Актив по имени Блэк: Пробуждение

Гермиона стояла на трибуне, но не видела ничего вокруг. Рёв толпы, панические крики — всё это слилось в один монотонный, давящий гул, который до сих пор звенел у неё в ушах. Этот день всё никак не заканчивался. Дурацкий турнир, который с самого начала казался ей плохой затеей. Вторжение из другого мира, превратившее школьное соревнование в поле боя. Леденящая душу безнадёжность, когда Альтаир отказался им помогать. И, наконец, предательство Дамблдора, такое будничное и циничное, что от него до сих пор тошнило. Но сейчас, в этой гулкой тишине, наступившей после бури, Гермиона злилась не на него. Она злилась на себя. Волна горячего, удушливого стыда поднималась изнутри, обжигая щёки. Как она могла? Как она, Гермиона Грейнджер, которая всегда так гордилась своим умом и своей справедливостью, могла быть такой слепой? Она снова и снова прокручивала в голове тот момент, когда она, не разобравшись, не зная ничего, посмела сравнить его, Альтаира, с Дамблдором. Сказала, что они одинаковые. Она обвинила в предательстве того, кто предательство на дух не переносил, потому что его собственная душа была испещрена шрамами от него. В памяти всплыл его ответ. Та лёгкая, почти ленивая улыбка и спокойные, убийственно-вежливые слова: «Вам виднее, мисс Грейнджер». Тогда это прозвучало как высокомерие. Теперь же, когда она знала правду — о клятве, о том, что он умер бы, даже не успев ничего сделать, если бы вмешался, — эти слова звучали как жестокая, безжалостная издёвка над её невежеством. Он был в своём праве. Как бы неприятно ей ни было это признавать, он был абсолютно прав. Он вырос в этом мире интриг и безжалостных правил, он выживал в Цитадели с детства. А она обвиняла его просто так, поддавшись своим гриффиндорским, чёрно-белым эмоциям. Это было всё равно, что обвинять слепого за то, что он не может сказать ей цвет её глаз. Несправедливо. И для неё, для той, кто поставил себе почти невыполнимую цель помочь Альтаиру быть «человечнее», — это было непростительно. А когда она попыталась извиниться после, он просто отмахнулся. Это было обидно. «Мисс Грейнджер, сейчас не время. У вас есть задача, которую надо решить. К тому же, вы не первая и не последняя, кто не очень положительно ко мне относится. Это ваше право». Не первая и не последняя… это её право… Он даже не обвинил её. Он просто привык. И от этого осознания становилось ещё хуже. Гермионе было бы намного легче, если бы он накричал, оскорбил, унизил её в ответ. Но он просто принял её несправедливость как данность, как очередной шум, который ему приходится терпеть. А после был этот помидор. Как Дафна догадалась? Насколько же лучше она его понимает? И ведь не просто догадалась. Она заранее начала его выращивать. Неважно зачем. «Ледяная Королева Слизерина». Бездушная, расчётливая стерва сама, своими руками, выращивала помидоры, чтобы сделать приятное Альтаиру. Гермиона уже подозревала, что за ледяной маской Гринграсс скрываются настоящие чувства, и этот поступок был ещё одним тому доказательством. А она сама, что она сделала для него, кроме того что постоянно пыталась читать ему нравоучения? Она несла ему правила и законы, пыталась втиснуть его, существо из другого мира, в свои узкие, правильные рамки. А Дафна... Дафна просто принесла ему помидор. Она вспомнила его улыбку. Ту, что появилась на его лице, когда Дафна сказала, что вырастила этот помидор специально для него. Это было так приятно видеть, как его холодное, непроницаемое лицо на мгновение расцвело, стало тёплым, почти человеческим. И оттого было ещё больнее осознавать, что эту улыбку вызвала не она. Просто потому, что она об этом даже не подумала. Она поняла, что её методы не работают. Она хотела помочь ему стать «человечнее», но её действия лишь отдаляли его, заставляя прятаться за стеной сарказма. Это нужно было исправлять. То, что произошло дальше, не укладывалось ни в какие рамки реальности. Это был фарс. Чудовищный, абсурдный, невозможный фарс. Гермиона стояла на трибуне, её ногти впивались в ладони, и смотрела, как Альтаир принимает плату за спасение их мира. Один помидор. И четыре сломанных, грязных кната. В её голове до сих пор звенели слова Гарри, произнесённые с ледяной, выученной горечью: «Жизнь любого из Цитадели стоит ломаного кната. Даже твоя собственная». Гермиона тогда не сдержалась, по её щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Так низко ценить собственную жизнь… Это было неестественно. Неправильно. Она невольно коснулась броши Блэков на своей мантии. Если его жизнь стоит так дёшево, то какова цена её собственной? Что на самом деле стоит та защита, которую он ей дал? А после Альтаир начал свой бой. Когда столб лавы обрушился на него, она закричала, её голос потонул в общем вопле ужаса. Она была уверена, что это конец. Но он просто вышел из огня, не обращая внимания на ужасные ожоги на своём теле, и его слова, брошенные Сурту, заставили её похолодеть сильнее, чем любой страх: «Мне уже не шесть лет, чтоб меня это останавливало». Шесть. Лет. Его бросали в лаву в шесть лет. В тот момент, когда он угрожал Дамболдору, она поняла, что он это пережил. Но в шесть лет? Что же у него было за детство? А сейчас этот поток расплавленного камня был для него… тёплым душем. Он даже не дрогнул. После началась бойня. По-другому Гермиона это назвать не могла. Это было неправильно. Чудовищно. Тысячи жизней, стёртые за несколько секунд дождём из света. Но как по-другому можно было решить эту проблему? Она не знала. Наверное, Альтаир мог бы найти другой способ. Но обвинять его в том, что он их спас, было бы верхом лицемерия. И от этого осознания собственной беспомощности ей становилось только хуже. Когда он начал сражаться с Суртом, Гермиона была в ужасе. Она поняла, что смотрит не на дуэль двух магов. Это была битва мифических существ, сошедших со страниц самых тёмных легенд. Альтаир оказался одним из Всадников Апокалипсиса. Забвение. Конечно, он будет жестоким, это его суть. И против него был другой — Опустошение, Сурт, который уничтожал высшие миры. Она вспомнила, как Альтаир не хотел сражаться. Любой на его месте бы не хотел. А она ещё обижалась на него за это. Во время боя она еле сдерживала себя, её ногти до крови впивались в ладони. А потом, когда барьер спал, и она увидела последствия, она ужаснулась. Рана на груди Альтаира была чудовищной, наглядной ценой, которую он заплатил. Но он держался. Он победил. И это было облегчением. Она слышала рассказ Сурта. Это было ужасно. Но ещё больше её поразила реакция Альтаира. Нерешительность. Он не хотел убивать его. Конечно, не хотел. Она помнила, как он радовался Сурту, его беззвучное «спасибо, дядя». И вот сейчас он должен был его убить. И он колебался. Последствия отказа ужаснули её. Клятва. Он останется пустой оболочкой, если не сделает этого. И в этот момент её накрыло. Казалось бы, надо радоваться. Вот оно! Вот доказательство! Тот самый проблеск «человечности», который она так отчаянно искала. Он не бездушный монстр. Он способен на привязанность, на сострадание, на… на милосердие. И эта самая человечность превратит его в бездушную оболочку. Ирония была такой горькой, такой жестокой, что из её горла вырвался рваный, беззвучный всхлип. Она предпочла бы никогда не убеждаться в этом, чем осознать это такой ценой. Она отчаянно хотела, чтобы он был человеком. И вот, он был им. И он был обречён. Она уже не могла сдерживать слёзы, которые теперь текли свободно, обжигая холодные щёки. Она вцепилась в холодную серебряную брошь на груди, словно этот маленький кусочек металла мог её заземлить, не дать её разуму раствориться в этом безумии. Она смотрела, как Альтаир, запертый в клетке из контрактов и чести, колеблется, выбирая между участью страшнее смерти для себя и жизнью друга. И когда он, наконец, что-то решил, убрав мечи, она с отчаянной, иррациональной надеждой подумала, что он нашёл выход. Он появился перед ними из ниоткуда и рухнул на колени, показывая ту цену, которую заплатил за их жизни. Гермиона бросилась к нему, не думая, подчиняясь одному лишь инстинкту — помочь, защитить. Но он остановил её и Дафну одним резким, властным жестом. Ему было больно, она видела это по тому, как напряглись мышцы на его шее, как сжались челюсти. Рана была ужасной, но он терпел. Терпел ради чего-то. Когда он, не обращая внимания на их испуганные взгляды, наложил на себя Аматерасу, она просто стояла в шоке. Чёрное, противоестественное пламя, которое не горело, а пожирало, расползлось по его ране, и Гермиона почувствовала, как её собственная магия инстинктивно сжалась от этого зрелища. А потом он поработил Юстину. Гермиона уже не знала, что думать. Её мир, и так трещавший по швам, рушился с каждой секундой. Это было неправильно. Чудовищно. Она уже открыла рот, чтобы высказать ему всё, чтобы воззвать к его совести, к остаткам человечности, которые, как она отчаянно хотела верить, в нём ещё были. Но её остановил ледяной взгляд Гринграсс. Это не был взгляд соперницы. В нём не было ни злости, ни ревности. Лишь холодное, острое, как лезвие, предупреждение: «Не сейчас, идиотка. Не мешай ему работать». Гермиона осеклась. И её праведный гнев наткнулся на стену ледяного, унизительного осознания. Она снова ошиблась. Она снова повела себя, как наивная, эмоциональная гриффиндорка. А Дафна… Дафна думала. Анализировала. И в этот момент Гермиона с отвращением поняла, что Дафна защищает Альтаира от неё. От её бесполезных, неуместных нравоучений. Всё в этом было неправильно. Дафна думает о нём, а не она. И самое неправильное — Дафне приходится защищать его от Гермионы. Это было слишком, чтобы принять. А потом Альтаир пытал и сломал Юстину. Гермиона не одобряла этого. Она должна была высказать ему. Но имела ли она на это право? После её несправедливых обвинений, после её слепоты… воспримет ли он это как помощь или как очередное нападение? Она промолчала, и это молчание жгло её изнутри, как яд. Когда Альтаир выделил молодую авроршу, Гермиона молчала, но ей было обидно. Мало ему женщин вокруг? Мысль была мелкой, недостойной, но она была. И то, как Альтаир, видимо, почувствовав их с Дафной эмоции, устало объяснил, что это его кузина, было отрезвляюще. Он сейчас пытался спасти дорогого ему человека, а она думает не пойми о чём. Но все мысли вылетели из головы, когда сломленная Юстина предложила ему себя. И Гермиона, к своему собственному ужасу, на одно короткое, отвратительное мгновение подумала: «Мало пытали». Ей тут же стало стыдно. Стыдно и страшно от самой себя. Когда Альтаир начал свой ритуал, Гермиона не знала, как реагировать. Это было впечатляюще. Она узнавала базовую структуру ритуала из редчайших книг, но то, что он делал, было за гранью. Он сплетал контуры из двух противоположных школ одновременно, без всякого нейтрализующего агента. Это было невозможно. Но когда в центре кругов появились шесть фигур, сотканных из света и тьмы, Гермиона поняла сразу, кто это. Она узнала четверых. «Что же задумал Альтаир?» — пронеслось у неё в голове. Гермиона, затаив дыхание, всмотрелась в мерцающий экран, который всё ещё висел над полем боя. Она чувствовала, как по воздуху разливается плотная, почти осязаемая магия ритуала, который начал Альтаир. Это было впечатляюще, но её внимание было приковано к другому. В центре ритуальных кругов, словно соткавшись из самого света и тьмы, материализовались шесть фигур. Четверых она узнала с леденящим душу трепетом — те самые сущности, что явились на ритуал Йоля. Фигура мужчины, состоящая из чистого, слепящего света, заговорила, и её голос был не просто звуком, а ощущением. Он был похож на треск ломающегося кристалла, острый и холодный, словно сам воздух вокруг них на мгновение превратился в идеально огранённый алмаз. — Зачем ты призвал нас, Альтаир? Гермионе тоже было интересно. Альтаир же, как она заметила, был откровенно раздражён. — Эфир, тебя я не призывал, — ответил он, и в его голосе не было и тени почтения. — Ты сам припёрся. Я просил явиться только Хроноса, Наставницу и Аркану. Незнакомая фигура мужчины из серой, клубящейся энергии заговорила, и Гермиона тут же узнала этот голос. Она слышала его однажды, когда он вызвал Альтаира, и провела тогда несколько ужасных часов, боясь, что того «спишут». Голос был похож на сдвиг тектонических плит; он не просто звучал — он давил, заставляя вибрировать сами кости, наполняя пространство ощущением бесконечного, неумолимого времени. — Ал, «попросить прийти» и «силой вырвать один из потоков сознания и протащить через миры» — это разные вещи. Фигура женщины, сотканная из чистой, переливающейся голубой магии, сказала, и её голос был полной противоположностью — тихий, мелодичный, от него воздух, казалось, начал тихо гудеть, наполняясь чистой, необузданной силой. — А меня вежливо попросили. Призыв был довольно мягким. Гермиона догадалась, что это, скорее всего, Аркана, Древняя Магии. Альтаир лишь пожал плечами. — Аркана довольно легко соглашается обычно, а тебя, Хронос, приходится долго уговаривать. Хронос хмыкнул. — Так зачем ты призвал нас? Прежде чем Альтаир успел ответить, воздух между Древними и Альтаиром с Суртом замерцал. Гермиона почувствовала, как по трибунам прошла странная, неестественная волна. Её собственная тревога, страх, любопытство — всё это на мгновение сгладилось, уступив место абсолютному, безмятежному спокойствию. Уверенности в том, что всё происходящее — правильно. Что всё идёт так, как и должно. Этот диссонанс между её настоящими чувствами и этой навязанной извне гармонией был настолько чужеродным, что у неё по спине пробежал холодок. Из мягкого золотистого света соткалась фигура лепрекона. Он был не похож на тех, кого она видела на Чемпионате мира. Этот был крупнее, одет в безупречный зелёный фрак, а его лицо было важным и напыщенным. Он окинул взглядом всех вокруг, демонстративно проигнорировав Альтаира и Сурта, и низко поклонился Древним, обращаясь к Эфиру. — Моя госпожа, великая Мойра, прислала меня сюда, так как почувствовала, что великие собрались здесь. Из-за некоторых обстоятельств, — он неприязненно покосился на Альтаира, — она не может присутствовать лично и поэтому просит прощения. Но я располагаю всеми полномочиями, чтобы говорить от её имени. Гермиона заметила, как Юстина, до этого сидевшая тихо, встрепенулась. В её глазах на долю секунды вспыхнула торжествующая надежда. Но её взгляд тут же метнулся к Альтаиру, и надежда сменилась чистым, животным ужасом. По телу Альтаира снова начали проходить всполохи оранжевого огня. Гермиона с такого расстояния во второй раз за день почувствовала его ярость. Это была не просто злость. Это была тихая, холодная, концентрированная ненависть, которая, казалось, вот-вот взорвётся и испепелит всё вокруг. В руке Альтаира из сгустившейся тени материализовался пистолет. Гермиона даже не успела удивиться этому диссонансу — грубому, почти маггловскому оружию в руках мага его уровня. Грянул оглушительный выстрел. Но в тот самый момент, когда он нажал на курок, земля под ним едва заметно просела. Не провалилась — просто на долю секунды утратила свою твёрдость, сбив его прицел. Пуля, которая должна была попасть точно в цель, прошла мимо, не оставив на лепреконе и царапины. Это была не случайность. Гермиона почувствовала это — короткую, тошнотворную рябь в самой ткани реальности. Сама магия… сама удача… была против него. Лепрекон даже не дёрнулся. Сурт же, гневно глядя на него, прорычал: — Бесполезно, пацан. Это трикстер. Его Судьба защищает ещё сильнее, чем обычных игроков. — Я знаю, — сквозь зубы прошипел Альтаир. — Но попробовать стоило. Трикстер презрительно, с высокомерием существа, знающего о своей неуязвимости, посмотрел на Альтаира. — Истерика закончилась, маг Цитадели? Альтаир оскалился. — Ещё только началась, лепрекон. Мойра совсем охуела? Посылать сюда кого-то? Она знает, что я не потерплю даже намёк на её магию рядом с собой, а всё равно прислала тебя. — Как ты смеешь, человек, так говорить о нашей госпоже?! — возмутился трикстер. Гермиона заметила, что остальные Древние с отстранённым, почти научным интересом наблюдают за этой сценой. — Ты уже труп, — почти прорычал Альтаир. — Набор ингредиентов, который сам ко мне явился. Любой, кто связан с Мойрой, рядом со мной умрёт. Трикстер расхохотался. — И что ты мне сделаешь? Удача мне благоволит, сама Судьба защищает меня. Так предначертано. Нам не может навредить ни один смертный. Даже сил Всадника недостаточно. Мы неуязвимы. Гермиона видела, как Альтаир глубоко вздохнул. Оранжевое пламя ярости, до этого лизавшее края его фигуры, не просто погасло — оно втянулось обратно внутрь, сменившись абсолютным, хищным спокойствием. Жар сменился холодом, который был гораздо страшнее. — Для меня — да, — сказал он. — Но из твоего сердца получится отличная эссенция удачи. Он достал из кармана тот самый флакон, который показывал Юстине. Трикстер, увидев его, побледнел, его высокомерие мгновенно испарилось, сменившись ужасом и омерзением. Альтаир тем временем открыл флакон и залпом выпил его содержимое. Гермиона с трудом подавила рвотный позыв, прижав руку ко рту. Она не знала, каково это на вкус, но сама мысль… выпить концентрированную суть другого существа, его удачу, его душу… это было отвратительно. Альтаир постоял секунду, а затем сплюнул на землю. — Ну и мерзкая у вас магия. — За что? — в ужасе прошептал трикстер. — Что тебе сделали лепреконы? Ты всё равно не сможешь убить меня! И ты просто ради этого использовал сердце одного из моих братьев?! Поделом тебе последняя операция госпожи! Ты будешь обязан убить своего наставника или умереть сам! Я с удовольствием передам госпоже воспоминания о твоей смерти или отчаянии на твоём лице! Альтаир усмехнулся. — Всё-таки это она. А вы связаны с Мойрой. Мне этого достаточно. За это и умрёшь. После чего он поднёс к губам свой большой палец и с хрустом надкусил его до крови. Гермиона устало вздохнула. «Опять он себя калечит». Альтаир хлопнул окровавленной рукой по своей собственной тени и что-то прошептал. Тень на выжженной земле перестала быть просто тенью. Она затрепетала, пошла волнами, а затем её чернота стала абсолютной, бездонной, словно в земле открылся колодец в саму Пустоту. Из этой дыры в реальности, разрывая ткань мира, начал подниматься силуэт. Это была не просто тень. Это была дыра в форме человека, место, где искажался свет, а звуки глохли. Взгляд на неё вызывал лёгкое, тошнотворное головокружение, словно смотришь в бездну. Древние, до этого наблюдавшие за сценой с божественным спокойствием, резко отшатнулись. Сурт отпрыгнул назад, его огромный меч со скрежетом материализовался в руках, готовый к бою. Трикстер побледнел от ужаса и попытался взлететь, но какая-то невидимая магия, исходящая от Альтаира, пригвоздила его к месту. Альтаир же улыбнулся. — Как же мне повезло. — Альтаир, это переходит все границы! — голос Эфира был полон ярости. — Призыв теней запрещён именно из-за таких случаев! Ты призвал Люцида! — Заткнись, Эфир! — прорычал Альтаир. — Если ты обосрал свою светлую задницу, то передай Мойре, чтоб не смела больше присылать сюда своих шавок, тогда и мне не придётся их призывать! Магией школы Теней я не владею, но они — единственные, кто могут справиться с этими тварями, срущими золотом! Гермиона побледнела. Дафна, Юстина, Дамблдор, Гарри — все смотрели на бесформенную дыру в реальности с одинаковым ужасом. Альтаир призвал Люцида? Непредсказуемое существо, которое может как поделиться знаниями, так и уничтожить мир? Он с ума сошёл? Альтаир повернулся к Люциду. — Разберись с этим существом, — он указал на трикстера. — С оплатой разберёмся потом. — Хорошо, — прошелестел Люцид, и его голос был похож на шёпот миллионов голосов одновременно. В следующее мгновение собственная тень трикстера на земле ожила. Она вытянулась, стала объёмной, превратившись в цепкие когти из застывшей тьмы, и схватила своего хозяина за ноги. Люцид медленно, беззвучно подплыл к пытающемуся вырваться лепрекону, который теперь был полностью беззащитен, и с сухим, будничным хрустом свернул ему шею. Тело трикстера безвольно рухнуло на землю. — А говорил, что неуязвим, — довольно улыбнулся Альтаир. Гермиона не знала, как к этому относиться. За что Альтаир так ненавидит Мойру, что готов убивать без разбору любого, кто с ней связан? Что она ему сделала? Хотя, видимо, это вторжение было её рук дело, если верить трикстеру. И, к своему удивлению, она заметила, что ей совершенно не жаль лепрекона. Но как Альтаир собирается разбираться с Люцидом? Люцид тем временем подплыл к Альтаиру. — Что ты хочешь взамен? — спросил Альтаир. — Ты интересный человек, — прошелестел Люцид. — Я хочу твои знания. Альтаир напрягся. — Какие именно? Люцид, казалось, задумался. — Хочу знать, почему ты меня не боишься. Альтаир рассмеялся. — Ты забавный. Держи. От его руки к Люциду перетекла тонкая, дрожащая струйка серебряной нити. Люцид впитал её, и его бесформенный силуэт на мгновение стал более чётким, словно полученная информация придала ему больше реальности. — Ты интересный… человек, — прошелестел он. — Я буду ждать, когда ты умрёшь и твоё эхо попадёт к нам. Я само помогу ему эволюционировать. Гермиона ничего не понимала. Но она видела, как от Древних повеяло концентрированной магией, а Сурт снова напрягся. Альтаир же рассмеялся сильнее. — Ты мне нравишься. В тебе больше мужских или женских эхо? — Почти все женские, — ответил Люцид. — Тогда, — Альтаир протянул ему свой окровавленный палец, — ты будешь Марой. — НЕТ! НЕ СМЕЙ! — закричал Эфир и ринулся к Альтаиру. Но силуэты двух женщин, сотканных из тьмы, мгновенно преградили ему путь. Гермиона помнила — это были Хель и Никта. Люцид же подплыл, и там, где должна была быть его голова, бездонная пустота на мгновение поглотила конец пальца Альтаира. — Теперь я — Мара, — прошелестел голос. — Я, возможно, призову тебя ещё, — сказал Альтаир. — Я буду ждать. С этими словами Мара растворилась, втянувшись обратно в тень Альтаира. Гермиона не понимала, что только что произошло. Альтаир каким-то образом договорился с тем, с кем невозможно договорится, и убил того, кого невозможно убить. «Вполне логичное продолжение сегодняшнего дня», — с кривой усмешкой подумала она. *** Дафна стояла, и её мир, такой понятный, структурированный и просчитанный, рассыпался в пыль. Ритуал, который провёл Альтаир, был… немыслимым. Она, подмастерье-каббалист, видела в нём такую глубину и сложность, что её собственный опыт казался детской игрой в песочнице. Переплетение потоков, управление энергией душ и небытия — даже величайшие мастера, чьи труды она изучала, описали бы такое как чистую теорию, невозможную для практического применения. Раньше она бы вцепилась в каждую деталь, запомнила бы каждую руну, чтобы потом, в тишине библиотеки, попытаться разгадать этот ребус. Но сейчас всё это терялось на фоне картины, от которой кровь стыла в жилах. Альтаир. Её Альтаир. Он стоял напротив шести богов, и ей было страшно. Страшно за него. Стоя перед этими существами, этими Древними, он опять вёл себя вызывающе. Он нахамил Эфиру? Он с ума сошёл? Сказал Хроносу, что того тяжело дозваться, объясняя, почему он насильно притащил его проекцию? Как? Как, во имя всех Девяти, у него хватило на это сил? Заставить что-то сделать Древнего... Несмотря на весь безумный день, это поразило её больше всего. Это было не просто высокомерие. Это была... уверенность. Откуда? На чём она основана, если ты стоишь перед лицом богов? Какую игру он ведёт? Её пальцы на мгновение сжались на холодном металле кольца «Осколок Ночи» с такой силой, что костяшки побелели. Она думала, что Альтаир и Аномалии стоят выше всех, уступая лишь Древним. А теперь она видела, как он не просто вызывает их, а того, кто не хочет приходить, — «вырывает». Видимо, поэтому в ритуале потребовалось столько сил. Но круга было всего три… И, судя по тому, что он сказал, остальные пришли сами. Это было выше её понимания. И вдруг появился этот чёртов лепрекон. Она знала, что сама Судьба их бережёт, и это было доказано почти сразу. Альтаир, только что победивший Сурта, не смог победить этого высокомерного мудака. Дафну очень бесило, как трикстер обращался к нему. Но Альтаир смог преодолеть и это. Он призвал для этого Люцида. Это было безумно. Дафна помнила предупреждения из книг, которые им дал Лориан. Люциды — это Эхо, которые пробудились и обрели собственную личность. Они помнят туманные фрагменты жизней своих «доноров», но не являются ими. Это совершенно новые существа, часто задумчивые и меланхоличные, пытающиеся понять свою странную природу. Обретя самосознание, они, как «осознавший себя изъян», получают доступ к запретной Школе Тени, что позволяет им в некоторой степени влиять на реальность своего сумрачного мира. Призвать Люцида намеренно невозможно, так как у них нет имён, за которые можно было бы зацепиться в ритуале. Их существование стало известно случайно, из-за ошибок в ритуалах призыва, когда вместо безвольного Эха в мир смертных прорывался Люцид. Некоторые из них оказывались дружелюбны и делились крупицами знаний, другие же несли катастрофические разрушения, так как их сила и разум были абсолютно чужды упорядоченному миру. Призыв кого-то из мира Теней — это всегда лотерея. Никогда не знаешь, придёт безвольное Эхо или разумный, непредсказуемый Люцид. И что сделает Люцид, не знают даже Древние. Дафна видела, как они напряглись. Увидев, как сам Сурт инстинктивно отпрыгнул и приготовился к бою, она поняла: это была угроза, которую даже они не могли игнорировать. Но сквозь ледяную волну ужаса в душе Дафны пробился острый, почти болезненный укол восхищения. Это был типичный Альтаир. Проблема — трикстер, защищённый самой Судьбой. Решение? Ответить на концептуальную угрозу другой концептуальной угрозой. Он не владеет магией Школы Теней, а лепреконы уязвимы только перед ней. Значит, нужно призвать того, кто владеет. Это было безумно. Это было самоубийственно. И это было гениально. И прямо сейчас Дафна видела, как Люцид убил лепрекона. Альтаир справился со своей задачей довольно изящно. Главное, чтобы сейчас он мог расплатиться с Люцидом и сам остаться жив от гнева Древних. Хотя, судя по всему, разгневан был только Эфир; остальные смотрели на сцену с холодным, почти научным любопытством. Альтаир тем временем расплатился с Люцидом… воспоминаниями? Странная плата за убийство, конечно, но не ей, расплатившейся за уничтожение целой армии помидором, об этом говорить. Альтаир же продолжил. Он решил дать имя Люциду. Дафна видела, как взбесился от этого Эфир, но его остановили Никта и Хель. Точно. Хель — наставница Альтаира, а это в мире Цитадели, видимо, что-то значит. И Никта тоже зачем-то вмешалась. А ещё Хильда и сам Альтаир говорили, что Аркана тоже относится к нему благосклонно. Дафна почувствовала странное облегчение. С поддержкой как минимум трёх Древних был ещё шанс, что даже эта наглость сойдёт ему с рук. Она понимала, почему Эфир так взбесился. Если Альтаир дал имя этому Люциду, значит, теперь можно призвать с помощью имени именно его. Существо такой силы не может вызываться бесконтрольно. Это грозит смертью не одному миру. Но Дафне сейчас было не до этого. Она, Дафна Гринграсс, наследница рода прагматиков, молилась. Не потому что верила. А потому что, столкнулась с переменными, которые не поддавались расчёту, и инстинктивно обратилась к единственной силе, что была выше. Абсурдность ситуации была почти истерической — она молилась богам, когда птяро из них стояли в ста метрах от неё, с интересом наблюдая за представлением, а один был в гневе. Но все её мысли были об одном. Альтаир был всё ещё ранен. И она, кажется, была единственной, кто об этом помнил. Даже он сам, хоть и морщился от боли, казалось, не обращал на это внимания. — Альтаир, это было слишком опасно! — голос Эфира был полон ярости. — Что, если Люцид бы не пошёл на контакт? А ты ещё и дал ему имя! Что, если другого он не будет слушать? К тому же, как, во имя всех нас, тебе удалось призвать именно Люцида?! Ты понимаешь, насколько это опасно для миров? Сколько теперь могут погибнуть из-за твоей вражды с Мойрой?! Дафна видела, как Альтаир повернулся к Эфиру. На его губах заиграла улыбка — та самая, холодная, острая, как лезвие, после которой он обычно размазывал аргументы своих противников в пыль. Дафне стало страшно за него. «Только не сейчас, — пронеслась в её голове отчаянная, паническая мысль. — Только бы он не провоцировал Эфира дальше». Но её надеждам было не суждено сбыться. — Эфир, все эти знания всё равно будут закрыты Запретом, — лениво произнёс Альтаир. — Кроме нас, никто не узнает имени Мары. Как и твоё поведение сейчас. Так что хватит притворяться, будто тебе не насрать на миры, которые могли бы пасть. Зрители всё равно этого не запомнят. Рядом с Альтаиром раздался глухой, довольный рокот — это расхохотался Сурт. — Он прав, Светило, — прогромыхал гигант. — Твои правила работают только на тех, кто боится их нарушить. Эфир сцепил зубы. — А как же этот мир?! — прошипел он. — Как же ты сам?! Альтаир усмехнулся. — Здесь проекции шести Древних и два Актива. Этой силы хватило бы, чтобы уничтожить и дюжину Люцидов, не сильно напрягаясь. — Ты слишком рискуешь! — Я — Маг Цитадели, — ответил Альтаир, и его голос стал холодным, как вакуум космоса. — Магистр Маяка никогда этого не поймёт. Но если ты хочешь посмотреть, что такое для меня риск, — нет проблем. Я могу взять один легион и напасть на Маяк. Для профилактики, так сказать. Дафна застыла. Это не просто угроза. Это объявление войны, нарушающее тысячелетние пакты. Он говорит о гражданской войне между богами так, будто обсуждает пограничный спор. Это было за гранью войны. Это было объявлением об аннигиляции. — У одного легиона Цитадели нет шансов! Это мятеж! — взревел Эфир. — Ты прав, — спокойно согласился Альтаир. — Но это будет мятеж только одного меня. Батальон я просто найму, артефактов и ума мне для этого хватит. И почему у одного батальона нет шансов? Все шансы есть. Он указал на Дамблдора и Юстину. — Или ты думаешь, что такие маги смогут остановить кого-либо из Цитадели? Кроме тебя и Торона, в Маяке нет сильных существ. А Торона вполне сможет победить любой Магистр Цитадели, командир батальона. — Ты же не думаешь, что я и Мойра не вмешаемся?! Альтаир усмехнулся. — Мойра слишком труслива. Если я поведу батальон на Маяк, она спрячется за десятком секторов, лишь бы я её не нашёл. А ты… да, ты опасность. Но я смогу тебя сдержать. На час, два меня хватит, прежде чем ты сможешь меня убить. Но вот вопрос: что батальон Цитадели сделает за эти два часа с Маяком? И останется ли тебе кого-то спасать, когда ты меня убьёшь? Каждое его слово было холодным, точным и абсолютно верным. Дафна с ужасом осознала, что он не блефует. Он просто зачитывал отчёт о предстоящей операции. И она не видела в нём ни единого изъяна. Эфир фыркнул — звук был похож на треск ломающегося льда, полный сдерживаемой, бессильной ярости. Он проиграл. И в этот момент Дафна почувствовала, как напряжение, которое она сдерживала всё это время, отпустило её. Её ноги подкосились, и она тяжело опустилась на холодную деревянную скамью трибуны, пытаясь отдышаться. Эйва, до этого молчавшая, фыркнула, и её голос, похожий на шелест листвы, был полон ехидства. — Хронос, этому паршивцу надо было выдавать не маску Забвения, а маску Наглости. Грандмастер Цитадели лишь довольно хмыкнул в ответ. Дафна перевела взгляд на остальных. Хронос и Никта с нескрываемым удовольствием наблюдали за унижением Эфира. Она не могла объяснить, как это поняла — у силуэтов не было лиц, — но магия, исходившая от них, была красноречивее любых слов. От Арканы и Эйвы исходило чистое, почти научное любопытство. А от Хель… гордость? Она гордилась учеником, который не уступил другому Древнему? Было в её холодной, пробирающей до костей магии что-то ещё, но Дафна не могла разобрать это чувство. Эйва тем временем сказала: — Ну а как уничтожить Башню? Маленький Всадник, наверное, продумал и это? — Башню уничтожить невозможно, — спокойно ответил Альтаир. — У меня, во всяком случае, никаких шансов. Она будет стоять в любом случае. — Даже переживёт Цитадель? — с любопытством спросила Эйва. Альтаир хмыкнул. — Уничтожить Цитадель довольно легко. Устроить королевскую битву и пообещать избавление от клятвы мага Цитадели победителю. Мы сами друг другу глотки перегрызём. Её отец потратил бы месяцы на разработку сложной интриги, чтобы ослабить врага. Альтаир нашёл единственное, самое простое решение за пять секунд. Решение, основанное не на хитрости, а на абсолютном понимании природы своих врагов… и союзников. Сурт рядом с Альтаиром расхохотался. — Пацан прав. Хель и Хронос лишь согласно хмыкнули. Дафна подумала, что, видимо, Цитадели известна эта, наверное, единственная и главная слабость, и потому они защищены от неё, раз так в открытую говорят об этом. — Так почему ты не сможешь уничтожить Башню? — спросила Эйва. — Слишком много магистров, — лениво начал перечислять Альтаир. — Не боевики, но могут шарахнуть так, что мало не покажется, если попадут. К тому же, хрен его знает, что они там исследуют и какие эксперименты могут выпустить. И главное — три Древних в составе. И если тебе, Эйва, похрен, то Никта из принципа мне за такое вытрахает весь мозг. Тёмный силуэт Никты медленно повернул «голову» прямо на него. Дафна не могла понять — это она смеётся или возмущена? — К тому же, Аркана может обидеться, — продолжил Альтаир, — а она посылает мне вкусные печеньки на день рождения. Дафна уже ничего не понимала. Что происходит? — Я не помню, чтоб посылала тебе печенье, — раздался мелодичный голос Арканы. — Это были помидоры. — Какая разница, всё равно вкусно, — пробормотал Альтаир. Древняя Магии, посылающая на день рождения помидоры. Дафна точно не спит? Вдруг повеяло холодом. Не просто прохладой зимнего дня, а могильным, пробирающим до костей морозом, от которого, казалось, застывал сам воздух. Дафна вздрогнула, как и все на трибунах. Силуэт Хель, до этого спокойный, теперь излучал ауру чистого, концентрированного недовольства. — Ученик, ты снова ешь помидоры? — её голос был тихим, как шелест савана, но в нём звенела сталь. Альтаир немного побледнел. — Максимум три в день, — быстро ответил он, и в его голосе прозвучали виноватые нотки провинившегося школьника. Дафна ничего не понимала. Хель отпустила своё давление. — Тебе стоит проще к этому относиться, сестра, — вмешалась Никта. — Ему нельзя много помидоров, — ответила Хель. — У него от них магия на время немного слабеет, если много съест. — Магическая аллергия? — хихикнула Никта. — Не смешно, — отрезала Хель. — Я еле отучила Серафину и Хильду таскать ему помидоры ящиками. Дафне вдруг стало отчётливо понятно. Предупреждение в инструкции Хильды, написанное огромными, кроваво-красными буквами на всю страницу: «ВАЖНО, ПОД СТРАХОМ СМЕРТИ, НЕ ДАВАТЬ АЛЬТАИРУ БОЛЬШЕ ОДНОГО ПОМИДОРА В ДЕНЬ!!!». Так вот, о чём она говорила. Надо будет запомнить. Но, посмотрев на несчастное лицо Альтаира, расстроенного этими ограничениями, у неё защемило сердце. Может, будет возможно как-то это обойти?.. В тот же миг её пронзил ледяной ужас. Это была не просто волна магии. Перед её внутренним взором на долю секунды вспыхнула картина: Альтаир, корчащийся в агонии, его тело разрывает на части его собственная, вышедшая из-под контроля сила. Нет. Обойти не получится, с запоздалым страхом подумала Дафна. Хель права. Если ему это вредно… Тем временем Никта продолжила, её голос был полон ленивого любопытства: — Альти, зачем ты зажёг на себе Аматерасу? Дафна напряглась. Альти. Так его называли очень немногие. И ей совсем не нравилось, что Никта — одна из них. Эта фамильярность, эта непринуждённая интимность в голосе богини Тьмы вызывала у неё глухое, иррациональное раздражение. Она вспомнила артефакт Хель у Сурта и на мгновение подумала о совершенно непристойном варианте, но тут же отогнала эту мысль. — Последняя атака Сурта была слишком сильной, — спокойно ответил Альтаир. — Удаляю остаточную магию. Сурт расхохотался. — Слишком сильной? Пацан принял на себя весь гнев Рагнарёка! Он умудрился превратить урон «конца» в иллюзию! Дафна застыла. Так вот откуда эта рана! Дафна снова почувствовала восхищение. Она не просто восхищалась его силой. Она восхищалась его разумом. Превратить концепцию «конца» в иллюзию… Это было не просто заклинание. Это было переписывание правил самой реальности. И он сделал это, будучи на грани смерти. — Ты бил по нему Рагнарёком на тренировке? — недовольно спросила Хель у Сурта. — Не было тренировки, — быстро ответил тот. — У нас были противоположные контракты. Хель коротко, понимающе кивнула. Эйва с интересом подошла к Альтаиру. Дафна почувствовала, как от неё исходит волна тёплой, всеобъемлющей магии — не точечной и хирургической, как у Хильды, а всепоглощающей, как весенний разлив. — Как интересно, — пропел её голос, похожий на шелест листвы. — Хочешь, я залечу это? Дафна почувствовала укол облегчения. Наконец-то. Кто может справиться с ранениями лучше, чем сама Древняя Жизни? Но Альтаир только прищурился. — С чего такая щедрость, магистр Эйва? — Раз уж я пришла, то почему бы не помочь? — просто ответила та. — Тебя не звали, — отрезал Альтаир. — А сейчас тебе просто интересна рана. Ты впервые видишь последствия от Рагнарёка на том, кто смог это пережить. Вот и хочешь изучить. Эйва нетерпеливо взмахнула рукой. — Если ты это понимаешь, то снимай Аматерасу. Альтаир усмехнулся. — А хрен тебе. Лучше пусть Хильда посмотрит, когда вернётся. Как медику, ей это будет интересно. К тому же, Хильда лечит Аномалий. Ей я доверяю больше, чем тебе. Эйва недовольно цыкнула и отошла. Дафна не находила слов. Так нахамить Древней Жизни… Это… это… да как так? Тем временем, пока остальные Древние отвлеклись на Сурта, который с явным удовольствием описывал их бой, к Альтаиру беззвучно подплыла Хель. Она осмотрела его рану, и Дафна почувствовала, как её магия, холодная и пробирающая до костей, изменилась. В ней больше не было угрозы. — Ты был неосмотрителен, — тихо сказала она. — Да, наставница, — ответил Альтаир. — И сейчас ведёшь себя слишком нагло, даже будучи раненым. — Ты сама этому учила. Таким должен быть маг Цитадели. Дафна в шоке смотрела, как рука Хель, которую она представляла себе костлявой и холодной, поднялась и неожиданно нежно погладила Альтаира по голове. В тот момент, когда её пальцы коснулись его волос, чёрное пламя Аматерасу на его ране на мгновение дрогнуло и почти угасло, словно успокоенное её прикосновением, а затем снова вспыхнуло, когда она убрала руку. Дафна поняла. Поняла, что она чувствовала в холодной магии Хель, когда дело касалось Альтаира. Это была не гордость командира. Это было что-то другое, знакомое до боли в груди. Что-то, похожее на то, что она чувствовала от своей матери. Это была материнская любовь. Хель же сказала: — Не забывай просчитывать варианты. — Буду, — ответил Альтаир, и Хель отошла от него. Дафна стояла, потрясённая. Осознание отношения Хель к Альтаиру шокировало больше, чем подозрение на то, что он переспал ещё и с Никтой. Она знала, что родители Альтаира умерли, так что ей не надо было заботиться о том, чтобы понравиться им. Но вот если его Наставница заняла это место… Она поняла. Её соперницы — не демоница, не вейла и не богиня тьмы. Это всё были отвлекающие цели. Настоящая битва, единственная, что имела значение, была за одобрение его матери. А его мать — это Смерть. И Дафна, впервые в жизни, не имела ни малейшего понятия, как составить план для такой кампании. *** Гарри смотрел на Альтаира и учился. Альтаир много раз ему говорил, как надо себя вести, что делать. В бою, на переговорах, перед лицом превосходящей силы. Гарри до сего момента испытывал сомнения. «Легко говорить», — думал он, — «существо его силы мало что может остановить». Но Гарри-то был не настолько силён. Как ему вести себя с теми, кто сильнее его? С Дамблдором, с Волан-де-Мортом? Как, во имя Хроноса, ему было вести себя с самим Альтаиром? И вот сейчас он видел. Альтаир стоял перед существами, которые были явно сильнее него, но был таким же, как всегда. Дерзким, уверенным в себе. Даже перед Древними он не опускал головы и не отступал — всё, чему учил Альтаир Гарри, он сейчас демонстрировал на собственном примере. Гарри вдруг подумал, что ему теперь Волан-де-Морт. Тут его ровесник, существо, которое называет его кузеном, при всех бросает вызов богине Судьбы, а она не рискует появиться перед ним. Чего только стоила его демонстрация с Люцидом. А как он потом общался с Эфиром? Нагло, дерзко, заставив отступить. Гарри посмотрел на Гермиону и Дафну. Они были явно не довольны, но в то же время восхищены. Гарри и сам был восхищён его смелостью. А затем он перевёл взгляд на Дамблдора. Тот был в шоке и ужасе. Он смотрел, как мальчишка, которого он пытался контролировать, угрожал Эфиру, самому воплощению Света. И сквозь гул в ушах Гарри расслышал тихий, потрясённый шёпот директора: — Они существуют… Гарри усмехнулся. Великий светлый волшебник явно не мог этого представить. Гарри огляделся. Авроры, Министерство, все были шокированы. «Но они не вспомнят об этом, — подумал он. — В отличие от меня». И тут его пронзила острая, почти хищная мысль. Инстинкт, отточенный неделями боли и унижений на тренировках, кричал ему, что сейчас — идеальный момент. Момент абсолютной слабости противника. Он не до конца понимал, зачем это делает. Он просто знал, что должен. Он шагнул вперёд и обратился к Дамблдору. — Ну что, старик, помнишь свои речи о свете и о том, что Альтаир не понимает, что творит? По-моему, он очень даже понимает. Рискнёшь ли ты сказать то же самое сейчас? Дамблдор шокировано перевёл на него взгляд, его рука невольно дёрнулась и коснулась обожжённой щеки, где раньше была его величественная борода. Он не ответил. Гарри это и не надо было. — Конечно, не рискнёшь, — продолжил он, и его собственный голос прозвучал для него чужим — холодным, ровным, без капли прежнего страха. — Ты сейчас понимаешь, насколько ничтожен. Но Запрет, насколько я понял, не даст тебе этого запомнить, и ты снова попытаешься пойти против Альтаира, не помня всей его силы и игнорируя интуицию. Он сделал шаг ближе, и Дамблдор инстинктивно отшатнулся. — Но будь спокоен. Пока я в Хогвартсе, я найду способ постоянно напоминать тебе об этом моменте. Пусть не знаниями, но вот это твоё чувство… ты будешь испытывать его постоянно. Тем временем Сурт, кажется, пересказывал Древним их бой с Альтаиром. Гарри, к сожалению, не мог расслышать всего. Хотя ему было отчаянно интересно. Он мысленно сделал себе пометку: надо будет попросить у Альтаира воспоминание, на очень, очень большом замедлении. Чтобы изучить их бой. Эфир, выслушав Сурта, заговорил: — Да, Мойра в этот раз слишком далеко зашла. А насчёт этой Юстины, — он небрежно махнул рукой в сторону связанной вейлы, — не переживай. Маяк не имеет претензий. Она — твой трофей по праву. Гарри перевёл взгляд на Юстину. Судя по её лицу, в котором на мгновение вспыхнула и тут же погасла надежда, она только что поняла, что её бросили. Сурт проворчал на слова Эфира: — Опять говорит ни о чём. — Я и так не собирался её отдавать, — холодно ответил Альтаир. — Право на трофеи незыблемо. Так что хватит строить из себя благородного бога и переходи сразу к сути. Гарри видел, что Эфир даже не дрогнул. Он сделал вид, что ничего не было — ни до этого, когда Альтаир ему угрожал, ни сейчас. Он рассмеялся. — Молодёжь нетерпелива, как всегда. Но ладно. Мне интересно, зачем ты призвал Хель и Хроноса? Ворлак или Лориан могли спокойно отменить твой контракт. А контракт Сурта ты мог отменить сам — он как бывший член «Аномалий» ниже тебя на одну ступень по рангу. С его согласия ты смог бы это сделать. Гарри выдохнул с облегчением. Значит, был простой выход! Просто отменить контракт! Он увидел, как радостно засверкали глаза Дафны и Гермионы. Всё это безумие можно было просто остановить. Но тут Гарри услышал, как Сурт прорычал: — Даже не думай, пацан. — Даже и не собирался, наставник, — холодно ответил ему Альтаир. — Я не хочу вас так грубо оскорблять. Гарри ничего не понимал. Как и все вокруг. Да что там все вокруг — даже силуэты Древних, казалось, недоумённо «повернули головы», смотря то на Сурта, то на Альтаира. Они тоже ничего не понимали. И только фигуры Хроноса и Хель едва заметно кивнули, словно они были согласны. — Что ты имеешь в виду, Сурт? — спросил Эфир. — Я бывший член Аномалий, Хаос тебя подери! — взревел Сурт. — Аномалии не отказываются от контрактов и заданий! Если Аномалии начнут это делать, то от кого в Цитадели можно будет требовать выполнения приказов?! Хронос на эти слова мрачно кивнул. А Эфир смотрел на Сурта, и Гарри казалось, что у реального Эфира сейчас глаза широко открыты от изумления. И в этот момент до Гарри дошло. Как удар под дых. Он не мог отказаться. Ни от миссии в этом мире, ни от его, Гарри, обучения, ни от спасения его на турнире. Это не был выбор. Это был его долг. Гарри вспомнил всё: защиту Гермионы, урок для Снейпа, помощь Невиллу. Он делал это не потому, что был добрым. Он делал это, потому что не мог иначе. Его кодекс, его природа не позволяли ему бросить тех, кого он считал своими. Осознание этого не уменьшило благодарности Гарри, но добавило к ней горький, трагический привкус. — Но это всего лишь контракт, — сказал Эфир. — Любой контракт — это обещание, — тихо возразил Альтаир. — Аномалии не нарушают своих слов. — Если Сурт не откажется, то либо он, либо ты умрёшь, — констатировал Эфир. — Невелика потеря, — пророкотал Сурт. Альтаир лишь кивнул в знак согласия. После чего он обратился к Хроносу и Хель. — Грандмастер Хронос, магистр Хель. Прошу вас снять ограничения с Актива номер 22. Я хочу сразиться с ним на пике его сил. — Невозможно! — тут же сказал Эфир. — Слишком опасно и нелепо! — Это слишком, — добавила Эйва. Гарри видел, как тёмный силуэт Никты подплыл к Альтаиру со спины. Тени на поляне сгустились вокруг них, свет от ритуальных кругов, казалось, померк, словно сама Древняя Тьма пыталась укрыть Альтаира, спрятать его от его же судьбы. Она положила ему руки на плечи. — Одумайся. Аркана, стоявшая в стороне, лишь молча покачала головой. Гарри понял — она тоже не согласна. Только Хель кивнула, принимая его слова, и Хронос оставался спокоен. Он посмотрел на Альтаира. — Причина? — Он заслужил достойный последний бой, — ответил Альтаир. — Альти, это слишком опасно, — сказала Никта, её голос был полон тревоги. — В прошлый раз, чтобы остановить Сурта, потерявшего контроль, пришлось объединить силы Ворлака, Лориана и Арка. Ты не справишься один. Гарри посмотрел на Сурта. Тот сидел на земле и молчал. Но Гарри видел, как в его глазах теплится робкая, почти детская надежда. Рядом с Гарри раздался яростный, сдавленный шёпот Дафны. — Что творит этот идиот… Ему мало одной раны? Чёртов благородный дебил. Гермиона, стоявшая с другой стороны, лишь судорожно кивнула в знак согласия. Гарри на мгновение встретился с ними взглядами, и в этот момент не было ни гриффиндорцев, ни слизеринцев. Были лишь трое подростков, объединённых одним отчаянным, бессильным страхом за него. И тут же, сквозь этот страх, в голове Гарри промелькнула тёмная, весёлая мысль: если Альтаир умудрится выжить, его ждёт ещё одна, не менее опасная битва с этими двумя. — Я не собираюсь его останавливать, — тем временем ответил Альтаир Никте. — Я хочу дать ему последний бой. — А если ты не справишься?! — гневно спросил Эфир. — Мы лишимся одного из Аномалий ни за что! И даже если ты победишь, мы можем остаться с искалеченным бойцом вместо того, кто сейчас функционирует в полную силу! Гарри не мог отрицать логику Эфира. Но она чувствовалась какой-то… неправильной. Пустой. Эфир говорил о них, как о вещах. Как о сломанных инструментах, которые нужно либо починить, либо выбросить. А Альтаир… он говорил о воине, который заслужил право умереть с честью. Это была разница между торговцем и солдатом. — Даже если я погибну, это ничего не изменит! — потеряв терпение, прорычал Альтаир. — Только вместо Сурта достойный конец найду я! И, Эфир, это дела Цитадели! У тебя нет права голоса в этом! Никта что-то хотела сказать, но он оборвал и её: — Никта, у тебя тоже. Хель. Хронос. Ваше решение? Опустилось напряжённое молчание. Гарри даже боялся дышать. Тут Хель сказала, и её голос был холоден, как могильный камень, но твёрд, как сталь: — Я согласна. Каждый из Аномалий достоин встретить конец в бою. Сурт благодарно склонил голову. Альтаир улыбнулся. Гарри услышал, как рядом всхлипнула Гермиона. Но он, как и все остальные, внимательно смотрел на Хроноса. Наконец Хронос заговорил. — Нет, — его голос был ровным и безразличным, как тиканье часов. — Слишком опасно. Я могу остаться с раненым бойцом уровня Аномалий или мёртвым бойцом из Аномалий. Неприемлемо. Тишина, наступившая после его слов, была иной. Это была не просто тишина. Это была оглушительная, звенящая пустота нарушенной клятвы, которую, казалось, почувствовали все. Альтаир и Сурт выглядели так, словно их ударили. Никта и Эфир синхронно выдохнули с облегчением. Гарри заметил, что Дафна и Гермиона тоже выдохнули. Но Альтаир явно не собирался сдаваться так просто. — Почему, Хронос? Я в своём праве. У нас контракт, один должен убить другого. Сам знаешь, ни один из нас не откажется. Или ты хочешь попытаться заставить одного из нас сделать и это? — Было бы неплохо, — раздражённо ответил Хронос. Сурт и Альтаир ошеломлённо посмотрели на него. Гарри почувствовал, как магия Хель на мгновение вспыхнула холодной яростью. — Война… капитан… что с тобой стало? — поражённо прошептал Сурт. Его голос звучал так, будто его предали. Альтаир выглядел так же. Два слова. Война и капитан. Они ударили по сознанию Гарри, как два ключа, одновременно вошедшие в замки, которых он раньше не замечал. Он знал, что Аномалии живут по своему кодексу чести. Извращённому, странному, ужасающему, но незыблемому. И сейчас он видел, как Сурт и Альтаир смотрят на Хроноса не просто с несогласием. Они смотрели на него с тем выражением, с каким смотрят на предателя, на святотатца. Видимо, в их извращённой системе ценностей Хронос только что совершил нечто непростительное. Война. Это имя. Как «Опустошение» для Сурта или... «Забвение» для Альтаира. Хронос был не просто Древним Времени. Он был Всадником. Воплощением Войны. Капитан. Если Сурт, один из древнейших Всадников, назвал его капитаном… значит, во времена, когда Сурт был в Аномалиях, Хронос был его командиром. Первым капитаном. И Хель… её магия вспыхнула гневом в тот же миг, что и у Сурта с Альтаиром. Она тоже была из Цитадели. Логично, что когда-то она была в том же отряде. И даже она, Древняя Смерти, не могла принять то, что сделал сейчас Хронос. И тут Гарри всё понял. Он предал их. Он предал свой собственный кодекс. — Повторяю, — сказал Хронос Сурту. — Я могу лишиться бойца из Аномалий ни за что. Нет гарантий, что Ал сможет убить тебя. Велика вероятность, что он погибнет сам. — Когда это было причиной для того, чтобы не действовать? — спросил Альтаир. — Если тебе нужно сохранить число Аномалий, я сделаю артефакт. В случае моей смерти мой талант к ментальной магии перенесётся Сурту. Этого будет достаточно, чтобы он мог контролировать себя. Число Аномалий не изменится. Гарри был шокирован. Насколько же предан Альтаир был своим… друзьям? Он услышал, как рядом снова всхлипнули Дафна и Гермиона. Он посмотрел на Сурта. На лице древнего титана, пережившего падение миров, была не просто надежда. Была тихая, безграничная благодарность. — Нет, — голос Хроноса был окончательным, как удар молота. — Это моё окончательное решение. Гарри увидел, как Альтаир разозлился. Но это был не тот обжигающий пожар, который он чувствовал, когда упоминалась Мойра. Это был холод пустоты космоса — тихий, абсолютный и смертоносный. Гнев, который не кричит. Гнев, который выносит приговор. Альтаир холодно посмотрел на Хроноса. — Ты размяк, сидя в Цитадели, Актив номер 1. Дафна всхлипнула в ужасе. Гарри вначале не понял, из-за чего. Ну, нахамил Альтаир ещё одному Древнему. Подумаешь. Всего лишь назвал Хроноса по номеру. Актив номер 1... первая Аномалия, получается. А потом до него дошёл смысл. Актив номер 1. Актив номер 163. Альтаир только что поставил Хроноса, Древнего, Грандмастера Цитадели, в один ряд с собой. Он не просто проявил неуважение. Он заявил о равенстве. Хронос, судя по вспышке его магии, взбесился. Серый силуэт метнулся к Альтаиру. Гарри увидел, как на долю секунды движения Альтаира стали вязкими, неестественно медленными, словно само время предало его, чтобы обеспечить попадание. Хронос схватил его за горло и с чудовищной силой впечатал в землю. От удара по поляне пошли глубокие трещины. Гарри видел, как Сурт, Хель, Никта и Аркана дёрнулись, чтобы вмешаться. Но тут же остановились. Их «головы» были направлены на Альтаира и Хроноса. В позе Сурта Гарри увидел не страх, а какое-то напряжённое, хищное ожидание. В этот момент тишину разорвал сдавленный, полный отчаяния стон. Это была Дафна. — Он его убьёт… — прошептала она, её лицо было белым как мел. — Он его сейчас убьёт… Она рванулась вперёд, но Гарри быстро схватил её за руку. Она пару раз слабо, почти бессознательно, ударила его кулаком в грудь, пытаясь вырваться. Ему не было больно, он просто был шокирован её отчаянием. К ним тут же подошли Гермиона и Астория, вместе они обняли Дафну, пытаясь её успокоить. Гарри перевёл взгляд обратно на Альтаира. Тот лежал, прижатый к земле рукой бога Времени. И улыбался. Он что, совсем сошёл с ума? — Что случилось, Актив номер 1? Война? — голос Альтаира был хриплым, сдавленным, но полным насмешки. — Я не прав? Когда ты в последний раз чувствовал вкус сражения? Когда ты в последний раз сражался с порождениями Хаоса? Я слышал от Ворлака и Сурта столько историй о первых Всадниках, первых членах Аномалий, о великом капитане Хроносе. О Войне. И вот во что ты превратился? Даже не можешь позволить одному из отряда принять достойную смерть? Засиделся в Цитадели. Ты стал похож на мага Маяка. Хитрые планы, стратегия. Тебя, первого капитана Аномалий, заперли в клетке. Этого того стоит? Ты видишь прошлое и будущее почти всех. Ты — сама Война, запертая в кабинете и боящаяся дать своим солдатам то, ради чего они живут: достойную битву. Гарри видел, как от Альтаира пошла волна чистой, концентрированной магии, которая заставила проекцию Хроноса отшатнуться. Альтаир медленно, не обращая внимания на трещины в земле под ним, встал на ноги. — Я тоже Всадник, Война. Пусть ты в настоящем теле размажешь меня за секунды, но проекция твоя со мной не справится, — он посмотрел на Хроноса, и в его взгляде была не ярость, а глубокая, почти трагическая печаль. — Ты надел маску Войны, потому что война — это развитие, эволюция для миров. Во время войны все миры развиваются быстрее, но сам ты прекратил развиваться. Это просто жалко. Гарри в шоке наблюдал за этим. Альтаир отчитывал Хроноса? Древнего? Бога Времени? Всадника Войны? Это не укладывалось в голове. — Провокация не поможет, Актив номер 163, — ответил Хронос, его голос был холоден, как лёд. — Я всё равно не разрешу бой. Альтаир как-то печально улыбнулся. — Разрешишь. От всех Древних повеяло волной чистого, незамутнённого удивления. От Сурта, Гарри и остальных — тоже. Альтаир же материализовал свою маску Всадника. Маску Забвения. — Это ты выковал эту маску, правда? — спросил он Хроноса. — Да, — в голосе Хроноса звучало недоумение. — Ты прекрасно это знаешь. Я лично вручил её тебе. — Да, я помню. А помнишь ли ты, маска чего это? — Не глупи, Ал. Это маска Забвения. Альтаир усмехнулся и надел маску. — Нет, Хронос. Не Забвения. Забвение — лишь одна из граней. Как и страх. Маска на его лице, до этого идеально гладкая и цвета старой кости, налилась больным, липким жёлтым цветом. От Альтаира повеяло силой, и Гарри почувствовал, как его сковал холодный, парализующий ужас, который заморозил кровь в жилах и заставил сердце бешено колотиться. Этот страх накрыл всех вокруг. Даже Древние на мгновение отшатнулись. — Гнев, — продолжил Альтаир. Маска сменилась на кроваво-красную. В ту же секунду ледяной ужас исчез, сменившись горячей, иррациональной яростью, заставившей Гарри сжать кулаки с желанием ударить ближайшего. Он увидел, как ауры Древних вспыхнули в ответ. — Апатия. — Маска стала серой, безжизненной. Ярость испарилась, оставив после себя лишь серую, высасывающую все силы пустоту. Желание жить, сражаться, даже стоять на ногах — всё исчезло. Гарри увидел, как даже сияющие фигуры Древних на мгновение сгорбились, их свет померк. — Я — Всадник Пустоты, — закончил Альтаир, — и только я решаю, что из неё выйдет на свет. Маска стала абсолютно чёрной. Это был не цвет. Это была дыра в реальности. На одно короткое, бесконечное мгновение пропало всё: звук, тепло, свет, само ощущение магии в воздухе. Осталась лишь звенящая, стерильная пустота, которая была страшнее любой эмоции до этого. Мгновение прошло. Гарри судорожно вздохнул. И тут же тишину разорвал оглушительный удар и громовой, восторженный хохот. Это был Сурт. Он с силой ударил кулаком по земле и заржал. — Хаос тебя подери, пацан! Ты меняешь аспекты так же легко, как стили боя! — Я маг Иллюзий, — ответил Альтаир из-под своей чёрной маски. — Для меня это естественно. Он повернулся к Хроносу. — Ты сам выковал эту маску и забыл её свойства, поддавшись моей иллюзии. Ты помнишь наш спор теперь? — Да, — голос Хроноса был полон шока, но под ним Гарри расслышал нотку… гордости? Гордости мастера, который увидел, как его самое опасное творение наконец-то раскрыло свой потенциал. — Я был против такой маски и хотел сделать новую. Но ты настоял, что она тебе подходит, и пообещал научиться управлять ей так, что даже Древних проберёт. На меня и остальных, очевидно, действуют все аспекты, что ты показал, пусть даже на секунды. Ты выиграл. Каково твоё желание? Альтаир посмотрел на него. — Сними ограничения с Сурта и дай разрешение на бой. *** Дафна была в панике. Альтаир отлично держался. Она хоть и была в ужасе, но гордилась им. Противостоять почти всем Древним в одиночку и не отступать — это было… впечатляюще. Невероятно. Когда Эфир сказал, что они могут отменить этот злосчастный контракт, она испытала огромное облегчение. Но эти двое… отказались. Просто отказались, ради какой-то непонятной чести Аномалий. Это было дико. Чёртовы тупые дикари Цитадели! Она сама в этот момент хотела его придушить, просто чтобы больше не переживать. А дальше Альтаир сделал немыслимое. Он начал провоцировать Хроноса. Не Эфира, а Грандмастера Цитадели. Это не могло закончиться хорошо. Когда его схватили и впечатали в землю, Дафна не выдержала. Он был всё ещё ранен, а его швыряют! Где эта честь Аномалий у Хроноса, когда он вот так поступил с раненым бойцом? Она рванулась вперёд, собираясь идти к ним, и ей было всё равно, что она ничего не изменит. — Дафна, нет! — Гарри крепко схватил её за руку, останавливая. — Пусти! Гермиона и Астория подбежали, пытаясь её успокоить. — Дафна, успокойся, он справится… — начала было Гермиона. «Слова не помогут, — с холодной яростью подумала Дафна, — когда на твоих глазах бог пытается убить твоё будущее». К такому жизнь её не готовила. Но, как ни странно, её успокоил сам Альтаир. Его улыбка. Та самая, которую она увидела, когда он, лёжа на земле под рукой бога, посмотрел на взбешённого Хроноса. Неужели у него даже сейчас есть план? А потом Альтаир отбросил проекцию, и началось нечто немыслимое. Дафна только-только начала свыкаться с мыслью, что Альтаир — Всадник Забвения, а оказалось, что это была всего лишь его игра. Он — Всадник Пустоты. А Забвение — лишь один из образов, которые он позволил миру видеть. Это было потрясающе… Дафна в очередной раз поразилась ему. Он играл на поле с богами и умудрился только что переиграть их всех. Шесть Древних стояли, поражённые, не зная, что сказать. Нет, он явно не был дикарём из Цитадели. Опасный, хитрый, гениальный… но такой тупой в некоторых вопросах. Гениальный в битвах с богами, но абсолютный идиот в том, что касается простых человеческих чувств… или помидоров. Дафна вспомнила слова Альтаира, сказанные, казалось, вечность назад: «Но это может быть весело. Хоть и не я накинул на вас эту цепь, и она так же связывает меня, как и вас, — я с вами поиграю». Тогда она считала, что это признание её равной. Ага. Вот кого он считал равными. Боги, которых он обыграл. Мифические существа огромной силы, которых он умудрился заставить играть по его правилам. Но это уже было не так важно. Сейчас он был ранен и на пределе. Дафна это каким-то образом чувствовала. Все эти боги, все эти воины… они видят в нём Всадника, оружие, легенду. Но никто не видит, что он ранен и истощён. Никто, кроме неё. Она не знала, зачем, но ей надо было быть там. Дафна отстранилась от сестры и Гермионы и пошла к выходу с трибун. — Там опасно! — крикнула Астория. — Уже всё закончилось, — ответила Дафна, не оборачиваясь. — Альтаир справился со всем сам. Но он ранен, если вы не видите. Она вытащила палочку. — И пусть кто-то попробует меня остановить. Дафна направилась к Альтаиру и проекциям богов вокруг него. Гермиона, Астория и Гарри, переглянувшись, побежали за ней. Дафна слышала, как Альтаир сказал: — Сними ограничения с Сурта и дай разрешение на бой. «Всё-таки добился своего», — с глухой, почти болезненной тоской подумала она. Часть неё, та, что была воспитана на интригах и жажде власти, должна была ликовать. Это было впечатляющее достижение — переиграть Древнего, заставить саму Войну подчиниться своей воле. Но вся эта гордость тонула в ледяной волне ужаса. Это не было победой. Это был смертный приговор, который он только что выписал либо себе, либо своему наставнику. Он снова будет рисковать, сражаясь с монстром из легенд. И то, что Альтаир сам был таким же монстром, Дафну совершенно не успокаивало. Этот монстр только сегодня утром с почти детским восторгом радовался помидору, который она для него вырастила. С удовольствием ел его, хотя, как оказалось, у него на них аллергия, о чём ни одна из этих полубожественных сволочей ей не сообщила. В этот момент тишину разорвал смех. Силуэт Хроноса содрогнулся, и по поляне пронёсся звук, похожий не на смех, а на скрежет древних камней или звон миллиарда космических часов, пробивших одновременно и сложившихся в мелодию абсолютного, древнего веселья. Отсмеявшись, Хронос сказал, и в его голосе звучали нотки восхищения и почти отеческой гордости: — Вот паршивец. Своего добился. После чего он посерьёзнел. — Бой будет через две недели. Как раз восстановитесь. Он ухмыльнулся, и Дафна почувствовала, как от его ауры повеяло предвкушением. — Раз уж начали, то надо в полном соответствии с традициями. — Он повернулся к Эфиру. — Пусть Маяк распространит новости. На главной Арене Аксиса через две недели — бой насмерть между Всадниками Опустошением и Пустоты. Напомним этим жалким существам, что за сила стоит за Орденом и какие силы сидят в Цитадели. Не забудь про праздник на неделю после боя. — Опять? — обречённо спросил Эфир. — Падёт один из тех, кто уничтожает миры, — ответил Хронос, как неразумному младенцу. — Конечно, люди должны отпраздновать это. Разве эти существа не боятся их? Эфир лишь обречённо вздохнул. Дафна от шока аж остановилась. Она посмотрела на Альтаира и Сурта. Хронос собрался праздновать смерть одного из них? Но вместо обиды или страха она увидела на их лицах предвкушающие, хищные улыбки. И от Хель с Хроносом исходила такая же предвкушающая магия. Что происходит? Она смотрела на своего жениха и его наставника, готовящихся убить друг друга, и видела на их лицах не страх или печаль, а чистое, хищное предвкушение. Как у волков перед охотой. В этот момент она поняла, что никогда, никогда до конца не сможет их понять. Она огляделась. Гарри и Гермиона были в шоке, а от остальных Древних исходили нотки усталости. Видимо, очередной непонятный никому бзык Цитадели. Хронос же заговорил снова. На этот раз это был не просто громкий голос. Это была беззвучная волна чистой воли, которая прошла сквозь Дафну, заставляя вибрировать воздух. Она инстинктивно поняла, что этот призыв услышали не ушами, а душами, через бесчисленные миры и измерения. — Всем Аномалиям — сбор как можно быстрее. Актив 22 и Актив 163 сойдутся в битве по противоположному контракту через две недели. Праздник на неделю после. Дафна наконец подошла к ним. Она набралась храбрости. — Ваше… Всадник… Бог… — перебирала она полушёпотом варианты, только сейчас понимая, что не знает, как обратиться к Хроносу. Хаос, да что с ней сегодня? — Грандмастер Хронос, — наконец нашла она приличное обращение. — Как мы можем попасть на этот бой? Хронос повернулся к ней, и его безликий силуэт, казалось, сфокусировался. — Кто вы? Дафну накрыло вниманием Древнего Времени. Это было не просто давление. Это был вес всей её жизни — прошлого, настоящего и всех возможных вариантов будущего, которые одновременно обрушились на неё, пытаясь раздавить. Ей стало тяжело дышать. И Альтаир спокойно переносит пристальное внимание и более яркие эмоции всех сразу? Тут от простого любопытства Хроноса она чуть не задохнулась. Вдруг её окутала магия Альтаира. Не холодная и давящая, как на балу, а тёплая, знакомая, почти родная. Она собралась ответить, но Хронос уже заговорил, и его голос был лишён всякой враждебности. — Не надо. Дафна Гринграсс, Астория Гринграсс, Гермиона Грейнджер и Гарри Поттер. Ваше будущее не видно для меня больше. Вы слишком много времени провели с Алом, его магия изменила ваши линии вероятностей. Хотя, может, вам же и лучше, — его безликий силуэт, казалось, повернулся в сторону её сестры, — ведь один из вас уже должен был быть мёртв. Мир Дафны остановился. Она с ужасом поняла, что Хронос смотрит на Асторию. И в тот же миг она почувствовала это через магическую связь, которой окутал её Альтаир — не удивление, а короткую вспышку холодного, мрачного удовлетворения. Он всё это время знал и боролся. — Не переживай, дитя, — продолжил Хронос, обращаясь к Астории. — Магия Альтаира слишком мощная, чтоб Судьба могла забрать своё. А через пару месяцев изменений будет слишком много, чтобы пытаться вернуть всё, как было задумано. В этом основная сила любого из Аномалий. Они непредсказуемы. После чего повернулся обратно к Дафне. — Зачем тебе надо видеть этот бой? — Я невеста этого… Виконта Блэка, — ответила Дафна, её голос обрёл стальную твёрдость. — Я имею право видеть это. Аркана тихо рассмеялась. — Она хотела назвать его придурком при Хель, — сказала она Эйве. — Она мне нравится. Никта была права, она интересная. — Не то чтоб она была неправа, называя его так, — ответила Эйва. Дафне стало очень неуютно под их взглядами. Хорошо хоть магия Альтаира защищала её от их давления. — Ты права, ты этого не пропустишь, — сказал Хронос и, посмеиваясь, пропал. Эфир, Аркана и Эйва исчезли вслед за ним. Никта подплыла к Дафне и, «осмотрев» её, сказала: — Молодец, что носишь мой подарок. Дафна густо покраснела. Но тут Альтаир тяжело опустился на землю, сев на неё. Чёрное пламя Аматерасу на его ране дрогнуло и погасло. Он потерял концентрацию. — Альтаир! Дафна бросилась к нему, за ней — Гермиона. Альтаир же, сидя на земле, достал помидор, собираясь его съесть. Хель тут же оказалась возле него и отобрала овощ. Альтаир устало вздохнул, достал сигарету и закурил. — После такого тяжёлого дня я заслужил помидор, — пробурчал он. От Хель хлынула волна недовольства. — Ты совсем отбился от рук. К вечеру я буду в этом мире. Ты, — она указала на Дафну, — проследи, чтоб он не ел сегодня помидоров. — Я с тобой, Хель, всё равно скучно, — весело сказала Никта. Обе тёмные фигуры пропали. Сурт тяжело опустился на выжженную землю рядом с Альтаиром и тоже закурил. Тишина, повисшая между ними, была неловкой, но понятной — тишина двух воинов после боя, в котором один должен был умереть, но почему-то не умер. Дафна, подчиняясь порыву, который был сильнее любой логики и аристократической выдержки, подошла и опустилась рядом с ним с другой стороны. Он почувствовал её приближение. Дафна обняла его и уткнулась лицом ему в плечо. Ей было всё равно, что он без рубашки. Сейчас это было неважно. Она ощутила неестественный жар, исходивший от его всё ещё регенерирующих ран, и вдохнула странный, тревожащий запах озона и его тёмной, почти чёрной крови, смешанный с дымом сигареты. Он был настоящим. Живым. Этого было достаточно. Гермиона, Гарри и Астория подошли и молча встали рядом. Сурт откашлялся. — Здравствуйте. Я наставник этого пацана, Сурт. — Сурт, ну вот не сейчас, — устало пробормотал Альтаир. Астория, видя, что Дафна эмоционально недоступна, с лёгкой, уверенной улыбкой шагнула вперёд, беря на себя роль хозяйки этого странного приёма. — Наставник Сурт, позвольте представить, — её голос звенел, как серебряный колокольчик. — Это Наследник Гарри Поттер, ученик этого идиота. Это Леди Гермиона Грейнджер, его мозг. А это моя сестра, Леди Дафна Гринграсс, его невеста и, по совместительству, здравый смысл. А я — Астория. Приятно познакомиться. Сурт хмыкнул, явно оценив её дерзость. — Что ж, я вернусь к вечеру, — сказал он и, кивнув им, исчез. — А это точно Турнир для тебя или для Альтаира? — спросила Астория у Гарри, когда они остались одни. Все недоумённо посмотрели на неё. — Ну, на первом туре он сражался с драконами, — начала загибать пальцы Астория. — На втором — с армией, магом Цитадели и тремя послушниками. Что будет на следующем туре? Альтаир, достав откуда-то ещё один помидор, устало усмехнулся. — Волан-де-Морт, или Дамблдор, или ваше Министерство пришлёт группу мастеров по ликвидации из Цитадели. Но мне бы последствия этого тура ещё пережить. Дафна, до этого не собиравшаяся вмешиваться, отобрала у него помидор. — У тебя аллергия на них, — твёрдо сказала она. «Этот идиот ещё и шутит по поводу своей смерти», — с раздражением подумала она. Альтаир устало вздохнул и, с видимым усилием, поднялся на ноги, оглядывая толпу на трибунах. — Ладно. Быстрее начну, быстрее закончу. Он пошёл в сторону трибун, и Дафна услышала, как он бормочет себе под нос: — …очень длинный день… а мне ещё со всеми объясняться, чтоб они со страху в штаны не наделали… и почему я не могу просто убить их всех и пойти спать? Дафна была с ним согласна. Это был очень долгий день. А вечером ещё прибудут Хель и Никта. Что от них ждать, она не представляла. И почему-то ей казалось, что если бы это были просто абстрактные Тьма и Смерть, было бы намного легче. Она встала и пошла за ним. Ей не нравилось, как он шатается от усталости.