«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Они молчали, пока не достигли комнаты. За дверью, которая мягко, но решительно закрылась за ними, тишина стала гуще, словно кровь. Только тогда Уэнсдей позволила себе почти незаметно облегчённо выдохнуть, что прозвучало в этом огромном, молчащем доме как объявление о капитуляции. Энид, не торопясь, осматривала пространство. Раньше ей некогда было вглядываться в детали, а теперь каждая черта комнаты словно отражала саму Уэнсдей: чёткие, бескомпромиссные линии мебели, строгая чёрно-белая гамма, антикварные вещи, которые здесь были не мёртвым украшением, а частью живой, древней жизни. Старое поместье дышало историей, и в его стенах чувствовалась сила, замешанная на трауре. Уэнсдей наблюдала за её взглядом, пока глубокие голубые глаза не встретились с её собственными. — Мне нужно в ванную, — наконец сказала она, собирая чёрные, как ночь, вещи. — Хочешь искупаться? Твоя шерсть ещё хранит следы насилия. В тебя стреляли? Она встала напротив волчицы, её тёмные глаза не отрывались от шерсти, в которой всё ещё виднелись более ранние, засохшие бурые пятна, что она заметила ещё до их схватки с охотниками. — Но раны затянулись слишком быстро. И пуль я не вижу. Значит… серебро. Слово прозвучало тяжело, как приговор, написанный на пергаменте. Энид медленно, с болью кивнула. — Те, кто пришёл за тобой в облике волков? — Уэнсдей задала вопрос, словно оттачивая лезвие. Ещё один тяжёлый кивок. Новый взгляд — и в нём ледяная тревога. — Тогда как ты смогла восстановиться так быстро? Серебро не выходит само. Оно въедается в плоть, как ржавчина. Она замолчала на секунду, прищурилась, словно видела не Энид, а анатомическую схему её боли. Пальцы её скользнули чуть ближе к морде зверя. Ответ был немой, но ужасающе очевидный: сквозные ранения. Пули прошли насквозь. Уэнсдей ощутила, как кровь отливает от лица, оставляя его бледным, как мрамор. Значит, стреляли в упор. Она почти видела эту сцену в своей голове: как доверчивая блондинка позволила подойти близко, надеясь на слова, которых не существует, а получила вместо них предательство, оплаченное серебряными пулями. Облегчение оттого, что они не застряли в сердце, тут же сменилось чистой, удушающей яростью. — Ты позволила им подойти, — в голосе не было вопроса, только холодное, болезненное понимание. — Ты пыталась говорить с ними? Довериться? На миг в её глазах мелькнуло нечто странное. Боль. Не за себя, а за эту глупую, сияющую надежду, которая всегда приводила к страданию. Она видела, как в отчаянии и надежде волчица всё равно выбрала шаг навстречу — и получила урок предательства. Тонкие пальцы коснулись бока зверя, и на миг ей показалось, что шерсть ещё хранит отголосок той жгучей боли. — Глупая, — почти шёпотом произнесла Уэнсдей, и голос дрогнул. — Ты даже не представляешь, насколько жесток этот мир. Он не способен на милосердие, только на казни. Она сжала кулак, но не отстранилась. Внутри её клокотала ярость — к охотникам, к их гнусному предательству. Но больше всего — к себе, за то, что позволила приблизиться и ей самой. — Ты позволила приблизиться им… как позволила приблизиться и мне, — почти беззвучно добавила она, и её лицо на миг стало совсем бескровным, как у покойника. — А если я тоже окажусь не лучше? Если рано или поздно предам тебя так же? На мгновение её губы дрогнули в еле заметной гримасе отвращения к собственной слабости. Она ненавидела этот страх, ненавидела слабость, которую давала ей Энид. Но волчица перед ней оставалась неподвижной, словно доверяла ей безоговорочно — и это убивало её самоконтроль сильнее любого серебра. — Единственное утешение в том, что между полнолуниями они остаются обычными людьми, — мрачно произнесла она, восстанавливая контроль. — Я могу убить их. Жестоко. Долго. Если ты этого захочешь. Энид резко замотала головой. — От тебя я иного и не ждала, — сухо заметила Уэнсдей, чуть крепче коснувшись её шерсти. — Отдыхай. Волчица, услышав приказ, напряглась. Она не могла просто сидеть. Мысли, запертые в теле волка, были шумным, сводящим с ума потоком. Ее волчий инстинкт, обострённый опасностью, требовал действия, исследования, движения. «Я должна узнать этот дом. Его запахи. Его тайники. Я должна быть готова защищать тебя», — ментально прозвучал её мотив. Уэнсдей, слышавшая эту тревожную, но преданную мысль, нахмурилась. — Не смей, — приказала она, чётко выговаривая слова. — Здесь безопасно. Твоё место рядом со мной. Я буду тебя защищать. «Твоё место в безопасности. А моё — там, где я могу тебя защитить», — пришёл упрямый, несгибаемый ответ. Уэнсдей поняла, что проиграла. Инстинкт волка был сильнее её желания контролировать. — Ладно, — сказала она вслух, холодно, но с оттенком беспокойства. — Иди. Но не заблудись в лабиринта дома. И не трогай моих ловушек. Они не дружелюбны. Волчица стремительно поднялась. Её глаза на мгновение вспыхнули огромной, молчаливой благодарностью. Уэнсдей, не глядя, направилась в ванную. Энид, освобожденная, скользнула в коридорную тьму, чтобы узнать свой новый дом. --- Тем временем оранжерея Мортиши утопала в полутьме, хотя солнечный свет и пробивался сквозь витражные стёкла, окрашивая воздух в цвета старой, застывшей крови. Запах был густой, тягучий, словно яд: смесь влажной земли, цветов, что расцветают лишь в ночи, и тех, что питаются чужой силой. В этом царстве колючек, ядов и опасной красоты мать чувствовала себя особенно спокойно. Пагсли сидел на низкой скамье, болтая ногами. Он осторожно косился на Венерины мухоловки, тянувшие к нему жадные, зубастые пасти, и делал вид, что не боится. — Сестра изменилась, — тихо сказал он, будто делясь самым мрачным секретом. — Она стала мягче. Иногда даже улыбается. Мортиша медленно опустила ножницы, которыми подрезала черенок редкой орхидеи цвета густой, запекшейся крови. — Любовь, милый, делает нас уязвимыми, — её голос был нежным, но в словах звучала тень фаталистической тревоги. — И вместе с тем — сильнее, чем мы когда-либо были. Ибо страх за любимого — самый чистый источник мощи. Пагсли нахмурился. — Но разве это хорошо? Если она станет мягкой, значит, её будет легче сломать. Мортиша обернулась. Её тёмные глаза блеснули, отражая холодный свет. — Твоя сестра не из тех, кого можно сломать. Её душа соткана из стали, закалённой болью. Но теперь рядом с этой сталью есть свет. И за этот свет она будет сражаться куда яростнее, чем за собственную жизнь. В этом наше благословение и наше проклятие. Пагсли вздохнул, кивнул и замолчал. Мортиша ласково коснулась его щеки кончиками пальцев — лёгкое, призрачное касание. — Запомни, Пагсли, — продолжила она. — Когда любовь приходит в наш дом, стены крепости становятся толще. Но враги тоже чувствуют эту силу. Они придут за ней. А значит — они придут и за Уэнсдей. В этот момент дверь оранжереи распахнулась и в неё вошла волчица, несмело ступая по каменной дорожке, словно боялась нарушить вековую тишину. Она робко оглядывалась, рассматривая причудливые растения — многие из которых выглядели хищнее любого зверя. Пагсли и Мортиша смотрели на неё с мягкой, готической добротой и нежностью. Энид увидела их и опустила голову, будто сделала что-то непоправимо плохое. Но Мортиша тепло посмотрела на неё, и волчица немного расслабилась. — Здравствуй, Энид, — нежный голос Мортиши прорезал тишину, словно лезвие. — Привет, — мягко улыбнулся Пагсли и помахал ей рукой. Энид ступала осторожно, мягкие лапы почти не издавали звука на каменной кладке. Волчьи глаза светились смятением и виной. Она остановилась в нескольких шагах и издала тихое, едва слышное поскуливание. В этом звуке было больше слов, чем в длинной, нудной речи. Мортиша на мгновение прикрыла глаза, словно прислушиваясь к самой душе зверя. Её пальцы скользнули по тёмному лепестку, и она тихо произнесла: — Она винит себя, — сказала Мортиша мягко, словно жрица, толкующая древний язык. — Думает, что её присутствие втянуло нас в их ничтожную войну. Пагсли моргнул, недоверчиво глядя на мать. — Мам, ты что… слышишь, что она говорит? Мортиша скользнула взглядом на сына, и в её глазах зажглась загадочная, всезнающая улыбка. — Матери всегда слышат то, что другие считают тишиной, Mon Cher. Энид подняла голову. Её синие глаза дрогнули, и она издала низкий, чуть хриплый рык, похожий на стон сомнения. Мортиша кивнула, будто всё поняла. — И всё же ты боишься, малышка. Боишься, что не выдержишь этот путь рядом с Уэнсдей, — произнесла она, не отводя взгляда. Пагсли ахнул. — Она… правда это сказала? — Именно это, — ответила Мортиша, гладя волчицу по холке так естественно, словно делала это всегда. — Но вместе со страхом я слышу и другое. Отвагу. Желание защитить. Любовь, что перевешивает все сомнения. Энид вскинула уши и, будто подтверждая, издала короткий, твёрдый вой. Пагсли улыбнулся, чуть растерянно, но искренне: — Знаешь, Энид… моя сестра никогда не улыбалась по-настоящему. А рядом с тобой — улыбается. Даже если тебе кажется, что ты слабая, для неё ты сильнее всех нас. Мортиша одобрительно коснулась плеча сына. — Хорошо сказано, Пагсли. Умей слушать сердцем — и однажды ты тоже поймёшь язык тех, кто говорит не словами. Энид прижалась лбом к ладони Мортиши, и на миг её тревога растворилась в этом странном, но искреннем понимании. Волчица всё также прижималась к ласковым пальцам, будто ища опору, и тихо шагнула ближе. В её глазах светилось смущение, вперемешку с тревогой. «Мне… жаль» — она посмотрела в глаза Мортиши. — «Всё это. То, что происходит. Стая, охотники… Если бы не я, вы бы не оказались в такой опасности.» Мортиша мягко отложила ножницы на стол и подошла к ней ближе. Её фигура, тонкая и строгая, двигалась так, словно она скользила по полу. — Милая девочка, — сказала она с той особенной, спокойной теплотой, от которой исчезало чувство вины. — Это не ты втянула нас в эту бурю. Это Уэнсдей выбрала тебя. А когда моя дочь делает выбор — он становится выбором всей семьи, нашей фатальной неизбежностью. Энид подняла глаза, и в них сверкнула боль. «Но… я же не знаю, выдержу ли это. Быть рядом с ней — значит стоять против всех.» Пагсли, неожиданно серьёзный, встал со скамьи и подошёл ближе, говоря так, будто тоже услышал эти слова волчицы. — Сестра всегда идёт против всех. Но теперь она идёт не одна. Значит, у врагов меньше шансов. Мортиша слегка улыбнулась сыну, а потом коснулась мощного плеча Энид. — Ты подарила моей дочери то, чего не смогли дать мы — свет. Поверь, Энид, однажды ты поймёшь: сделать Уэнсдей своей стаей — не твоя ошибка, а твоя самая великая, мрачная сила. Энид замерла, а потом сдавленно выдохнула, и уголки волчьей морды дрогнули в подобии робкой, болезненной улыбки. — «Спасибо…» — старалась передать она взглядом. — «Я… постараюсь быть достойной её.» Мортиша наклонилась чуть ближе, её голос стал тихим, почти заговорщицким: — В нашем доме никто не обязан быть достойным. Здесь достаточно быть собой. Быть неправильной. Быть изгоем. А остальное… Аддамсы возьмут на себя. И мы будем наслаждаться этой войной. Энид почувствовала, как из груди уходит камень. В этот миг, среди хищных цветов и ядовитых ароматов оранжереи, она впервые ощутила себя частью семьи. Дверь оранжереи снова тихо скрипнула. Сначала показался силуэт — тёмный, вытянутый, как сама ночь, а затем шагнула Уэнсдей. Её чёрное платье чуть касалось каменного пола, в руках — клинок, который она всё ещё не выпускала после недавней схватки. Лезвие было тщательно вычищено, но всё ещё пахло кровью после встречи с охотниками. Она остановилась на пороге и на секунду замерла, разглядывая картину: её мать, склонившаяся над серебристой волчицей, брат, сидящий рядом, и Энид — вся в свете, который, казалось, принадлежал не этому мрачному дому. В груди Уэнсдей что-то кольнуло. Воспоминание о том, как когти рвали её кожу, как кровь стекала по ладони, как Энид встала между ней и смертью. Этот светлый зверь стал её слабостью. Но и её самой нерушимой силой. Мортиша подняла глаза и встретилась взглядом с дочерью. В её лице не было осуждения — лишь лёгкая, почти незаметная улыбка. — Мы говорили с твоей волчицей, милая. Она думает, что втянула тебя в беду. Энид чуть опустила морду, уткнувшись носом в лапы. Уэнсдей нахмурилась. — Глупости. Беда сама находит меня, стоит лишь сделать шаг из дома. Энид здесь ни при чём. Пагсли фыркнул, но в его глазах мелькнула серьёзность, не свойственная мальчику. — Может, и правда ни при чём. Но знаешь, Уэнсдей… ты и сама стала другой. Не такой холодной. Это странно. И… немного страшно. Уэнсдей резко повернула к нему голову. — Страшно? Он пожал плечами. — Когда ты была как лёд, я знал, что тебе ничего не страшно. А теперь… если кто-то заденет Энид, тебе будет больно. А если тебе больно, значит, и я буду это чувствовать. В оранжерее воцарилась тишина, нарушаемая только дыханием Энид и слабым шорохом листьев. Мортиша смотрела на детей — и её улыбка стала глубже, мрачнее, но бесконечно любящей. — Именно так и работает семья, Пагсли. Мы разделяем боль друг друга. И именно поэтому остаёмся несокрушимыми. Уэнсдей шагнула ближе, опустилась рядом с Энид и осторожно коснулась её густой шерсти. — Если я изменилась… — тихо сказала она, почти себе. — Пусть так. Но одно останется прежним: я не отдам то, что моё. Глаза Энид встретились с её взглядом. Там было всё — и благодарность, и преданность, и безмолвное обещание быть рядом до самой могилы. Мортиша снова подняла ножницы и, словно подытоживая разговор, произнесла: — Хорошо, что ты выбрала её, Уэнсдей. И хорошо, что она выбрала тебя. Отныне ты не одна, а это самая великая опасность для наших врагов. И в этот миг даже ядовитые растения, казалось, притихли, склоняясь перед тем, что было сильнее любого яда — перед связью, рождённой в сердце тьмы. — Пагсли, Энид, пойдите в мою комнату, — Уэнсдей легонько коснулась загривка волчицы, давая команду. — Раз уж я здесь, мама хочет со мной поговорить. — Да, конечно, — Пагсли встал со скамьи и мрачно повернулся к Энид. — Пойдём. Посмотрим, что можно окончательно угробить в наследии моей сестры. Волчица фыркнула, посмотрела на брюнетку взглядом «я в деле», в котором читалось мрачное согласие на разрушение, и молча засеменила за мальчиком, оставляя мать и дочь наедине. Уэнсдей не комментировала. Она мгновенно собралась, будто натянула невидимую броню из холода и отчуждённости. — Ты задержалась, Cara Mia, — голос Мортиши был мягок, но в нём звенел закалённый металл. — Я вижу, как много она значит для тебя. Но именно это делает её твоей главной уязвимостью. И — твоей самой нерушимой силой. — Я не собираюсь обсуждать свои эмоции, — отрезала Уэнсдей, сжав челюсти. — Ах, но эмоции всё равно найдут дорогу, — Мортиша едва заметно улыбнулась. — Даже Аддамсы не застрахованы от любви. Мы её приветствуем, как самого верного палача. Уэнсдей ответила не сразу. Несколько секунд она стояла неподвижно, как гранит, словно прислушиваясь не к словам, а к чему-то далёкому, тревожному, что шевелилось за гранью ночи. — Там, снаружи, всё меняется, — сказала она наконец, тихо, но твёрдо. — Стая не забудет. И я уверенна, что нас уже выслеживают. Если то, что я чувствую, правда — скоро придётся выбирать сторону для последней битвы. — Ты думаешь, это её семья, Mon Coeur? — спросила Мортиша, и в её голосе впервые мелькнула тень неподдельной, готической тревоги. — Не знаю, — Уэнсдей подняла взгляд. — Но если окажется, что это они… если её мать, та, что отказалась от крови, действительно встанет против нас… — она сжала пальцы, — я не отступлю. Я её уничтожу. В её голосе не было крика. Только ледяная, абсолютная решимость. Мортиша долго молчала, изучая лицо дочери — ту самую смесь ярости и верности, что всегда была кровью Аддамсов. — Тогда ты делаешь первый шаг в мир, где нет компромиссов. Где кровь льётся за убеждения, — наконец сказала она. — Но если ты выбрала эту дорогу, я пойду за тобой. Всегда. Мы будем стоять за то, что любим. Они стояли друг против друга — две женщины, столь разные, и в то же время пугающе похожие в своей фатальной верности. — Моя девочка, — Мортиша закрыла крышкой баночку с волчьим аконитом и только тогда повернулась. — Ты, наверное, слышала от Фестера о событиях четырехсотлетней давности, связанных с нашим родом и кланом оборотней? Уэнсдей кивнула, чувствуя, как внутри что-то предательски сжалось от предчувствия. — Хорошо. — Мортиша сделала паузу, словно взвешивая каждое слово на весах рока. — Тот оборотень был Альфой. И, моя дорогая, Энид… она его потомок, несущий это древнее проклятие. Именно поэтому в её жилах так ярко горит этот дар. — Понимаю. — Уэнсдей шагнула ближе, глаза её горели нетерпением. — Но что нам это даёт? Есть ли записи, упоминания о том, что случилось с этим Альфой? Остался ли он… — Она. — перебила Мортиша, сжимая в пальцах ножницы так, что металл тихо скрипнул, будто возражая судьбе. Уэнсдей замерла. — Что?.. — Это тоже была женщина. — Мортиша отложила инструмент и положила ладонь на плечо дочери. — Эрика Синклер. Альфа-оборотень, что, как и Энид, обратилась не в полнолуние. Но она смогла вернуться. И помогла ей в этом Гудди Аддамс. Мир пошатнулся. Она вспомнила свой сон, и девушку так похожую на Энид. Или это Энид была похожа на неё, на тень прошлого? Воздух стал вязким, голова закружилась, и Уэнсдей едва удержалась на ногах, схватившись за руку матери. Она чувствовала. Новое видение подступало — но организм был истощён, и новая волна пророческих образов грозила разорвать её изнутри, но так и не вырвалась наружу. Мортиша крепко заключила дочь в объятия, удерживая её, пока буря судьбы проходила. Когда дыхание Уэнсдей выровнялось, она подняла глаза, всё ещё полные недоверия и мрачного восторга. — Но почему… нигде об этом не сказано? — голос её дрогнул от усилия. — В дневнике Гуди — не было никаких упоминаний. Она никогда не говорила мне об этом, хотя знала тогда, что я уже… близка с Энид. Мортиша позволила себе тонкую, знающую улыбку. — Я связалась с родственниками в Румынии. Тётушка Хельга упомянула о книге — ещё одном дневнике Гуди. В нём описано, как она помогла Эрике. И есть важная деталь: Эрика тоже была поздним цветком. Её первое обращение произошло, когда она ринулась защищать того, кто был ей дороже всего. В кровавую луну. — Кого? — спросила Уэнсдей, хотя холодное знание уже пронзило её сердце. — Свою любовь. — Гудди… Аддамс, — прошептала она, и слова повисли в воздухе, как древнее, неотвратимое заклинание. — Да, Miа Carà, — Мортиша с нежностью коснулась её щеки. — Судьба умеет ткать удивительные, мрачные узоры. — Она жестока. — Уэнсдей резко отстранилась, и в её голосе зазвенел металл. — Какая же это судьба, если добрейшее существо вынуждено бороться за жизнь лишь потому, что родилось Альфой, а потом пожертвовало собой ради меня?! — Amor fati, моя милая, — мягко ответила мать. — Прими её. Ведь именно судьба подарила тебе Энид. Или ты предпочла бы никогда её не встретить? Слова резанули, как удар кинжала, и в глазах Уэнсдей блеснула предательская влага. — Ты не понимаешь, мама! — Голос сорвался в хрип, и слёзы, такие катастрофически и такие драгоценные на лице Уэнсдей Аддамс, хлынули свободно. — Если бы не я, Энид не стала бы жертвовать собой! Не пошла бы за мной в ту ночь. Её бы не преследовали охотники. Теперь она всегда в опасности — и всё из-за меня! Она кричала, дрожала, и каждое слово было выдохом испепеляющей боли. — Да если бы я могла… — она стиснула кулаки, — я бы отказалась от этой встречи, лишь бы она жила счастливо и спокойно. Я бы отдала всё — даже свою жизнь — лишь бы она не страдала! Мортиша молчала, позволяя дочери выплеснуть яд боли и вины. Для неё каждая слеза Уэнсдей была доказательством того, что её замкнутый ребёнок наконец позволяет себе чувствовать, а значит, жить. — Моё Грозовое Облако, — тихо сказала она, смахивая капли с её мертвенно-бледных щёк, — я уверена: Энид думает о тебе так же. Она знала, на что шла. И отдала свою человечность, чтобы спасти любовь. Тебя. Эти слова пронзили сердце Уэнсдей. Она вытерла лицо рукавами, стараясь вернуть свою холодную маску. — Где искать дневник? — спросила она, и голос её снова звучал твёрдо, как сталь. — С этим сложнее, — Мортиша нахмурилась. — Полагаю, он остался у Эрики. Гудди доверила его ей, как свою самую мрачную тайну. Так же как и артефакт, что позволил Альфе вернуться. Что это было — мы не знаем. Только библиотеки клана могут хранить следы. Но, боюсь, они не станут делиться. — Интересно, что это был за артефакт, — Уэнсдей подняла глаза, в которых горел мрачный, жадный огонь. Вопрос был риторический. — Никто не знает. Но без него обращение невозможно, — тихо ответила Мортиша. — Значит, дневник и артефакт — были у Эрики,а теперь возможно в клане Синклеров, — подытожила Уэнсдей. Мать кивнула. — И если они существуют, то только стая Синклеров может знать их судьбу. Но… будь осторожна, милая. Они не простят тебе вторжения. — Я поеду в Сан-Франциско, — произнесла Уэнсдей, и голос её был холоден, как клинок. — Если мать Энид откажется говорить, я сама заберу то, что принадлежит нам. Мортиша вздохнула, но не стала спорить. — Пусть Фестер будет рядом. Ты слишком дорога мне, чтобы я позволила тебе ехать одной. Уэнсдей кивнула. — Волки придут, — Мортиша мудрыми глазами посмотрела на дочь. — Если ты ещё и туда явишься, то просто подкрепишь их жажду ещё больше. — Пусть приходят, — сказала она. — Я встречу их. Я жажду их крови. Мортиша внимательно посмотрела на дочь. И в её глазах мелькнуло что-то — гордость, смешанная с тоской. — Ты уже сделала свой выбор, — повторила она. — Осталось лишь понять, во что он тебя превратит. Уэнсдей выдержала её взгляд, не дрогнув. В её голосе звучала холодная, убийственная решимость: — Я не собираюсь меняться. Я буду собой. Но если кто-то решит испытать мою силу — пусть готовится платить цену смертью. Мортиша на миг смягчилась. Она отвернулась, снова касаясь растения. Но голос её прозвучал яснее, чем прежде: — Запомни, моя сладкая печаль: впереди у вас не только любовь. Впереди — война. И у войны есть память. А у Аддамсов — долгая рука. Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, фатальным предзнаменованием.