From Which All That Was

Каким-то образом сегодня вечером они оба снова оказываются в постели Хиггса. Кстати, когда Сэм в последний раз пользовался своей кроватью? Не то чтобы Хиггс возражал. Он немного протрезвел, но сейчас ему не хочется думать о последствиях всего произошедшего. Сэм так близко к нему, и физический контакт разгоняет пустоту внутри. Они больше не целуются; никто не бросает другого в постель, как в дерьмовом любовном романе. Они просто обнимают друг друга, пока Хиггс засыпает. Его сон какой-то бессвязный. Он стоит на вершине своего старого убежища за пределами Озёрного узла, глядя туда, где должны быть видны руины Среднего узла, но он ничего не может увидеть. Как будто кто-то взял гигантскую простыню и ею накрыл всю площадь. Это кажется странным и неправильным, поэтому Хиггс спрыгивает с крыши и направляется к руинам. Когда он приближается, начинается дождь, но Твари не появляются. Досадно, потому что он мог бы использовать эту возможность, чтобы отрезать связь Тварей с этой стороной и поглотить хиральную энергию. Это далеко не так эффективно, как создавать Тварей самому, но теперь уже не время думать о подобном. Он движется вперёд, и даже когда оказывается совсем рядом с торговым центром — точнее там, где должны быть руины торгового центра, он видит всю картину размыто, будто сквозь пелену, — он вообще не чувствует никаких Тварей. Это заставляет его сильно понервничать. Они всё ещё здесь; они должны быть здесь. Он должен был знать об этом, учитывая, что они находятся здесь из-за него, в первую очередь. Конечно, бомбу доставила Фрэй, но, в конце концов, это всё дело рук Хиггса. Это его преступления, его душа, запятнанная кровью. Он низко пригибается, продвигается медленно и неуклюже, прикрывая рот левой рукой. По-прежнему не видно никаких Тварей, нет даже того покалывания в пальцах, которое он испытывал, когда был моложе. Когда он мог только чувствовать их, задолго до того, как однажды он смог их увидеть. Он приходит на поляну, где когда-то стоял настоящий город, и видит женщину, стоящую под дождём, совершенно не скрытую одеждой, будто темпоральный дождь на неё не влияет. Это просто смешно, потому что темпоральный дождь разрушает всё, на что попадает. Женщина поворачивается. Фрэджайл. Она выглядит старой, как и на всех фотографиях Сэма, — Ты ублюдок, Хиггс, — говорит она, а затем уходит. Он внезапно, без предупреждения, оказывается совсем в другом месте. На горячем источнике, вне убежища человека, который называл себя кинорежиссёром. Хиггс бывал здесь раньше, бездельничая в те редкие моменты, когда ему удавалось немного очистить разум. Он, не задумываясь, раздевается, его обычная одежда заменяется на ту, которую он носил целую жизнь назад. Его кожа всё ещё покрыта шрамами; травмы, которые он получил, когда был совсем маленьким, и некоторые из них более свежие. Тело Хиггса усеяно отпечатками ладоней, которые не сильно отличаются от отпечатков Сэма. Но те обвились вокруг него, вокруг рук и ног, задней части шеи и плеч. Как будто Твари цеплялись за его тело, чтобы привлечь внимание. Требовали, чтобы их видели. У него изуродованное, мерзкое тело. Он думает о Сэме, о том, как он прячет свой шрам от большей части мира. Шрам, который ему подарила сама ангел смерти. Он по-прежнему умудряется выглядеть лучше, чем Хиггс. Вот почему Хиггс прячет своё лицо. Это уродство всегда выдаёт людям, что у него на уме. Особенно когда он хочет, чтобы они держались от него подальше. Он опускается в горячий источник, но ничего не чувствует. Ни тепла, ни сырости. Не чувствуется даже знакомый запах серы. Просто... ничего. — Ты всегда хотел быть кем-то, — говорит он в пустоту, — Теперь ты никто. Внезапно Сэм оказывается рядом с ним в горячем источнике. Совершенно голый, если не считать связки кулонов. Хиггс вздрагивает, готовясь сбежать из источника, даже если для этого придётся показать Сэму всё. Но затем правая рука Сэма ложится на его щеку, и Хиггс видит татуировку на ней лишь на мгновение, прежде чем Сэм целует его. В этом поцелуе нет неистовой страсти их первого. Этот поцелуй нежный. Когда Хиггс отстраняется, он резко просыпается. По его лицу текут слёзы, и он недовольно смотрит на свою перепачканную чёрными разводами подушку. Острая, пульсирующая боль в голове возвращает его к реальности. Чёрт, он слишком много выпил прошлой ночью. Мысленно проклиная тот факт, что его бессмертие — это совсем не то же самое, что и бессмертие в художественной литературе, он встаёт, убедившись, что пижама полностью прикрывает его. Был бы он бессмертным весельчаком, у него не было бы сильных головных болей от чрезмерного употребления алкоголя, и его не оставляли бы мысли о том, что было бы ужасно умереть с больной печенью. — Доброе, — говорит Сэм из кухни. Он оглядывает Хиггса, ясно видит слёзы на его лице, но ничего не говорит, — Хочешь кофе? Хиггс задаётся вопросом, заговорит ли Сэм о поцелуе, или они притворятся, что всего этого никогда не было. Он мог бы вести себя так, будто был слишком пьян и не может вспомнить события прошлой ночи. И Сэм позволил бы ему выйти сухим из воды, — Конечно, — говорит он. Некоторое время они сидят на диване, Хиггс закидывает ноги на подушку, стараясь слиться с окружением, спрятаться, уменьшиться, хотя он совсем немного крупнее Сэма. Сейчас он не слаб и не дрожит, но всё равно прижимает кружку обеими руками к груди. — Я хотел поблагодарить тебя, — начинает Сэм, уставившись на свою пустую кружку, а не на Хиггса, — за то, что выслушал меня прошлой ночью. Я... никому об этом раньше не рассказывал. — Никому? — спрашивает Хиггс, не глядя на Сэма. — Никому. Он готовится к предстоящему отказу, к «поцелуй был ошибкой» от Сэма, но тот больше ничего не говорит. Похоже, что он единственный, кто притворяется, что вообще ничего не произошло. Хиггс сокращает расстояние между ними и кладёт голову Сэму на плечо. Он так сильно нуждается в этом прямо сейчас, что не представляет, что случилось бы, если бы Сэм оттолкнул его, если бы Сэм отверг его. Но Сэм этого не делает. Не делает. Вместо этого он прижимается головой к его и ничего не говорит. Они так близко, что Хиггс вообще не ощущает скребущей пустоты в груди. — Насчёт прошлой ночи, — начинает Хиггс, — Кое о чём... другом. Сэм не отвечает, но и не отстраняется от Хиггса, только вытягивает шею, чтобы посмотреть на собеседника. — Я... Я не… Я хочу. Ну, то есть, я... — он никогда раньше даже не пытался сделать чего-то подобного. Никогда в своей жизни. Был единственный раз, когда у него может и получилось бы, но он сам уничтожил все шансы ещё до начала. Сэм терпеливо наблюдает за ним, ничего не говорит. — Мы с тобой, — неуверенно заканчивает Хиггс. Слишком расплывчато, но он, честно говоря, не знает, как сказать о том, что он чувствует. Ему просто нужен Сэм. Разве этого не достаточно? — Ты имеешь ввиду… вместе? — Я хочу быть с тобой, — Хиггс дотрагивается одной рукой до ужасного места на груди, которое постоянно чешется, пытаясь понять, почему сейчас он не чувствует подобного дискомфорта. Сэм отвечает не сразу, — Думаю, мы уже были вместе некоторое время, — бормочет он. Он не может говорить о том же, о чём говорит Хиггс. Это жалит, как отказ. Хиггс открывает рот, чтобы что-то сказать, что угодно, но не может вымолвить ни слова. И тут Сэм снова смотрит на него, нахмурив брови, с тем же нечитаемым выражением лица, — Честно сказать… — начинает он, а затем касается Хиггса правой рукой, как он делал в том сне, — Просто друзья обычно не делят постель, как мы. И определённо не целуются на диване. — Ох, — говорит Хиггс. Внезапно ситуация кажется слишком нереальной. Сэм придвигается ближе к нему, чётко и очевидно выражая своё намерение. Они целуются, нежно и сладко, затем отстраняются друг от друга лишь на небольшое расстояние. — Думаю, нам не стоит торопиться, — тихо говорит Сэм, — У меня ни с кем не было после Люси. — У меня никогда ни с кем не было, — признаётся Хиггс, — С Фрэджайл, возможно, и было, но сейчас я ни хрена не могу с этим поделать, верно? Сэм переплетает их пальцы, и Хиггс настолько потрясён тем, насколько правильно это ощущается, что не может вспомнить, что собирался сказать, — Тогда тем более не стоит торопиться, — бормочет Сэм. — Мысль о сексе вызывает у меня отвращение, — выпаливает Хиггс. Сэм нервно смеётся. Это не смех отвращения. Хиггс надеется на это, — Слышал, в наши дни это довольно распространённое явление, — говорит он, — Так было с тех пор, как произошёл Выход Смерти, — Сэм больше ничего не говорит, и Хиггс тоже молчит. Всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. И всё, чего Хиггс хочет сейчас больше всего — верить, что это реально.