Божество в клетке

***

— Прости, Какурэ-сан, погулять сегодня не получится, отец сказал, чтобы я пошла с ним на какое-то мероприятие :'( Это сообщение, полученное этим утром от Фуюми, особенно сильно расстроило Акудзи — и по нескольким причинам. Первая, вам наверняка ясна — их встречи держали его душу на плаву, и лишиться их было для него словно размывание клея. Но какова же вторая причина? Она более особенная — причина во всём этом грязном, отвратительном сообществе героев, в которое втягивали его бедную Фуюми. Он сам помнил, как ходил на мафиозные мероприятия, как его тошнило от них, как он желал просто раствориться, пока находился там. И вот теперь то же самое испытывает сама Фуюми. Для него это непозволительно — непозволительно мучить божество. Ведь для него эти встречи не были ничем большим, чем пыткой. — В таком случае, давай встретимся хотя бы на 10 минут перед твоим выездом? — таково было следующее сообщение от Какурэ, и ответом на него стало сообщение от самой Фуюми: — Да, конечно! Буду ждать тебя у своего дома (^_-) Да, 10 минут было крайне мало, чтобы провести хоть немного времени вместе, но для него главным было не провести с ней время — нет, он хотел отвлечь её от того мероприятия. Хотел отвлечь от мучений. А её присутствие... он может имитировать. Имитировать тем самым препаратом. --- И вот Какурэ появился на пороге поместья Тодороки. Особое место — место, которое он любил и презирал одновременно. Любил за неё; презирал за всё, что с ней связано. Странные, противоречивые чувства, спутавшиеся в его душе в тугой, нераспутываемый клубок. На пороге появилась Фуюми. С первого взгляда его внимание привлёк её наряд — на ней было тёмно-бордовое платье до щиколоток. Рукава его были из полупрозрачного шёлка и расширялись книзу; шея была целомудренно закрыта; на талии и юбке лепились аккуратные рюши. Платье было одновременно элегантным и строгим — именно это он и ценил в самой сущности Фуюми-сэмпай. Она ведь никогда не опустится до вульгарного разврата, никогда не предаст своё достоинство. Но ещё одна деталь приковала его взгляд — механические часы на цепочке в руке Фуюми. С первого взгляда он успел заметить, как они особым образом светились в лунном свете, ведь были они полностью сделаны изо льда. Выглядели они невероятно — хрустальная грёза, тикающая как настоящий хронометр. — Добрый вечер, Какурэ-сан! — с лёгкой, звонкой радостью произнесла Фуюми, подбегая к нему. В целом, бегать в таком платье считалось странным в «приличном обществе». Но Фуюми не стеснялась быть собой рядом с Какурэ. Не нужно было строить из себя спокойную леди; не нужно было подчиняться условностям. Рядом с ним она могла быть просто собой. — Добрый... Юми-сэмпай, что это за часы..? — с неподдельным интересом спросил Какурэ, наклонившись, чтобы рассмотреть тикающий ледяной механизм. Фуюми слегка усмехнулась его реакции — ей, казалось, нравилось, что перед ней вновь тот самый любопытный мальчишка. — Представляешь, я сегодня их сама сделала! Нам на математике рассказывали об устройстве часов, и я решила представить все части механизма в голове... и вот получилось их воспроизвести! Правда, с первой попытки не вышло... — с лёгким смущением ответила Фуюми, сложив руки на талии и наблюдая за его восхищённым взглядом. — Если хочешь, как-нибудь и тебе такие сделаю. Правда, они быстро таят... — Ничего страшного... я был бы очень рад, — с тёплой, но отстранённой улыбкой произнёс Какурэ, поднимая взгляд к её лицу. Фуюми замечала, что Какурэ стал улыбаться чаще, и ей отчаянно хотелось верить, что это признак выздоровления. Но что-то щемило в груди; что-то тихо кричало о лжи. — В любом случае... Какурэ-сан, я хотела рассказать тебе кое-что по секрету. Обещаешь, что никому не скажешь? — с внезапной серьёзностью спросила Фуюми, сложив руки на груди. Он внутренне напрягся. Он чувствовал, будто знает, о чём речь; будто уже предвидел этот разговор. Но всё же он кивнул, и в этот момент Фуюми довольно близко приникла к его уху, её дыхание коснулось кожи как лёгкий морозец. — Отец говорил, что какая-то организация что-то задумала... Подробностей не знаю, но вроде как пока велели молчать, чтобы не сеять панику. Но я просто хочу, чтобы ты был осторожнее, — тихо, с искренней тревогой, прошептала она. Ах, если бы она знала, что говорит с истинным виновником этого беспокойства! Но тот лишь показательно кивнул, выдавив из себя: — Буду осторожен... ты тоже... Теперь Какурэ знал точно — полиция не была так уж слепа. Они понимали, что мафия Цукумо не зря оборвала связи. Они догадывались о готовящейся буре; они чуяли приближающуюся грозу. Но они хранили тайну, не давая ей просочиться в общество. Не давая посеять панику. —Правильно делают, — промелькнуло у него в голове, прежде чем раздался отвратительно громкий голос, разрезавший вечернюю тишину. — Фуюми, ты где там?! Голос героя номер два. Фуюми вздрогнула, словно пойманная на месте преступления, кивнула Какурэ на прощание и, обняв его, побежала к дому. Какурэ лишь легонько помахал ей вслед. Так же нежно, как махал Алхимик в тот вечер; тем же самым прощальным жестом. Фуюми будто споткнулась о собственное удивление, увидев это. Её шаг замедлился, а взгляд на миг застыл. Нет. Этого не может быть. Иначе почему они так разительно отличаются? Да и Какурэ ведь беспричудный... не так ли? --- Вот и наш дорогой Алхимик дома. Впервые за долгие годы он запирает дверь изнутри — он уже даже не помнил, когда в последний раз пользовался этим замком. Он работал уже с трудом. В комнате было совсем темно — лишь небольшая настольная лампа горела на тумбочке возле двухспальной кровати. На тумбочке же лежало всё необходимое на подносе — чистый новый шприц, небольшая ампула с серебристым веществом, перчатки, ватка, антисептик. А также та самая кукла. Этот вечер он будет вынужден провести без Юми-сэмпай. Но он будет её чувствовать. Будет чувствовать её присутствие. И вот тело упало на кровать. Он лежал на кровати, могучий, испещрённый шрамами и живыми воспоминаниями в виде синяков под глазами. Его чёрные, вьющиеся волосы растрепались по подушке, создавая резкий контраст с мертвенной бледностью кожи. Но не это было самым ярким пятном в полумраке. В его объятиях, прижатая к голой мускулистой груди, лежала кукла из пряжи. Её стеклянные голубые глаза бездумно смотрели в потолок. В его руке, такой же сильной и изуродованной, сверкал шприц, наполненный жидкостью, отливающей жидким серебром. Ярко-красные глаза, словно раскалённые угли в тени орбит, без колебаний смотрели на иглу. В них не было страха, лишь глубокая, всепоглощающая тоска. Он глубоко вдохнул, чувствуя холод стекла о кожу, и плавно нажал на поршень. Сначала ничего. Лишь тихий выдох, запотевший в прохладном воздухе. А потом… холод. Не обжигающий, не разрушительный, а нежный, ласковый, словно прикосновение любимой. Он начал с места укола — тонкий, хрустальный иней пополз по его коже, как паутинка морозных узоров по зимнему стеклу. Он распространялся всё дальше, покрывая его мощные бицепсы, грудь, живот, превращая тело в живую, дышащую статую изо льда. Под тонкой ледяной плёнкой кожа мерцала синеватым светом, словно лунный камень. И в этот миг отчаяние отступило. Его мышцы лица, искажённые усталостью и болью, расслабились. Алое пламя в его глазах потухло, уступив место тихому, почти блаженному сиянию. Он прижал прядильную куклу крепче, и иней перекинулся и на неё, покрыв пряжу серебристым налётом. Он закрыл глаза. Холод обволакивал его, как объятия. Он не просто чувствовал его кожей — он чувствовал его внутри. Этот химический призрак, этот фантом, сотворённый его гением и горем, был ею. Её холод, её тихое дыхание, её яркое присутствие. В мире боли, силы и горя он нашёл свой единственный, извращённый покой — в имитации той, кого не было рядом. И в этом облике он больше не принимал ролей — не был учёным Акудзи, не был лидером Цукумо-сама, не был карателем Алхимиком, не был другом Какурэ. Это было совершенно иное чувство, совсем иная шкура, не сравнимая ни с одной другой маской, что была натянута на его опечаленное лицо когда-либо. Да, он давно упал на самое дно — и вряд ли сможет выбраться из него. Ведь самый прекрасный наркотик уже тек в его венах, и он не подходил ни к кому, кроме него самого. И именно он дал ему тот свет, которого он был лишён со времён смерти Рейко. --- Настало тяжёлое утро. И вот вновь пришлось надевать самую нелюбимую его маску — маску лидера. Да, она была неприятнее всех для него. Он любил науку, как учёный Акудзи; он любил Фуюми-сэмпай, как друг Какурэ; он чувствовал предвкушающий восторг от будущих чисток, как каратель Алхимик. Но вот как лидеру Цукумо-сама ему нечего было любить — это была лишь вынужденная мера, необходимая для сохранения других своих шкур, которые ему нравились. Пока он ходил по коридору их базы, он вдруг заметил подбегающего к нему Коеду Кёнке, который держал в руках чёрную небольшую коробку в традиционно японском стиле. По её размерам он уже мог догадаться, что в ней находится, так что тут же остановился, с интересом глядя на неё — наверное, его заказ по изготовлению индивидуального оружия уже был выполнен. — Ах, здравствуйте! Меня попросили передать вам! Надеюсь, заказ соответствует всем параметрам, — заявил он, легонько поклонившись и держа коробку двумя руками. Акудзи, кивнув, взял её и тихо сказал: — Это не обязательно... — голос звучал приглушённо, пока грубые большие руки Акудзи открывали верхнюю крышку. Внутри не было бархата, не было сияния. Лежало оружие. Это не был меч или пистолет. Это был симбиоз кожи, металла и хирургической стали, воплощение технологичного насилия. Пять кожаных напальчников, отлитых по слепку идеальной кисти, были выполнены из углеродного волокна, имитирующего текстуру кожи. Каждый палец был охвачен тонкими, почти невесомыми ремешками, которые с математической точностью сходились на тыльной стороне ладони и запястье, образуя сложную паутину гарантий надёжности. Это была система, а не просто перчатка. Но главное — это вооружение. На большой, безымянный палец и мизинец были надеты когти. Не звериные, а скорее скальпели, откованные из тёмного, матового металла. Они были изогнуты по идеальной траектории для разрыва плоти и синтетических волокон, их кромки были так тонки, что, казалось, режут взгляд. Иглы на указательном и среднем пальцах были иным орудием. Две полые иглы из прозрачного, как стекло, полимера, в которых лишь отсвечивали холодные огни ламп. Они не предназначались для удара. От их оснований тянулись тонкие, почти невидимые капилляры, заключённые в защитные оплётки. Эти трубки вели к двум цилиндрическим капсулам, закреплённым на отдельных ремешках, плотно обхватывающих запястье. Капсулы были сделаны из прозрачного акрила, сквозь который была видна пустота. И в этой пустоте заключалась вся суть. Пока они были пусты, коробка оставалась просто коробкой, а оружие — сложным, пугающим, но инертным артефактом. Оно ждало. Ждало своего наполнения — будь то нейротоксин или экзотический катализатор, способный превратить эти иглы в инструмент доставки абсолютной смерти. В этой стерильной тишине пустые капсулы молчали громче любого предупреждения. Они были обетом грядущей ликвидации, обещанием, что следующее открытие этой чёрной коробки будет ознаменовано не тишиной, а последним выдохом цели. --- 7 июля. Понедельник. Прошла неделя с дня рождения Нацуо. Отличный день для начала. Начала новой эпохе для этого общества, что слепо к грехам героев и боли их жертв. И теперь же постигнет кара надменного героя, что видит себя выше других, видит себя имеющим право поднимать руку на того, кто слабее, и при этом сохранять в обществе лик ангела, что защитит любого, лишь позови. Но вот сможет ли он защитить себя от кары? Едва ли. Этот вечер удивительно спокоен — на улице уже осталось не так много людей, большинство из них было по барам или уже сидело по домам. Хорошо. Ведь на улице не будет такой сильной паники. Голова Алхимика поднялась к ярко сияющей луне, которая была особенно большой в этот день, создавая словно божественное сияние. Легонько поднялась его большая рука — чёрные перчатки были на его руках, но теперь поверх них было особое оружие — иглы сияли на тех самых кожаных напальчниках, когти также светились, словно когти хищника. Тонкие каналы шли к двум капсулам, скрытых под манжетой рубашки — в капсулах была ярко-синяя жидкость, что называлась Шифую, и также была красноватая жидкость — препарат, останавливающий сокращение мышц. На второй руке были уже другие препараты — ими были лекарства для него самого. Только Алхимик знал, что внутри его оружия — только он знал, какая рука лечит, а какая калечит. Шаги его были тяжёлыми, пока он шёл прямиком к своей цели — герою в кислотно-зелёном костюме. Герой смотрел по сторонам, будто бы внутренне чувствуя себя всесильным, способным арестовать кого угодно. Герой в кислотно-зелёном костюме, чей позывной был «Икона Кислоты», заметил приближающуюся фигуру краем глаза. Он повернулся, и на его лице под маской появилась привычная, снисходительная ухмылка. Высокий, широкоплечий мужчина в белой маске, с руками, заведёнными за спину, не выглядел угрозой. Он выглядел как фанат. —Опять? — пронеслось в голове героя. — Ну конечно. Кто же ещё может подойти ко мне в такой позе? Ждёт одобрения. Ждёт автографа. —Ну давай же, подходи, — думал он, следя за медленным, неспешным приближением незнакомца. Полюбуйся на настоящего героя. Запомни этот момент. Алхимик остановился в двух шагах. Его лицо было скрыто белой маской, лишь чёрные волосы были освещены лунным светом. Он всё так же держал руки за спиной. —Ну что, проси уже, — внутренне торопил его «Икона Кислоты». — Не тяни. Скажи что-нибудь вроде "Вы мой кумир!" или "Можно с вами сфоткаться?" Но мужчина молчал. Эта тишина длилась дольше, чем было комфортно. Воздух вокруг словно сгустился. — Ладно, ладно, — мысленно вздохнул он, решая проявить великодушие. — Сам подойду. Надо же осчастливить фаната. Он сделал шаг вперёд, его ухмылка стала шире. — Привет, парень! Хочешь автограф? — его голос был громким и уверенным, привыкшим перекрывать уличный шум. — Только побыстрее, у меня сегодня важное дежурство. Планирую кое-кого арестовать. Он уже потянулся к карману на бедре, где у него лежал специальный, сияющий маркер для автографов. В этот миг Алхимик медленно, с театральной чинностью, вывел из-за спины правую руку. Не левую, с лекарствами, а правую. Ту самую, что калечит. «Икона Кислоты» замер, его рука с маркером застыла в воздухе. Он смотрел не на лицо незнакомца, а на его руку. На те самые стальные когти и иглы, что отливали холодным блеском в лунном свете. Они не были похожи на сувенир или часть костюма. В них была смертельная, функциональная грация. Мысль об автографе с треском разлетелась, уступая место первобытному, животному чувству опасности. —Это... не фанат. И прежде чем мозг героя успел обработать эту информацию и отдать команду телу, Алхимик совершил одно стремительное, отточенное движение. Не размах, не удар, а лёгкий, почти невесомый взмах. Острие одной из игл едва коснулось открытого участка кожи на шее «Иконы Кислоты». Укол был так же быстр и безболезнен, как укус комара. «Икона Кислоты» дёрнулся, больше от неожиданности, чем от боли. — Что за...?! — начал он, но голос его прервался. Осознание опасности пришло к «Иконе Кислоты» с опозданием, но с адреналиновой ясностью. Ледяной укол в шею был не просто атакой — это было объявление войны его сути. —Сейчас, сволочь... Сейчас я тебе устрою! Мысль, пронизанная яростью и паникой, слилась воедино с рефлексом. Его руки, ещё слушавшиеся его, рванулись вперёд. Ладони, излучавшие едкое сияние, выплеснули сгустки жидкой энергии. Ярко-зелёная, шипящая субстанция вырвалась наружу, не с целью убить, а с целью захватить. Стенки кислотного барьера взметнулись от асфальта, смыкаясь над головой Алхимика с тихим свистом, создавая идеальную, непроницаемую клетку. «Икона Кислоты» уже представил, как его мучитель задохнётся парами или растворится в собственной ловушке. На его губах даже успела родиться торжествующая усмешка. И в этот миг яд сделал своё дело. «Икона Кислоты» почувствовал это как щелчок в основании черепа — и молчание. Будто бы внутри мозга нечто просто взорвалось, преодолев все лимиты. Он попытался сглотнуть, но не смог. Он попытался сделать шаг, но его ноги стали ватными. А потом... тишина сменилась гулом. Но это был не прежний, подконтрольный гул. Это был хаос. Сначала это была просто влага. Капли едкой, кислотной слизи выступили на его лбу, словно ядовитый пот. Он почувствовал лёгкое, обманчиво приятное тепло, а затем — адскую жгучую боль. Шипение плоти под маской заставило его закатить глаза от ужаса. Он попытался вскрикнуть, но его горло было парализовано, и вместо звука из него вырвался лишь беззвучный, пузырящийся выдох. Вот какой — предсмертный хрип, что заставляет съёжиться от отчаянья и ужаса. Затем его кожа начала пузыриться и течь. Кислотно-зелёный костюм, символ его силы, начал дымиться и растворяться, но не под внешним воздействием, а изнутри. Из-под ткани сочилась, вытекала его собственная сущность. Жидкость струилась по его рукам, капала с кончиков пальцев, прожигая в асфальте чёрные, дымящиеся кратеры. Постепенно кислота прижигала его собственную кожу, отчего кислота сливалась в единый поток с его собственной отвратительной кровью, вытекающей на асфальт. Медленно, медленно вытекает внешняя оболочка, и скоро настанет время для внутренней, когда его внутренние органы будут сожжены и перемолоты его собственной силой. Это было похоже на то, как если бы его тело превратилось в решето, из которого выливалась его собственная мощь, выворачивая его наизнанку. Вот стали видны его нежно-розовые мышцы, которые безостановочно дёргались в безумном ритме в попытке хоть как-то сохранить себе жизнь, но уже было поздно. Он рухнул на колени, его тело сотрясали беззвучные конвульсии. Дым поднимался от него густыми клубами, пахнущими палёной плотью и химической горечью. Его тело уже не напоминало человеческое — скорее было похоже на перемолотый фарш с какими-то остатками человеческих черт — теперь его облик полностью совпадал с его гнилой душой. Он видел, как его руки, те самые, что только что создавали барьеры и лучи, теперь расплывались, как воск, обнажая почерневшие кости. Его зрение помутнело, когда едкая влага вытекла из его слёзных каналов, прожигая глазницы. Он больше не мог ни кричать, ни что-либо сказать. Он больше не герой — он обычная груда бесполезного мяса. Клетка вокруг Алхимика, лишённая контроля, с шипением осела и испарилась, оставив после себя лишь дымящийся ореол на земле. Теперь его маска смотрелась по-особенному в лунном свете — словно палач стоял перед головой, отрубленной от тела преступника. Но под маской в самом деле была самая яркая улыбка, которую только можно представить — улыбка того, кто так долго ждал этого возмездия. Казалось, что у него вот-вот разорвётся рот, пока он смотрел на растворяющегося в своей силе героя. Эта сцена была для него воплощением абсолютной красоты — для него было удовольствием даже смотреть на то, как подобные грешники страдают, но наносить эти страдания своими руками оказалось ещё более завораживающим. Без какого-либо беспокойства или тревоги мужчина подошёл к телу и резким движением выхватил остатки плаща, которые не успели раствориться — это его трофей, который он подарит тому, кому он необходим. Последнее, что увидел «Икона Кислоты», прежде чем тьма поглотила его, — это собственная рука, отделяющаяся от запястья и падающая на асфальт с тихим, чавкающим звуком, чтобы раствориться в луже его же собственного тела. Уже в последние минуты от тела практически ничего не осталось — на асфальте лежала лишь лужа рвотной зелёной жидкости, ярко-красной крови, остатки бывших человеческих тканей и костей, что кипели в оставшейся кислоте. Не геройская смерть в бою. Не падение, защищая невинных. А тихий, ужасающий распад изнутри. Кара гордыни, воплощённая в самой мучительной форме. — Gudomlig... — это слово, произнесённое на шведском, было единственным, что он мог произнести. На улице настала абсолютная тишина. Будто бы никто не смог действительно осознать, что произошло. Зрелище не было постижимым для вида. Люди вокруг не могли позвать на помощь, стоя в оцепенении от вида мяса, что раньше было, как они думали, человеком. Безмолвную тишину прервал звук рвоты одной из девушек из толпы, буквально упавшей на асфальт от вида этого надругательства над телом. И Алхимик повернул свой взгляд на всех людей в округе, на их бледные лица. Теперь их лица совпадали с ярко-белым оттенком его маски. И лишь на его маске была улыбка, такая яркая и лучезарная, но теперь выглядевшая абсолютно бездушно и аморально. И вот главная кульминация его выступления — его корпус повернулся к камерам наблюдения в этом районе. Его рука двинулась к ним — не чтобы разбить. Чтобы помахать. Чтобы показать, что он видит их — видит их гнилые души, что не позволили женщине написать заявление за многолетние издевательства. Вот же конец выступления. Вновь из кармана был вытащен фиолетовый флакон, и с лёгким восторгом и театральной аккуратностью порошок был высыпан на опороченную землю лишь для того, чтобы дать палачу уйти с представления. Знал бы наш Алхимик, что некто получит картину представления и заинтересуется сущностью нашего палача. --- Вязкая, почти осязаемая тишина его святилища нарушалась лишь мерным, механическим шипением аппарата, впившегося в его лицо стальными щупальцами-трубами. Он сидел в своём троне, слегка покачивая головой, и это крошечное движение заставляло трубки похрустывать и шевелиться, словно живые паразиты, чья единственная функция — выкачивать из него остатки жизни, чтобы он мог сделать очередной проклятый вдох. Его тело, давно превращённое в потрёпанную руину, изуродованное в той роковой битве с Абсолютным Символом Мира, было живым памятником его поражению и его одержимости. Боже, как давно ему уже не показывали ничего по-настоящему интересного. Ничего, во что можно было бы впиться когтями своей воли, высосать всю суть, всю кровь, чтобы напиться ею и обрести силы для своих истинных целей. Его лицо было пустым полотном, лишённым глаз, волос, носа — лишь оскал рта да призрачные очертания глазниц и сломанной переносицы, по которым, словно по треснувшей маске, можно было угадать эмоции. И сейчас на этом жутком лике читалось абсолютное, неподдельное восхищение — восхищение садовника, увидевшего, как чей-то цветок был растоптан и превращён в перемолотый фарш с даже большим мастерством, чем это когда-то сделали с ним самим. Он был одним из первых, кто получил эту запись. Было бы наивно полагать, что у Князя Тьмы не окажется в полиции нескольких служак, готовых за бутылку дорогого виски подкинуть наводки на особо интересные кусочки театрального действа. — Ах, давно я не видел чего-то столь... вдохновляющего... — его голос, сладкий и тягучий, как патока, заполнил пустоту зала. Эта манера речи, отточенная годами, была его орудием, крючком для притягивания душ. — Гараки, припоминаешь этого юношу? Я, кажется, знаю в лицо всех сколько-нибудь значительных злодеев этой страны, и мне чудится, что мы его уже видели. Его верный компаньон, доктор, не отрывался от экрана. Его взгляд, лишённый всякой морали, с чисто научной жадностью изучал каждую секунду агонии героя, пытаясь разложить на составляющие формулу того чудесного, ужасающего вещества. — Ах, вспомнил! — воскликнул Все за Одного, и в его голосе прозвенела нота ностальгической радости. — Такие же чёрные волосы, и та самая татуировка просвечивает из-под рукавов... Малыш Акудзи~. Помню, как общался с Ранмару — глупец, конечно, но твёрд, как гранит. А этот мальчишка тогда лишь со своими растениями возился. Видимо, внук решил превзойти деда. Похвально. Очень похвально. Он замолк, вновь запустив запись. Кадр замер на моменте, где Алхимик, завершив свою работу, поворачивается к камере. Театральность Князя Тьмы, обычно скрываемая под маской холодной власти, теперь проявлялась в полной мере, ведь он был наедине с единственным существом, понимавшим его замыслы — с тем, кто, он был уверен, найдёт общий язык с этим таинственным Алхимиком. — Но вот... — протянул он, и в его безглазом взоре словно бы вспыхнул огонёк. — Нам нужно узнать об этом юном даровании и об его... прекрасном зелье... побольше. Намного, намного побольше. И в этой тишине, нарушаемой лишь шипением аппарата, уже витало предвкушение новой, увлекательной игры. И вскоре все точно узнают, к чему приведёт этот особый, ядовитый интерес. --- И снова мы возвращаемся к Алхимику! Ведь он отправился на базу далеко не первым делом — нет, нет, он не мог не уделить время тому, кто наконец-то снимет оковы насилия с этого дня. Раздался лёгкий стук в дверь, прежде чем она открылась. За ней стояла худенькая бледная женщина; она выглядела достаточно молодо, ей было всего 37 лет. С первого взгляда она казалась вполне обычной, но лишь опытный глаз, знакомый с проблемой домашнего насилия, мог заметить закрытую одежду, явно предназначенную не для согревания, а для сокрытия следов. Женщина ощутила явственный едкий запах крови и кислоты, исходивший от мужчины, отчего её чуть не вырвало — она поднесла руки ко рту. И в этот момент её глаза опустились вниз — и тут она увидела практически наполовину сгоревший в кислоте плащ её мужа. В тот же миг она испытала страх, которого никогда ещё не ощущала, даже выживая с таким мужем, как «Икона Кислоты». Это был практически животный ужас перед смертью, что будто бы пришла и за ней. Но в следующее мгновение плащ был поднят его рукой и всунут в дрожащие руки женщины. — Не волнуйтесь. Он мёртв, — коротко произнёс Алхимик абсолютно спокойным и мелодичным тоном, будто сообщал хорошую новость. Но ей она явно не понравилась — она хоть и порой надеялась, что он получит травму, после которой не сможет над ней властвовать, но смерти ему не желала. Противоречивые чувства тут же нахлынули на женщину так сильно, что она уже не следила за жестами — её руки поднялись так, что обнажили лёгкие следы от кислоты. Он, очевидно, никогда не бил её слишком сильно, чтобы не оставлять постоянных следов. Алхимик взглянул на неё — внутри возникло особенное чувство. Он едва ли мог его описать. Будто бы он шёл правильным путём. В этот момент он развернулся, чтобы выйти из дома, и тут же услышал тихое... — Спасибо...