стук сердца, который Уэнсдей всегда так тщательно скрывала. Волчица была теплом воплощённым на фоне ледяного самоконтроля брюнетки. Уэнсдей уже собиралась пересесть вперёд, где её ждала тишина и возможность планировать, но в тот же миг на её сиденье с грохотом рухнула сумка с арсеналом дяди, а сверху по-хозяйски уселся Вещь, нагло помахав ей. Уэнсдей прищурилась. Заговор был очевиден и оскорбителен. Фестер, наблюдая за племянницей в зеркало, видел её муки выбора — и с отеческой любовью подталкивал к единственно верному, самому мрачному решению: уютная близость. Хвост Энид тихо забил по полу, когда она услышала, что ехать им чуть больше семи часов. Она осторожно коснулась носом холодной щеки Уэнсдей, потом — шершавым языком. Щёки Аддамс остались каменными, но на кончиках ушей вспыхнул предательский румянец, цвета свежей крови. Фургон тронулся с ужасающим скрежетом. Первая же кочка подбросила всех к потолку, и Уэнсдей рухнула прямо в объятия волчицы. Энид крепко прижала её к груди, как драгоценный, хрупкий артефакт, фиксируя положение мощными лапами и спиной. — Дядя, ты въехал в дерево! — успела выкрикнуть Уэнсдей. Фестер резко дал по газам и продолжил ехать, будто это был лишь необходимый дорожный ритуал. — Простите, девочки, — сказал он, и его голос был полон идеально фальшивого сожаления. — Мои глаза ищут дорогу, а моё сердце — смысл жизни, что всегда прячется за углом! Уэнсдей, нахмурившись, отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его в зеркале. — Больше не оборачивайся. Мои мозги ещё нужны. Предпочтительно, целыми. Энид тихо засмеялась — низким, гортанным звуком — и устроила морду у неё на коленях. Дальше дорога пошла ровнее. Фестер, как обычно, рассказывал истории, наполненные угрожающей романтикой и трупными газами. Волчица слушала его с живым, сверкающим интересом. Уэнсдей тоже слушала, но всё чаще её взгляд возвращался к сияющим глазам Энид и к мягкому, ритмичному теплу её тела. Вскоре веки брюнетки стали тяжёлыми. Она заснула, ссутулившись под окном. Волчица осторожно стряхнула с неё дорожную пыль, зубами натянув плед на дрожащее тело. Когда Уэнсдей заворочалась, Энид прижалась к ней, укладывая свою голову рядом с лицом брюнетки. Слёзы невольно катились по её морде — не от боли от ран, а от невыносимой нежности и горя, увиденного в глазах брата. Рядом устроился Вещь, утешая её мягкими касаниями. Фестер, видя эту картину в зеркало заднего вида, позволил себе искреннюю, но мрачную улыбку. Он смотрел, как его племянница, которая всю жизнь бежала от прикосновений, покоится в объятиях зверя; как этот зверь плачет тихими, волчьими слезами над ней. Вся семья Синклеров хотела уничтожить эту девочку, но Аддамсы всегда презирали чистоту и порядок. Они любили то, что было сломано, проклято и изгнано. «Она не волк? Что ж, тем лучше. Это делает её идеальной жертвой и идеальной Аддамс», — подумал Фестер с отеческой гордостью. — «Она не принадлежит к Роду Крови, так пусть принадлежит к Роду Смерти. Ты теперь Аддамс, малышка. И мы своих не бросаем. Мы их присваиваем, любим до безумия и, если нужно, убиваем за них полмира». --- Фургон Фестера продолжал грохотать на кочках, будто вся дорога нарочно была выстлана черепами недоброжелателей. Волчица сидела у окна, вжавшись в спинку сидения позади дяди брюнетки. Уэнсдей не сводила с неё взгляда. На фоне гремящей музыки и сумасшедшего смеха Фестера тишина между ними была плотной, как обещание вечности. — Ты выглядишь хуже, чем моя лабораторная крыса после электрошока, — сухо заметила Уэнсдей. Волчица посмотрела на неё насмешливым взглядом, в котором можно было видеть дразнящее: «Ты себя то видела?» Уэнсдей едва заметно приподняла бровь. Для других улыбка, что читалась в глазах волка, могла быть пустяком, для неё — знаком, что в её волчице ещё осталась жизнь, и эта жизнь принадлежит Уэнсдей. Она коснулась лапы Энид, и та дрогнула — от усталости или от внезапного тепла, что пробило лёд. --- Фургон Фестера наконец-то выплюнул их на щербатую подъездную дорожку. Особняк Аддамсов стоял перед ними — чёрный, массивный, призрачный. Казалось, само здание сгорбилось под тяжестью столетий и множества погребённых тайн. Но сегодня дом дышал иначе. Уэнсдей открыла заднюю дверь и тяжело спрыгнула на землю. Энид, всё ещё в волчьем обличье, осторожно последовала за ней. Волчица опустила голову, её глаза, полные дикого света, впервые видели этот дом. Мгновенно, словно по команде, воздух вокруг них загустел и стал влажным. Огромные, витые железные ворота за спиной Энид заскрипели и захлопнулись с тяжёлым, решительным звуком, который не мог создать один лишь ветер. Старые, мшистые камни стен словно подались вперёд, окутывая волчицу тенью. Энид инстинктивно ощетинилась, но тепло, исходящее от камня, было не угрожающим, а древним и обволакивающим. Дом приветствовал её. Над крыльцом, под свинцовым небом, стояли они. Гомес, в идеально сшитом костюме, смотрел на дочь и волчицу с таким блаженным, трагическим обожанием, что это могло бы свести с ума нормального человека. Мортиша, элегантная, как тень в погребальном наряде, держала в руках огромную, но поникшую белую лилию — символ траура. — Моя маленькая скорбь вернулась, — произнесла она, обняв дочь лёгким, холодным касанием пальцев. Её взгляд, полный понимания, упал на волчицу. — А вот и та, ради кого твой лёд начал трескаться. Уэнсдей шагнула вперёд, став неподвижной стеной между Энид и родителями. — Она ранена, — сухо доложила она. — Ей нужен покой и, возможно, специализированная, максимально неэтичная помощь. Гомес подскочил следом. Он обнял дочь, а затем и волчицу, так крепко, что Энид на миг почувствовала себя частью этой странной, пугающей, но невероятно цельной семьи. — Bienvenida, pequeña loba! — воскликнул он с драматическим обожанием. — В нашем доме тебя будут преследовать только кошмары, созданные с любовью. Вещь, забытый в фургоне, выскочил из-за колонны, ловко запрыгнул на плечо Энид и сжал её шерсть пальцами, будто тоже приветствуя. — Даже он рад, — заметила Уэнсдей, позволив уголком губ едва заметно дрогнуть. — Это о многом говорит. Но Гомес не услышал слов. Он увидел шерсть, пробитую серебром, и волчицу, которая отказывалась отходить от его дочери. — Tesoro, — прошептал он глядя на волчицу, и голос его дрожал от великой, ужасной гордости. Он повернулся к Мортише. — Дорогая! Наша маленькая тучка привела домой своё истинное проклятие! Разве это не самое счастливое из несчастий? Мортиша медленно, с изысканной меланхолией, подошла к Энид. Волчица, наученная предательством, напряглась, готовая к удару. Но Мортиша опустилась на колени — жест, который она, кажется, не делала со дня свадьбы. Она нежно коснулась морды Энид длинным, бледным пальцем. — Ты — та, которую отвергла твоя Кровь, — произнесла Мортиша, и её голос был мягким, как шёлк на гробовой подушке. — И за это мы будем любить тебя ещё сильнее. Они дали тебе изгнание, но мы дарим тебе покой и вечность. Здесь, chérie, ты не позор, а драгоценная аномалия. Следом подбежал Пагсли, с восторженным визгом от зрелища настоящей, раненой волчицы. — Она такая большая! — Он попытался обнять Энид за лапу. — Папа, а можно я буду за ней ухаживать? Ей же, наверное, нужны пиявки! Уэнсдей перестала дышать. Волчица, услышав это искреннее предложение пытки, расслабила тело. Это была любовь. Не розовая, но абсолютно, безоговорочно настоящая. Гомес шагнул к Уэнсдей. — Моя мрачная Жемчужина... — Он сжал руки дочери, затем опустил взгляд на волчицу. — Этот дом тебя не забудет. Он помнит древний союз. И он примет тебя как самое дорогое наследие, принесенное нашей дочерью. С этими словами, Гомес распахнул парадные двери особняка. Скрип петель был долгим, мучительным и торжественным. Изнутри потянуло сквозняком, который был не просто холодным воздухом, а запахом древних тайн, пыли и любви, сильнее смерти. Энид, отброшенная и раненная своим родом, сделала шаг внутрь. Она больше не Синклер. Она теперь Аддамс. — В гостиной Аддамсов царил полумрак. Пламя свечей разливало по стенам медные тени, а запах полыни и йода вился тяжёлым облаком. Уэнсдей сидела на краю кресла, стиснув зубы, словно на допросе, и молчала. — Выбор прост, il mio Dolore, — сказала Мортиша мягко, но с оттенком железа в голосе. — Либо ты сейчас же едешь в больницу… либо позволяешь мне заняться этим. Тишина повисла, густая, как кровь. Уэнсдей подняла взгляд — её глаза сверкнули вызовом. — Больницы — кладбища для живых, — отрезала она. — И я не намерена там гостить. — Тогда остаюсь я, — Мортиша склонила голову, почти ласково. — Поверь, хуже не будет. Фестер появился из-за спинки кресла с подносом, на котором стояли пузырьки, бинты и почему-то кусачки. — Если что, я готов попробовать новый метод! Небольшой разряд электричества, и кожа сама стянется. Правда, запах будет… слегка аппетитный. Уэнсдей одарила его убийственным взглядом. — Приблизишься с этим — я сама тебя кастрирую, дядя. Фестер обидчиво вскинул руки, но отступил, буркнув что-то вроде: «Ну и семейка». Мортиша между тем взяла ватный тампон, смочила его в йоде. — Потерпи, querida, — произнесла она с такой нежностью, что от неё веяло куда большей угрозой, чем от любых шипов и ножей. Уэнсдей прищурилась и снова посмотрела на мать. Секунда длилась вечность. — Ладно, — процедила она. — Только не вздумайте делать вид, будто вы заботитесь. — Я никогда не делаю вид, — тихо ответила Мортиша и склонилась к дочери. Первое прикосновение жгло. Уэнсдей не издала ни звука, только крепче стиснула челюсть и вцепилась пальцами в подлокотник. — Это… не боль, — процедила она. — Это скорее раздражение. — Конечно, — с лёгкой иронией согласилась Мортиша. — Тогда потерпи ещё «раздражение». Она промыла глубокий порез на предплечье, затем перевязала бок. Уэнсдей сидела неподвижно, словно статуя, только редкие морщинки между бровями выдавали напряжение. — Ты могла бы хотя бы сделать вид, что я тебе нужна, — негромко сказала Мортиша, перевязывая бинт. — Я делаю вид, что не хочу вцепиться зубами в собственный язык от этого запаха йода, — парировала Уэнсдей, но голос её звучал чуть мягче. Мортиша улыбнулась — почти незаметно. Она погладила дочь по щеке холодной рукой, и та, к собственному удивлению, не отстранилась. Холод её пальцев коснулся кожи, и Уэнсдей едва заметно дрогнула, но не от боли. В этом прикосновении было что-то иное — не то мягкость, не то древнее, родовое знание: когда мрак соединяется с мраком, чтобы сохранить то, что дорого. Она терпела. Стиснув зубы, сдерживая стоны, позволяя промыть рану и перевязать её. — Вот и всё. Жива. — Мортиша убрала инструменты и встала. — Ты знаешь, я не могу тебя уберечь от мира. Но хотя бы смогу после него собрать по кусочкам. Уэнсдей подняла на неё глаза. В них не было ни благодарности, ни упрямого вызова — лишь тихая, едва уловимая признательность. Фестер не удержался и вставил: — Ну что, победила мамина любовь? — Нет, — холодно отрезала Уэнсдей. — Победило моё презрение к больницам. Мортиша рассмеялась мягко, как будто этот ответ её полностью устроил. И впервые за весь день — молчала. — Когда Фестер покинул комнату, оставив лишь запах свечей и тихий скрип половиц, Уэнсдей осталась в кресле, неподвижная, с аккуратно перевязанной рукой. Из тени у стены раздался лёгкий шорох когтей по полу. Волчья тень приблизилась — Энид осторожно подошла ближе, остановившись рядом. Огромные сапфировые глаза светились мягко и тревожно. Она медленно потянулась мордой к перевязанной руке Уэнсдей и едва заметно коснулась носом ткани, будто проверяя прочность, будто убеждаясь, что боль не смертельна. Уэнсдей вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, с любопытством смотрела на подругу, как на странное, но неотвратимо важное явление. — Я же сказала, это пустяки, — негромко произнесла она, не зная, зачем вообще заговорила. Энид тихо фыркнула и ткнулась носом чуть сильнее, оставив на бинте тёплое дыхание. И это движение было настолько по-детски заботливым, что Уэнсдей внезапно поймала себя на мысли: возможно, впервые в жизни ей не противно позволить кому-то заботиться о себе. Она не улыбнулась. Но её глаза блеснули чуть мягче обычного мрака. Мортиша, закрывая за собой дверь, бросила один-единственный взгляд через плечо. Её глаза привычно скользнули по дочери — строгой, прямой, упёртой даже в слабости, и по огромной светлой тени рядом, осторожно склоняющейся к ней. Увидев, как волчица касается перевязанной руки Уэнсдей, Мортиша на мгновение задержалась. В её взгляде мелькнула тёплая, почти материнская улыбка. Она не вмешалась — лишь положила ладонь на дверной косяк, словно запечатывая эту сцену в памяти. И закрыла дверь. Уэнсдей же осталась в тишине, не подозревая, что её мать только что впервые без слов одобрила её выбор. — Позже, в той же гостиной, разговор коснулся того, от чего Энид бежала. Волчица лежала у камина, её глаза, полные усталости, следили за тенями на стенах. Уэнсдей сидела рядом, небрежно гладя её по загривку — движение, которое ей всё ещё давалось с трудом, но которое она уже не могла не совершать. Гомес медленно налил себе в бокал что-то мутнее и гуще, чем кровь. — Волчий мир не простит этого, Tearsito, — глухо произнёс он, глядя на огонь, который плясал в сапфировых глазах волчицы. — История знает, чем закончился союз Аддамса и оборотня четыреста лет назад. Хроники хранят каждую деталь, каждое предательство. Мортиша, окутанная тенью кресла, мягко улыбнулась. — Тем более правильно, что мы повторяем его Mon Cheri, — голос её был тих, но прозвучал как удар по стеклу. — Наша семья всегда любила те трагедии, которые предначертаны. Мне нравится вызывать у мира отвращение и ужас. Это доказывает, что мы на верном пути. Уэнсдей, которая слушала, кивнула. — Они назвали её изгнанницей за то, что она не сломалась. Они испугались её силы. Мы, Аддамсы, уважаем хаос и чудовищность. Если она — Альфа, то её проклятие станет нашей защитой. Фестер, который до сих пор возился с кусачками и проводами, резко поднял бокал с дымящейся жидкостью. Его глаза лихорадочно сверкали. — За неизбежность! — провозгласил он готически-торжественным тоном. — За то, чтобы всё пошло как можно хуже для их чистых, скучных душ! За повторение древнего греха! — И чтобы мы насладились каждой секундой этого падения, — добавила Мортиша, и её глаза сверкнули ужасающим весельем. — Пусть мир содрогнется от этого союза. Ведь только на грани краха становится ясно, что действительно стоит спасать. Энид, услышав это мрачное благословение, подняла голову. Её взгляд встретился со взглядом Уэнсдей. В нем не было ни страха, ни вины — лишь жгучая преданность, которая была понятна Аддамсам лучше, чем любые слова. Гомес выпил свой мутнеющий бокал до дна. — Пусть Синклеры боятся, — заключил он. — Потому что то, что наша Nuestra Pequeña Muerte привела в этот дом ту, что намного опаснее любого воя. Уэнсдей, чувствуя на себе тепло волчицы и тяжёлый взгляд семьи, впервые за долгое время почувствовала не отвращение, а уют. Мир готовился к буре. Но в этом доме бурю праздновали. --- Уэнсдей осталась сидеть на краю старинного дивана в гостиной. Полумрак особняка колыхался от огня камина, сквозь который время от времени проступали лица предков, словно наблюдая. Фестер где-то на втором этаже пытался «подзарядить» лампочки с помощью молний из розетки (помехи были слышны даже здесь), а Вещь мирно дремал, сложив пальцы на тёплом загривке волчицы, что вытянулась на ковре у её ног. Шерсть сбившаяся после дороги, дыхание тяжёлое, но уже ровное. Она спала, положив морду на лапы, и только кончик хвоста едва заметно подёргивался, когда во сне девушка-волчица слышала шорохи дома. Уэнсдей открыла телефон и набрала знакомый номер. — Агнес, — произнесла она, когда в трубке раздался голос. — Ты жива. Это уже хорошая новость, — спокойно заметила та. — Отчасти, — отозвалась Уэнсдей, не отрывая взгляда от спящей Энид. — Волчица нашлась. Состояние… относительно стабильное. Она рядом. На мгновение в её голосе проскользнуло нечто слишком тёплое, почти человеческое. Но она тут же вернула холодную, полированную интонацию: — На данный момент в твоей помощи необходимости нет. Отдохни. Однако, — пауза, и Уэнсдей нарочито сделала её тягучей, — я могу связаться снова. И тогда у тебя не будет права отказать. Агнес усмехнулась в трубке: — Я и не собиралась. Знаю, что тебе сложно это произнести, но… спасибо за доверие. — Ошибаешься, — сухо оборвала её Уэнсдей. — Это не доверие. Это стратегия. Она отключила звонок, глядя на спящую у ног волчицу, и тихо пробормотала: — Хотя, возможно, эти вещи не всегда различимы. Хвост Энид едва заметно дёрнулся, будто в ответ. — Ты начинаешь звучать, как твой отец, дорогая, — раздалось вдруг из-за её спины. Уэнсдей резко повернула голову. В дверном проёме стояла Мортиша, безупречная в своём трауре, с лёгкой полуулыбкой на губах. — Он тоже любил утверждать, что всё делает исключительно ради стратегии, — продолжила мать. — Но по факту… это всегда было ради семьи. — Я не он, — отчеканила Уэнсдей. — Разумеется, — Мортиша приблизилась, скользя по полу, словно тень. Она чуть наклонила голову, взглянув на волчицу у ног дочери. — Но даже тебе не удастся скрыть очевидное: ты заботишься. Уэнсдей нахмурилась, но не ответила. Лишь опустила руку ниже, и её пальцы почти незаметно коснулись шерсти Энид, как будто проверяя, на месте ли она. Мортиша улыбнулась чуть мягче и, будто невзначай, добавила: — Возможно, теперь и твои видения станут иными. Дневник Офелии всегда откликался сильнее, когда рядом было сердце, готовое биться не только за себя. Уэнсдей вскинула на мать тяжёлый взгляд. В её глазах мелькнуло колебание — не раздражение и не протест, а осторожное, почти болезненное любопытство. Мортиша задержалась у дивана, не спеша уходить. Её взгляд скользнул по спящей Энид. Она присела рядом, её движения были плавны, как у тени. Тонкая рука Мортиши скользнула вниз и едва заметно коснулась волчьей головы. Пальцы — лёгкие, прохладные — провели по серебристой шерсти у виска, задержавшись на миг, будто она благословляла её без слов. Энид во сне дрогнула — и, словно найдя в этом прикосновении покой, чуть повернула голову, прижимаясь ближе к коленям Уэнсдей. Её дыхание стало ровнее. Уэнсдей молчала, но глаза её были прикованы к этому жесту. Внутри что-то странно сжалось — не раздражение и не ревность, а вязкая, тягучая нота… одобрения. Словно в глубине души она всегда ждала этот миг — когда мать коснётся того, кого она выбрала. — У тебя хороший вкус, моя Мрачная Звезда, — произнесла Мортиша так, будто констатировала факт. Уэнсдей не ответила. Но её пальцы чуть крепче сжали шерсть у основания шеи Энид, и взгляд стал тише, мягче. Мортиша поднялась, отступая в коридорную тьму. — Это… прекрасно, — прозвучало из её уст напоследок. Уэнсдей осталась сидеть молча. Впервые за долгое время тишина в доме не казалась пустотой, а чем-то полным. Она перевела взгляд на Энид — её дыхание, её сон, и на то место, куда минуту назад легла материнская рука. Слово «благословение» никогда бы не сорвалось с уст младшей Аддамс. Оно звучало бы слишком… неправильно. И всё же где-то в глубине, между стуком сердца и мягким весом волчицы у колен, она чувствовала именно это: негромкое, почти невидимое одобрение, подаренное тенью её матери. И от этого мир вокруг казался не таким уж хаотичным. --- Чуть позже после небольшого ужина для Уэнсдей и свежего мяса для Энид, Мортиша отправила их в комнату дочери, отдыхать. Речи о том, чтобы волчица находилась в другом месте и быть не могло. Теперь их удел — всегда быть рядом. И когда все живущие в особняке наконец ушли в царство Морфея, и сам старинный дом накренился, скрипя половицами, успокоился, юной брюнетке в её комнате, что спала, пальцами запутавшись в шерсти лежащей возле неё волчицы, ночь принесла сон. Уэнсдей стояла в поле, залитом лунным светом. Воздух был густ, словно наполнен древними шёпотами. Перед ней появилась Гуди. Тонкая, бледная, с глазами, в которых — вся боль столетий. — Ты ведёшь её по пути, что уже был пройден, — сказала она. — Но конец всё ещё можно изменить. — Ты говоришь загадками, — с раздражением произнесла Уэнсдей. — Я не ищу альтернативных финалов. Я ищу способ спасти Энид. Тень улыбки коснулась губ Гуди. — Тогда ищи меня там, где смерть и жизнь сходятся воедино. Сон оборвался. Уэнсдей открыла глаза. На улице ещё было темно. Энид спала, положив голову ей на живот. Её уши изредка подрагивали во сне. Сон окончательно отошёл от младшей Аддамс, и она просто лежала, наблюдая за спящей волчицей. В груди разгорался пожар при взгляде на неё — смесь собственности и фатальной неизбежности. Уэнсдей легонько коснулась кончиков ушей, стараясь не разбудить Энид. «Моё Солнце. Мой желанный Хаос. Только ты согреваешь меня». Девушка обеими руками обхватила голову волчицы и аккуратно прижала ближе к себе. Та была грязной после трех недель скитания, но Уэнсдей было на это плевать.

***

Небо озарил рассвет. Где-то в доме что-то разбилось — наверняка Фестер опять испытывал свои изобретения на кухне Мортиши. Уэнсдей тихонько, чтобы не разбудить измученную волчицу, которая спала крепко, словно подсознательно приняла безопасность дома, слезла с кровати. Босиком, в халате, она вышла за дверь, в последний раз оглядываясь на своё теперь уже желанное проклятие. Гостиная встретила её шёпотом и взглядами предков. Уэнсдей остановилась. Родители и Фестер уже были там. — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросила Мортиша, едва касаясь её запястья. — Отвратительно отдохнувшей и готовой к мести, — спокойно ответила дочь, но руку матери не сразу отпустила. Гомес заключил их обеих в объятия. Уэнсдей не отстранилась. — Что мы знаем о том, как вернуть Энид человеческий облик? — спросила она, принимая чёрную чашку из рук отца. — До следующей кровавой луны, — произнесла Мортиша, и её голос был точен, как лезвие гильотины. — Если в ту ночь она не трансформируется снова — процесс станет необратимым. Твоё проклятие станет её вечностью. За спиной послышались мягкие шаги. Энид всё-таки проснулась, почувствовав отсутствие брюнетки. Видимо, им больше не суждено быть долго вдали друг от друга. Энид положила морду на колени Уэнсдей. Та машинально запустила пальцы в её шерсть. Фестер мрачно добавил, скрестив руки: — Мы сорвали Ритуал Охоты. По законам Синклеров, Альфа должна умереть от руки Вожака. Теперь под ударом и ты, Уэнсдей. Ты похитила их жертву и унизила их Вожака. Волчица глухо зарычала, демонстрируя готовность защищать. Уэнсдей резко положила чашку на блюдце, чуть не разбив её. — Значит, у нас война. И, разумеется, я буду наслаждаться каждой её минутой, — холодно заключила Уэнсдей, и её глаза блеснули. И вдруг… удар. Не звук, а ощущение, яркое, как боль, пронзило череп Уэнсдей. Это был голос — нежный, панический и абсолютно чужой, но звучащий внутри её головы: «Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня, Уэнсдей! Я не смогу жить без тебя, ты слышишь? Не проси меня сидеть в стороне, я не смогу!» Уэнсдей замерла. Пальцы, запущенные в шерсть Энид, неконтролируемо сжались. Она ошеломленно, с непривычным ужасом, уставилась в голубые глаза волчицы. «Я… что это было?» — пронеслось в её голове, и она ощутила легкую, тёплую обратную волну паники. «Это я, Уэнсдей! Я не знаю, как это делаю! Это так странно, но… ты меня слышишь?» — голос Энид был полон слёз и невыносимой, всепоглощающей тревоги. Уэнсдей резко отпрянула, глядя на волчицу. Наконец-то что-то, что она не может объяснить логически! Её лицо, всегда каменное, выразило абсолютное изумление, граничащее с мрачным восторгом. — Мой мозг только что стал местом вторжения? — прошептала Уэнсдей, обращаясь не к родителям, а к самому мирозданию. Все в комнате замерли, наблюдая за этим мрачным романтическим откровением. — Это... ментальный резонанс, — пояснила Мортиша, счастливо улыбаясь. — Когда две души становятся одной, они начинают делиться не только чувствами, но и мыслями. Это признак... исключительной, фатальной связи. Гомес, сияя от гордости и лихорадочного восторга, подался вперед, будто готовый затанцевать танго. — Ох, моя дорогая Уэнсдей! Это великолепно! Твоё сознание стало её единственной крепостью, а твоё сердце — Маяком, Луной, которая притягивает её Рок! Отныне вы обе — мишень, Cara mia, но и две части единого, нерушимого союза! Именно поэтому здесь, в нашей крепости, нам будет легче всего защитить вас. Лес усеян ловушками. Пагсли и я, — он торжественно обратился к Энид, — проведём экскурсию. Мортиша и Уэнсдей познакомят тебя с особняком. Ты теперь полноправная Аддамс! Энид ментально ответила: «Только твоя Аддамс», а физически — кивнула, тронута этой фразой сильнее, чем могла выразить. Мортиша улыбнулась дочери: — А пока — завтрак. Тучка, тебе пора подкрепиться. Волчица едва сдержала смешок (который Уэнсдей, разумеется, услышала), но взгляд брюнетки быстро погасил весёлый импульс. Семья направилась в столовую, и впервые за долгое время дом Аддамсов наполнился ощущением… дома. Уэнсдей, привыкшая к строгой дисциплине матери, безропотно доела всё. Мортиша впервые за долгое время обрела в этом неожиданного союзника — оборотня, сидевшего рядом и зорко следившего, чтобы брюнетка не схитрила. Когда тарелка опустела, Уэнсдей отодвинула её и встала. Взглядом позвала волчицу следовать за собой и направилась к лестнице. — Уэнсдей, — позвала из-за стола Мортиша. — Загляни позже в оранжерею. Нам нужно поговорить. — Я выделю время, — ровно отозвалась дочь, не оборачиваясь.

***

Уэнсдей снова снилась Гуди. Она бежала сквозь лес, израненная, голодная, преследуемая факелами и псами. Обрыв, падение, слёзы. И вдруг — шаги, блондинистая незнакомка. Сильные руки подхватили Гуди, вынесли сквозь реку, спасли от смерти. Их взгляды встретились, и сердце Уэнсдей сжалось. Незнакомка была как две капли воды похожа на Энид. Брюнетка вскочила, едва не задохнувшись от ощущения, что это не просто сон. Видение? Воспоминание Гуди? И почему в нём её Энид?..