Обстоятельства непреодолимой силы

Пока снег остается

Скрытым в дымке холодного вечера,

Ветка без листьев…

(с) Т/с "Сёгун". Стихотворение Марико, эп. "Багровое небо"

      Если бы Рин спросили, существуют ли призраки на самом деле, она бы ответила не задумываясь. Она знала наверняка, что существуют, потому что была одним из них.       Нос повело пряной дымной струйкой, и Рин позвала, перекрикивая шумное вечернее шоу на маленьком экранчике в углу кухни:              — Эй, Обито-кун! Идём, еда остывает!              Потянуть за ручку дверцы, выудить две тарелки, выдвинуть ящик и достать новенький черпачок. Разлить ароматную лапшу, выложить подготовленные заранее яйца и обжаренные кусочки свинины. Он пройдет мимо и по-хозяйски коснётся нижней части спины. Или приобнимет и уткнётся в шею, смущая и втягивая запах ещё не мытого после рабочего дня тела. Улыбнуться, отстраниться предельно мягко, продолжая накрывать на стол. Завести нейтральный разговор.              — Как на работе?       Скользнуть по жёлтым блюдцам его очков и уткнуться в тарелку, старательно делая вид, что в с лапшой что-то не так.              — Загрузили по полной ненужными бумажками. Подрядчики заваливают отписками вместо того, чтобы выполнять распоряжения. Но я для того и выбрал эту должность, чтобы навести порядок, верно? – его вопрос звучал, скорее, как восклицание. Восклицание жизнерадостного, ещё не успевшего упасть духом молодого мужчины.              Обито всегда умел сохранить в себе оптимизм. Сколько Рин его помнила, она ни разу не видела его в отчаянии. Всегда в приподнятом настроении, всегда с улыбкой, в детстве казавшейся слегка глуповатой. Теперь эта улыбка и россыпь мелких морщинок в уголках глаз указывали на силу воли и непоколебимое желание помогать хоть кому-нибудь в этом несправедливом мире.              Они жили вместе уже почти три года. Скромное их жилище – небольшой домик на окраине тихой доя-гаи¹ за чертой города – укрывало их от остального мира, а заброшенный дикий пляж по вечерам ласкал уставшие ноги мягким песком и набегами прохладных волн. После всего, что произошло, этот маленький островок тихого и мирного существования казался щедрым подарком судьбы. Одним из тех, о которых обычно говорят: «дарённому коню в зубы не смотрят».              Они жили неплохо. Вместе вели быт, много работали. Иногда занимались сексом, но чаще просто выходили на набережную и сидели до рассвета. Обито оставался лучшим из людей, Рин в это верила всем своим сердцем. Его чуткости и широкой улыбки хватало на двоих, а мягкие ладони приятно грели её сгорбленную спину, когда она валилась от усталости. Приняв однажды эту неспешную тишину провинциальной жизни, она испытала надежду, что жизнь её постепенно наладится. Но, словно тлеющая на ветру сигарета, с течением времени она снова стала всё чаще уходить в себя, вспоминая те несколько недель, когда всё пошло под откос.              Она вставала по утрам раньше мужа и засыпала перед рассветом. Готовила, собирала себе и ему контейнеры с домашней едой, убирала дом. Ездила по магазинам и на работу. Заходила за выпечкой по воскресеньям. Продолжала выполнять опостылевшие ритуалы, не замечая, как худеют руки и проступают рёбра под натянутой кожей. Никто никогда не подумал бы, что эта женщина, вежливая, услужливая и заботливая, — находится в глубокой депрессии, и губы, растянутые в приветливой улыбке, каждую секунду норовят беззвучно скривиться. Она была пустым, прозрачным привидением. Перемещалась по одним и тем же маршрутам изо дня в день. Нохара Рин уже давно умерла. Умерла в тот день, пять лет назад — под единственным мужчиной, которого любила всю свою жизнь.       

***

      5 лет назад

             — Хатаке-сэнсэй, Хатаке-сэнсэй! Вы придёте на наш выпускной?              Гул ломающихся подростковых голосов оторвал молодого мужчину от затягивающего чтива в рыжей обложке, название на которой будто ненароком было полностью скрыто длинными пальцами от любопытных глаз.              Приближался конец марта, полицейские сводки кишели сообщениями об участившихся нападениях маньяков-рецидивистов, а ученики средних школ сдавали последние экзамены и были озабочены лишь тем, где отметить окончание детства и начало новой, взрослой жизни, полной лихих приключений (хотя приключения, как правило, обещали закончиться, так и не начавшись, ещё на выпускном). Уже в апреле они перейдут в старшую школу, и сугробы мелких лепестков цветущей сакуры укроют их надежды на разгул.              Хатаке Какаши, с молодости не терпевший избытка свободного времени, преподавал дзюдо в недавно открытом додзё при отделении полиции. За год, что он натаскивал своих учеников, они успели здорово к нему привязаться. Совсем скоро эти мальчишки разъедутся по городам, чтобы поступить в старшую школу или устроиться на работу в какие-нибудь ресторанчики и мелкие офисы, а счастливые часы тренировок и задушевных разговоров останутся за священными дверями додзё, уже готовящегося принять следующих несмышленышей. Он спрятал книжицу в потайной карман своей полицейской униформы и приветливо улыбнулся ученикам, в ожидании замеревшим в проёме.              — А-а? Нет, Конохамару-кун, — протянул он своим привычным ленивым тоном. – Развлекайтесь-ка вы сами, я и без того за вас порадуюсь. Не дело старикам вроде меня ошиваться в компании мальчишек.              Мягко, но весьма настойчиво он прикрыл дверь прямо перед носом девятиклассника, заглушая гулкое, расстроенное жужжание, и опустился обратно на свое рабочее место, водрузив ноги на стул для посетителей. Кабинет два на два метра, что он делил с вечно отсутствующим напарником, сегодня был полностью в его распоряжении. Кофе. Нужен был кофе.              — Эх, Минато-сэнсэй, когда-то и мы вот так за вами бегали…              Перерыв закончился. До конца рабочего дня нужно ещё было подбить отчёт по закрытым делам и сдать их в архив, а его мысли совершенно не желали собираться в дееспособную кучу. Запах весеннего ветра, колыхавшего занавески на приоткрытом окне, никак не способствовал укоренению рабочего настроя, и Какаши, как капитан полиции, в душе искренне понимал, почему именно в это время года бушующие гормоны маниакальных маргиналов добавляют блюстителям порядка столько сверхурочной работы.              Сегодняшний вечер обещал внести немалую долю хаоса в его будни. Сегодня последним рейсом должен был прилететь его дальний родственник – внучатый ли племянник двоюродной бабушки или сын троюродного брата отца… — разбираться во внезапно вскрывшемся семейном древе было некогда и незачем, а о Годжо Сатору Какаши знал только то, что внезапно всплыло с раздражающе прямолинейным телефонным звонком: что он жил на свете и жил довольно далеко.              Аэропорт Мацуямы гудел, словно улей, у выхода собралась целая толпа встречающих. Полицейская форма сама собой расчистила вокруг себя немалое пространство, и Какаши спокойно ждал, опираясь о стойку и гадая, как ему узнать Годжо среди остальных пассажиров. На часах минуло 20:31, и чётко по расписанию уставшие от долгого перелёта пассажиры стали пробираться по узкому коридору выхода. Вопрос идентификации отпал, когда Какаши с изумлением увидел перед собой… себя. Он даже икнул от неожиданности, настолько похожим на отражение, что он видел каждое утро в зеркале, оказался Годжо. Худая, облачённая в черный костюм фигура возвышалась над остальными прибывшими чуть ли не на голову и уже махала в приветственном жесте, приспуская с глаз черные солнцезащитные очки. Седые взъерошенные волосы пружинили, падая на лицо и пряча одну из немногих черт, что их отличали – непозволительно выделяющиеся, ярко-голубые глаза под пушистыми кисточками белых ресниц.              — Здравствуй, братишка! – радостно воскликнул Годжо, вскидывая руки и по-свойски обнимая родственника так, будто они не впервые встретились, а не виделись всего пару месяцев.              По дороге к парковке Какаши отметил, что девушки застывал, млея и оглядываясь, не в силах оторвать взгляд от них двоих. Пара прохожих даже растерянно почёсывали затылки, позабыв, куда и зачем шли.              — Гляди, как они все обалдели! Будем почаще прогуливаться вдвоём. – Какаши ещё не успел решить, как расценивать толчок Сатору в плечо, а увесистый чемодан уже был погружен в багажник ожидающего такси, тогда как его владелец занимал своё место на заднем сидении.              Дорога к дому Хатаке вела через весь город: леса многоэтажек сменяли низкорослые, с виду заброшенные домики, опрятные улицы проносились мимо окон летящего в ночи автомобиля, сверкая россыпью огней, зазывая поглазеть, пройтись, почувствовать. Проезжая мимо закусочных, Годжо шепнул водителю остановиться и, безо всяких раздумий оставив в нескольких ларьках кругленькую сумму, сел обратно в машину, нагруженный пухлыми пакетами, манившими своими аппетитными ароматами.              — Поехали. Познакомишь меня со своими друзьями.       

***

      Годжо определённо чувствовал себя звездой. Какую несусветную чушь он только не нёс, выбражая павлином, вместо хвоста размахивая своим раздутым самомнением.       — …так вот, думаю, что если бы нужно было выбирать между техниками, оружием и магическими силами, я бы выбрал магию! Скажем, если ты можешь одним движением руки сметать на своём пути целые районы и выкорчёвывать деревья — то каким преимуществом будешь обладать в бою! Ниндзя, размахивающие руками и ногами и рядом не стояли, и никаких нелепых сюрикэнов, то ли они попадут в цель, то ли нет, — он фыркнул и мотнул головой, изображая крайнюю степень презрения. — А лучшее моё изобретение – это бесконечное замедление предметов при сближении с телом. Это была бы мощнейшая защита, поскольку никто и ничто не могло бы меня коснуться.              — А вне поля боя? Разве это не помешало бы тогда тебе с кем-то сблизиться? — Рин так увлеклась его теориями, что не заметила, как влезла в почти односторонний монолог. Годжо снисходительно наклонился в её сторону.              — Милая Рин, не имеешь ли ты в виду то, о чём не упоминают в приличном обществе? – он деланно прикрыл рот ладонью и многозначительно изогнул брови. Рин почувствовала, как краснеют кончики её ушей. – Конечно же, это бы и здесь сыграло мне на руку. Как говорится, умение везде найдет применение. – Длинные пальцы играючи прокрутили хаси. Он стал говорить вкрадчиво, выделяя каждое слово, словно факир, что заманивает змею в корзинку гипнотическими переливами флейты. – Только представь: контролируя эту способность, я мог бы бесконечно долго приближать и отталкивать любое тело, прикладывая минимум усилий. Конечно, моей выносливости и сейчас хватит на троих, но ты подумай, насколько чувственным и интенсивным мог бы быть с…              — Ребята, как насчёт пива? – невольно заглушая последнее слово крикнул из кухни хозяин дома.              «Как же ты вовремя со своим гостеприимством, Какаши,» — подумала Рин, стараясь незаметно приложить похолодевшие руки к пылающим щекам.              Довольно хмыкнув, Годжо окинул её взглядом и зашагал прочь, чтобы принести пиво и закуски.               Рин на ватных ногах подошла к окну и приоткрыла створку, впуская в комнату весеннюю прохладу. Казалось, её лицо не переставало гореть с того момента, как она зашла в дом Какаши и увидела их вместе с Годжо. Словно близнецы, что росли порознь, они были одновременно и похожи, и разительно отличались друг от друга. Они показались ей двумя прекрасными исполинскими статуями, которыми она изредка ходила любоваться в музей. Платиновая седина взъерошенных волос так и просила прикоснуться, пригладить, пропустить между пальцами мягкие, лоснящиеся пряди. Зачем, ну, скажите, зачем мужчинам достаются такие волосы, когда большинство женщин безрезультатно страдают, пытаясь сохранить хотя бы подобие шелковистой шевелюры? Обрамлённая этой светлой копной кожа, ничем не оттеняемая, словно светилась изнутри. Наверное, если бы не маска, вечно натянутая на нос Какаши, и круглые черные очки Сатору, эти двое искрились бы в лучах яркого солнца.              Долгое, уже очень долгое время Рин не ловила себя на непристойных мыслях о Какаши. Она давным-давно смирилась со статусом подруги, никогда не предпринимала ни малейшей попытки флиртовать с ним, не позволяла себе лишних прикосновений, взглядов, жестов – и сгорала всякий раз, оставаясь наедине с собой, когда ничей любопытный взгляд не мог увидеть, как она лезет на стены своей квартиры от его подчёркнуто дружеского тепла.              И сейчас, под решительным, обжигающим, недвусмысленным взглядом ледяных глаз его точной копии, в которых наглядно читалась демонстрация всех слов о технике бесконечности, она теряла контроль над собой, с каждой минутой расплываясь, распаляясь, замечая, как все мысли замещает одно вполне конкретное плотское желание.              — Не нравится мне этот тип, — пробормотал Обито, вжимаясь в диванную подушку и угрюмо глядя в телефон.              Он больше всех присутствующих был обеспокоен приездом новоиспечённого «братишки» своего старого друга. Будучи альбиносом, он стремительно терял остроту зрения, и, тем не менее, от него не могло укрыться, что равновесие в их узком кругу, добытое тяжким трудом, начало трещать по швам с появлением этого самодовольного кретина. Предчувствие скорого кризиса не отпускало его с первых мгновений встречи, и, чтобы унять своё негодование, он старался срастись с диваном и не лезть в эту чересчур пафосную полемику.              — Перестань, Обито, не будь такой занозой. Может, он не так уж и плох.              — Ты всегда слишком добра к людям, даже если они этого не достойны.              — Так-так, о чём это вы тут шепчетесь? – В комнату влетел поднос, заставленный тёмными стеклянными бутылками и кружками, а вслед за ним появилась любопытная голова Годжо, весь вечер изрекавшая прописные истины одну за другой. – Иногда мне кажется, между небом и землёй я один достойный! – Сатору многозначительно замолчал, словно ждал ответного восхищения, но не удержался и прыснул, заметив косые взгляды. Он отхлебнул пиво прямо из бутылки и плюхнулся на диван. – Ха-ха-ха, ну, что вы, ребята, это же шутка! Хотя в каждой шутке есть доля правды, не так ли? Он говорил что-то ещё. О чём-то рассуждали Обито и Какаши, то скрещивая, то вытягивая перед собой уставшие ноги. Рин не слышала их голоса. Было уже давно за полночь, звёзды мигали издалека, с трудом пробиваясь сквозь завесу ярких городских огней. В такое время думается иначе, чем при свете дня. Она наблюдала за тем, как шевелились губы на бледном лице, как они растягивались, усмехаясь, и тут же поджимались. Она знала, что у Какаши внешние уголки глаз были усеяны мелкими морщинками, знала, что на щеках под тканью маски скрывались эти озорные свидетельства искренних улыбок. Лицо Сатору было лишено таких отметин. Словно слепленное из воска, оно лишь фальшивило. Рин сказала бы, не задумываясь, что этот человек — эгоист. Имея возможность не горбатиться на ненавистной работе, он мог позволить себе любое развлечение, любую прихоть и любой фетиш. Он возносился над другими людьми в собственных глазах, отчего внутри него совершенно безобразно раздулось непомерное эго. И каждое произнесённое пренебрежительным тоном слово, каждый развязный жест указывал на это. Она вернулась в реальность, когда, словно в подтверждение её мыслей, Годжо вдруг встал, прошёлся по комнате и, любовно пригладив пиджак, сказал:              — Я вижу себя в зеркале и знаю, что это лицо и тело привлекает людей. Одни хотят подражать, другие надавать по морде, ну, а третьи – переспать. И я предпочитаю последних.               Сатору красноречиво подмигнул Рин, которая даже не заметила, как заворожённо уставилась на него. Она тут же заморгала и безуспешно попыталась сделать вид, что чрезвычайно заинтересована содержимым своей кружки.              — А тебе никогда не хотелось приносить пользу обществу или служить какой-то цели? – спросил Обито, пребывая в святом недоумении от услышанного, чем искренне рассмешил Годжо.       — Друг мой, разве ты ещё не понял? — он пропел сквозь смех, расплёскивая неожиданно ницшевские интонации. — Сколько бы ты не пытался изменить людей или помочь кому-то, в масштабах человечества – этого ничтожно мало. Спасти можно лишь того, кто сам хочет спастись.              В комнате повисла густая тишина. Никто не знал, как реагировать на такое заявление. И пока никому не показалось ничего лишнего, Сатору выдал, хлопнув в ладоши:               — Так что, мои дорогие высоконравственные друзья, я убеждён, что пока жизнь не кончена, можно делать всё, что вздумается! Не в этом ли эгоизме её смысл?              Он беззаботно рассмеялся, отсалютовал им бутылкой, допил остатки пива и вышел из комнаты, оставив всех в некоем подобии транса. Сегодняшний вечер был таким странным и сумбурным. Какаши, который почти не участвовал в беседе с самого приезда, посмотрел на часы и напомнил друзьям, что уже поздно, и через несколько часов всем им придётся несладко на работе. Те согласились и охотно ретировались.              Когда Годжо вернулся, гостиная была уже пуста, а на подлокотнике дивана его ждало чистое постельное бельё. Он погасил свет. Подошёл к открытому окну и распахнул его настежь, шумно втягивая пропитанный запахом трав воздух. Ночь тихо шептала свои старые колыбельные, и Сатору, словно подхватив одну из них, стал едва слышно напевать себе под нос, прислонившись виском к холодному стеклу:              — Twinkle, twinkle little star       How i wander what you are…²                                                        ¹ Местные трущобы.       ² Колыбельная песенка «Сияй, сияй, маленькая звёздочка…». Да, отсылаю к сцене после титров: «Магическая битва» сезон 1 эпизод 20.