Актив по имени Блэк: Пробуждение

В гостиной Дружины царила тяжёлая, гнетущая тишина. Она была настолько плотной, что, казалось, поглощала даже треск огня в камине. Гермиона не находила себе места, меряя шагами комнату от одной каменной стены до другой. Гарри застыл на диване, его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Дафна сидела в кресле, бледная, как фарфоровая статуя, а рядом с ней, притихшая, молчала Астория. Причиной этой удушающей атмосферы были события, произошедшие пару часов назад.

*** События пару часов назад ***

Когда Дафна с Альтаиром ушли из пещеры, Гермиона, поддавшись паническому порыву, кинулась за ними. Она быстро их нагнала. Альтаир был мрачен. Его плечи были напряжены, а вокруг него витала аура холодной, сдерживаемой ярости. Ему явно не понравились результаты встречи с Сириусом. Гермиона хотела извиниться — за то, что спросила о родственниках, за то, что они с Гарри действовали за его спиной. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Мир вокруг них поплыл. Это было похоже на внезапный приступ тошноты, словно реальность растянули, как ириску. Звуки утонули в вязкой тишине, её собственное сердцебиение превратилось в медленные, гулкие удары барабана в ушах. Альтаир среагировал мгновенно. Пока Гермиона и Дафна были парализованы этим странным ощущением, он, двигаясь с неестественной, размытой скоростью, развернулся и резким, почти жестоким жестом выбросил руку вперёд. Невидимый купол его магии ударил по ним, отсекая от искажённого мира. Внутри купола время текло нормально. Дафна с восторгом смотрела наружу. Пара птиц, пролетавших мимо, застыла в воздухе, их крылья были неподвижны. Белка на ветке зависла в середине своего прыжка, став идеальной, невозможной статуей движения. Во рту у обеих девушек появился отчётливый привкус сухого, древнего песка. А затем они это почувствовали. Низкая, глухая вибрация, прошедшая сквозь землю и их кости. Это был не звук. Это было предвестие звука. И он исходил от перстня Мага Цитадели на пальце Альтаира. Гул нарастал, превращаясь в скрежещущий, грохочущий рёв, словно где-то в глубинах земли начали сдвигаться тектонические плиты. Голос, если это можно было назвать голосом, говорил не с ними. Он говорил внутри них. «АКТИВУ № 163 НЕМЕДЛЕННО ЯВИТЬСЯ НА БАЗУ ЦИТАДЕЛИ». Приказ был абсолютен. Он не требовал подчинения, он просто был непреложным фактом. Гермиона и Дафна инстинктивно зажали уши, хотя это и не помогало. И в то же мгновение всё закончилось. Мир с резким, болезненным рывком вернулся в норму. Белка допрыгнула до ветки. Птицы продолжили свой полёт Альтаир, после того как голос стих, выглядел по-настоящему разгневанным. Он сжал кулаки, и на его лице промелькнуло выражение чистого, неприкрытого раздражения. — Меня вызвали, — с досадой бросил он Дафне и Гермионе. — Хронос мог бы сделать это и не так пафосно. Видимо, старик чем-то недоволен. Гермиона и Дафна, всё ещё оглушённые грохотом голоса, который, казалось, до сих пор вибрировал у них в костях, не смогли вымолвить ни слова. Альтаир же, ворча себе под нос, что «Древний Времени мог бы и поудачнее время выбрать», достал из кармана простую, гладкую деревянную палочку, покрытую сложными, светящимися рунами. Он тяжело вздохнул — вздохом существа, которому не дают ни минуты покоя, — и с резким треском сломал её. Руны вспыхнули ослепительным светом, который на мгновение поглотил его фигуру, а в следующую секунду он просто пропал, оставив после себя лишь запах озона. Гермиона смотрела на пустое место, её аналитический ум уже пытался осмыслить произошедшее. — Это была не обычная телепортация... — Альтаир... он не может телепортироваться сейчас, — тихо, почти шёпотом, сказала Дафна. Голос её был странным, пустым. — Он говорил мне об этом вчера вечером. «Вчера вечером». Эти два слова ударили Гермиону, как пощёчина. В её голове тут же вспыхнула картина: ночь, тихая гостиная, Дафна, склонившаяся над его ранами... Момент уязвимости и близости, свидетелем которого она не была. Её пронзила волна жгучего, горького стыда за то, что она, вся такая умная и заботливая, даже не подумала, что ему может понадобиться помощь. А за стыдом последовала холодная, ядовитая ревность. — Он вчера случайно не упоминал, почему его могут так срочно вызвать? — спросила она, и её голос был полон сарказма, который она даже не пыталась скрыть. Дафна резко побледнела, словно её ударили. Она, не обращая больше на Гермиону внимания, развернулась и пошла обратно в сторону пещеры. — Зачем ты идёшь обратно?! — крикнула ей вслед Гермиона. — Мне нужен Поттер! — ответила та, не оборачиваясь. — Надо как-то связаться с Аномалиями! — Но ему надо побыть с Сириусом, они давно не виделись! — не понимая, возразила Гермиона, догоняя её. Дафна резко остановилась и повернулась. Её лицо было бледным, а в глазах горел холодный, панический огонь. — Хватит ревновать, Грейнджер, думай! — почти прошипела она. — Если ты не забыла, у Альтаира пару дней назад был срыв! А у Ворлака есть прямой приказ от Грандмастера Цитадели «списать» Альтаира, если тот потеряет контроль! И сейчас Альтаира вызвал этот самый Грандмастер! Мы должны знать, где сейчас Ворлак! Гермиона замолчала. Ревность, стыд, обида — всё это мгновенно испарилось, уступив место чистому, ледяному ужасу. Она тоже побледнела и дальше пошла молча.

*** Конец Событий ***

Тишина в гостиной была почти осязаемой, густой и удушающей. Каждый удар часов на каминной полке отдавался в ушах, как удар молота. Гермиона, словно загнанный зверь в клетке, мерила шагами комнату, её руки были сцеплены в замок. Дафна сидела в кресле, бледная и неподвижная, как фарфоровая кукла, от которой отняли душу. А Гарри... Гарри просто сидел, и его скручивало изнутри от липкого, ядовитого чувства вины. Это был его вопрос. Он нажал на курок. Если Альтаира сейчас «списывают», это его вина. Только его. Вдруг тяжёлая дубовая дверь со скрипом открылась. Все четверо вздрогнули, как от удара. Их головы резко повернулись к входу, на лицах застыла смесь отчаянной надежды и ужаса. На пороге стояли Невилл и Альтаир. Он был жив. Уставший, мрачный, но целый. На одно короткое мгновение в комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина — шок от того, что худшие опасения не сбылись. А затем Гарри увидел лишь размытое пятно движения. Это была Гермиона. Она не просто подбежала. Она сорвалась с места, спотыкаясь, и с глухим, сдавленным всхлипом врезалась в Альтаира. Это не было изящным объятием. Это была отчаянная, почти животная попытка убедиться, что он настоящий. Её руки обвились вокруг него, как у утопающего, цепляющегося за спасительный обломок, её лицо было зарыто в его грудь, а плечи сотрясались от рваных, судорожных вздохов облегчения. Невилл едва успел отпрыгнуть с её дороги. Альтаир на мгновение застыл, его тело стало абсолютно жёстким от неожиданности, а в фиалковых глазах отразилось редкое, незамутнённое удивление. Невилл с полным недоумением уставился на эту сцену. Затем он перевёл взгляд на Дафну и увидел, как её ледяная, фарфоровая маска наконец треснула. Её плечи едва заметно опустились, и она выдохнула так, словно не дышала всё это время. Гарри и Астория, не скрываясь, радостно улыбались. Гермиона, кажется, осознав, что сделала, отступила, её щёки пылали от смущения и облегчения. Альтаир прошёл к камину, посмотрел на пустое, выжженное место, где раньше стояло его любимое кресло, и вздохнул. — Надо будет найти новое. После чего он пошёл и сел на диван. Дафна тут же, без колебаний, села рядом с ним. Гермиона и Гарри расположились на диване напротив. Невилл и Астория заняли последний оставшийся диван между двумя другими. Альтаир окинул взглядом их напряжённые лица. — Почему вы были такими напряжёнными? — спросил он. Гарри, видя, что ни Гермиона, ни Дафна не собираются отвечать, — одна была слишком смущена, а другая и в другое время мало что обьясняла, — почувствовал, что должен взять слово. — Мы думали, что Хронос решил тебя... списать, — его голос был тихим, полным вины. — За твой срыв. — Он помедлил, а затем заставил себя добавить: — Извини. Альтаир внимательно посмотрел на него, и в его взгляде не было и тени гнева. — Ничего страшного. Ты не мог знать. — Но зачем он тебя вызвал? — вмешалась Гермиона, её голос был резким от сдерживаемой тревоги. — Мы не могли связаться ни с кем из твоего отряда! — Аномалиям выдали новое задание, — спокойно ответил Альтаир. — Это всё, что вам нужно знать. А насчёт моей ликвидации... — он произнёс это с абсолютно серьёзным, мертвецким выражением лица, — ...этот вариант был бы намного предпочтительнее. Тут же последовал резкий, болезненный тычок локтем в бок от Дафны. Альтаир ухмыльнулся и, картинно вздохнув, обратился к Невиллу. — Вот видишь. Они тут думали, что меня убивают, а всё, что я получаю от своей невесты, — это тычок в бок. Невилл и Гарри нервно рассмеялись. Астория внимательно посмотрела на сестру. А Гермиона... Гермиона довольно, с чувством превосходства, заулыбалась. Дафна увидела эту улыбку. Её челюсти сжались. Она посмотрела на Альтаира, потом на торжествующую Гермиону, и её лицо стало непроницаемой, ледяной маской. Она невозмутимо встала. И, не обращая внимания на потрясённые вздохи, так же невозмутимо села ему на колени, обняла за шею и поцеловала в губы. Это был неловкий поцелуй, но решительный и полный вызывающего упрямства. Отстранившись, она посмотрела ему в глаза и спросила: — Так лучше? Альтаир хмыкнул, и на его губах расцвела широкая, довольная усмешка. — Так, конечно, лучше. В комнате воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Гарри чувствовал, как воздух, казалось, потрескивает от напряжения. Он видел, как Гермиона смотрела на Дафну, и её карие глаза сузились, превратившись в два холодных, гневных уголька. Он видел, как Дафна, всё ещё сидя на коленях Альтаира, ответила ей не просто улыбкой, а триумфальной ухмылкой королевы, только что поставившей шах и мат. Астория же смотрела на свою старшую сестру с широко раскрытыми от чистого, незамутнённого восторга глазами. Невилл, казалось, вообще перестал дышать, переводя испуганный взгляд с одной ведьмы на другую. Гарри прошиб холодный пот. Нужно было что-то сделать. Что угодно, лишь бы разрядить эту удушающую атмосферу, пока они не начали швыряться проклятиями. — Так... что хотел Хронос? — его голос прозвучал слишком громко в этой тишине. Альтаир как-то странно, почти с ленцой, посмотрел на него. — Задания Хроноса не обсуждаются, — ответил он. — Но есть и хорошие новости. С завтрашнего дня мы начинаем ходить на занятия в Хогвартсе. — Почему?! — возмутился Гарри. Улыбка Альтаира медленно растянулась, но не коснулась его глаз. Это была улыбка хищника, который только что загнал свою добычу в угол и теперь решает, как долго будет с ней играть. — Потому что мне придётся. А ходить одному — скучно. Глаза Астории на этих словах восторженно засияли, но этого никто не заметил. Гарри содрогнулся. Он понял, что отвязаться не получится. Тем временем Альтаир повернулся к Невиллу. — Я буду тренировать Гарри водному бою и продолжу остальные тренировки. Если хочешь, можешь присоединиться. Лицо Невилла озарила такая искренняя, счастливая улыбка, что она казалась неуместной в этой полной яда комнате. Он тут же с энтузиазмом принял предложение. Альтаир тем временем легко, почти по-хозяйски, похлопал сидящую на его коленях Дафну по попе. — А теперь мне надо к Дамблдору. Гарри видел, как Дафна хотела было возмутиться от такой фамильярности, но, бросив быстрый взгляд на Гермиону, её лицо мгновенно стало холодным и расчётливым. Она изящно встала и с собственнической интонацией сказала: — Я дождусь тебя здесь. — Я тоже дождусь, — тут же, как выстрел, прозвучал ответ Гермионы. Астория продолжала восторженно наблюдать за этим представлением. Альтаир лишь пожал плечами и пошёл к выходу. Гарри и Невилл переглянулись с выражением чистого, неподдельного ужаса на лицах. — Мы, пожалуй, пойдём, — быстро пробормотал Гарри, хватая Невилла за рукав. Они почти бегом бросились к выходу. На пороге Невилл шёпотом спросил у Гарри: — Как... как у него это получается? — Это Альтаир, — так же тихо, с усталостью ветерана, прошедшего через слишком многое, ответил Гарри. — После Серафины и Хильды его вряд ли проймёшь таким. И, прежде чем Дафна и Гермиона успели возмутиться, Гарри захлопнул за собой дверь в гостиную, словно пытаясь сдержать взрыв. *** Альбус Дамблдор сидел в своём кабинете, и весёлое жужжание и тиканье его серебряных приборов, обычно успокаивающее, сейчас звучало как насмешка. Он посмотрел на свои руки, лежавшие на полированной поверхности стола. Старые, покрытые морщинами и пигментными пятнами. Руки, которые почти столетие вершили судьбы магического мира. Но сейчас он видел в них лишь немощь. Это были самые худшие полгода в его жизни. Никогда ещё, даже во времена тёмного расцвета Гриндевальда или Волан-де-Морта, он не чувствовал такого сокрушительного, такого тотального, такого унизительного поражения. И во всём был виноват один чел… нет, одно существо. Альтаир Арктур Блэк. Альбус был знаком с магами Цитадели. Встречал их на собраниях Ордена, завёл полезные знакомства, расставил свои сети. Но они были другими. Предсказуемыми в своей прямолинейной жестокости. Никто из них не обладал таким доминирующим, всепоглощающим присутствием. Он попытался найти информацию об этом отряде, «Аномалии». Влез в самые глубокие архивы Ордена, использовал все свои связи. И наткнулся на глухую, ледяную стену с короткой надписью: «ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН». Ему. Альбусу Дамблдору. Магу Маяка. Это было не просто неудачей. Это было личным оскорблением и пугающим знаком, говорившим о том, что уровень допуска у этого отряда был выше, чем у него самого. А Блэк продолжал рушить его планы, один за другим, с холодной, хирургической точностью. Он забрал Поттера, его главный символ, его главное оружие, и начал перековывать его в нечто иное, нечто сильное и неподконтрольное. Он вылечил Лонгботтомов, уничтожив его запасной план и десятилетиями выстраиваемый образ трагических героев. Он переманил на свою сторону Грейнджер — блестящий ум, который он уже пообещал Молли Уизли для укрепления их рода. Он заключил союз с Гринграссами, вырвав из-под его влияния один из ключевых родов Слизерина. А ещё Поттер упоминал его связь с Эфиром... с Древними. Это было просто нелепо. Детские сказки не могли быть правдой. Не могли же? В этот момент он услышал тихий скрежет камня. Горгулья. Она отъехала в сторону. Без предупреждения. Без пароля. В одно мгновение уставший старик исчез. Его спина выпрямилась. Добродушный блеск в голубых глазах сменился ледяной, безжалостной твердостью. Руки, что мгновение назад казались немощными, теперь двигались с беззвучной, отточенной за сотни дуэлей скоростью. Лёгкий взмах бузинной палочки активировал скрытые ловушки. Быстрый глоток из флакона с противоядием. Пальцы левой руки сомкнулись на маленьком, тёплом на ощупь артефакте под столом — последнем аргументе, способном стереть в пыль даже мага уровня теург. Кто бы ни был этот внезапный гость, Альбус Дамблдор был готов. Он был магом Маяка. И он не был идиотом из Цитадели, который рвётся напролом. Он был пауком. И гость только что вошёл в его паутину. Дверь распахнулась. На пороге, тёмным силуэтом на фоне света из коридора, стоял Альтаир Блэк. Его лицо было ледяной, непроницаемой маской. Дамблдор внимательно всмотрелся в его глаза, пытаясь разгадать их тайну. Ещё одна загадка этого существа. О таких глазах он не слышал даже в самых запретных фолиантах. Блэк шагнул в кабинет. Его взгляд медленно скользнул по комнате, по весело жужжащим серебряным приборам, по Фениксу, который встревоженно распушил перья. А потом он остановился и... принюхался. Тихое, почти животное движение, едва заметное, но Дамблдор его увидел. Кровь застыла у него в жилах. Он не мог... Взгляд фиалковых глаз метнулся вниз и остановился ровно на том месте, где под столом рука Дамблдора сжимала артефакт. Он знал. На губах Блэка появилась усмешка. Он шагнул вперёд, намеренно пересекая невидимые нити ловушек, расставленных Дамблдором. Альбус почувствовал, как его сложнейшие плетения, способные остановить дракона, просто... испарились, с шипением погасли, даже не коснувшись ауры Блэка. У Дамблдора по спине пошёл холодный пот. Вся его паутина, вся его вековая хитрость, была разорвана в клочья одним презрительным шагом. Блэк дошёл до стула перед столом и с отвращением осмотрел его. Жёсткий, неудобный, идеально откалиброванный, чтобы вызывать у сидящего дискомфорт и подчёркивать власть хозяина кабинета. Классика Маяка. Он выжидающе посмотрел на Дамблдора. Альбус заставил себя улыбнуться своей фирменной добродушной улыбкой. «Не нравится стул? Создай себе другой, мальчишка», — пронеслось у него в голове. Блэк подождал три секунды, а затем щёлкнул пальцами. Мир для Альбуса на мгновение исказился. Это не была трансфигурация. Это было что-то другое. Пространство вокруг него с тошнотворным рывком поменялось местами, и в следующую секунду он почувствовал, как в его спину впивается жёсткое, неудобное дерево гостевого стула. Альтаир же с изящно опустился в его кресло. В его трон. Он закинул ноги в грязных сапогах прямо на полированный стол, заваленный важными документами, и лениво взмахнул рукой. У Альбуса заскрипели зубы от злости. Из его личного, запечатанного шкафа вылетела бутылка. Не та, которую он приготовил для «гостей». Его лучший, столетний Огненный виски! Без зелий! Он знал. Он всё это время знал, в какой именно бутылке яд. Два стакана наполнились в воздухе. Один из них со стуком остановился прямо перед Альбусом. Блэк тем временем вытащил сигарету и закурил, выпустив облако дыма прямо в лицо Дамблдору. На его губах заиграла лёгкая, издевательская ухмылка. — Хреновый из тебя хозяин, Альбус, — сказал он. — Как был плебеем, так и остался. Он отпил из стакана. — И купи себе нормальный виски. Эта бурда едва дотягивает до того, чтобы её так называли. Дамблдор задохнулся от возмущения. Он не знал, что оскорбило его больше: наглое поведение Блэка, то, что его, Альбуса Дамблдора, назвали «плебеем», или то, как это существо отозвалось о его любимом напитке. Портреты за спиной Альбуса, до этого в шоке наблюдавшие за действиями Блэка, взорвались возмущённым гомоном. — Наглец! — Да как он смеет так разговаривать с директором?! — Вышвырни его вон, Альбус! Проучи этого щенка! Блэк лишь лениво усмехнулся. Он сделал медленную затяжку, выпустив дым, и, не обращая внимания на Дамблдора, повернулся к портретам. — Я Блэк. Мне можно. Затем его взгляд остановился на портрете Финеаса Найджелуса Блэка. — Не правда ли, пра... хрен знает сколько раз дедушка? Финеас Блэк на портрете скривился в гримасе аристократического отвращения. — Раньше Блэки не позволяли себе такого! Где это видано — так обращаться с директором Хогвартса! Каждое поколение становится всё хуже... Я слышал о тебе. Принять в Род грязнокровку… После этого слова улыбка исчезла с лица Альтаира. Он медленно поставил стакан на стол. Воздух в комнате застыл. Он повернул голову к портрету своего предка, и в его фиалковых глазах вспыхнул холодный, безжалостный огонь. Красные запятые чуть ускорились. Он не повысил голоса. Он просто выдохнул одно-единственное слово, как приговор: — Боль. Финеас на портрете завопил. Это не был крик нарисованного человека. Это был душераздирающий, рвущий душу вопль, от которого, казалось, вибрировал сам воздух. Из его нарисованных глаз, носа и ушей потекла тёмная, густая краска, словно настоящая кровь. Холст под его фигурой начал выгибаться и пузыриться, словно под ним в агонии корчилось живое, страдающее существо. Дамблдор в ужасе смотрел на это. Что это была за магия? Как он смог так повлиять на портрет, на сам слепок души?! Альтаир сказал ещё одно слово: — Тишина. На мгновение запятые в его глазах снова ускорились. Вопли Финеаса прекратились. Но ужас лишь усилился. Он продолжал беззвучно вопить, катаясь по полу своего портрета, его тело выгибалось в неестественных, чудовищных позах. Все портреты замерли в абсолютном, парализующем ужасе. Дамблдор смотрел на это, и его кровь стыла в жилах. — Что... это? — прохрипел он. Альтаир, сделав ещё одну затяжку, спокойно, с тоном профессора, объясняющего интересный феномен нерадивому ученику, начал: — Всего лишь иллюзия Боли и Тишины. В магии Иллюзий я — лучший в Аксисе. Портрет Армандо Диппета, смотря на всё ещё корчащегося в беззвучной агонии Финеаса, дрожащим голосом спросил: — Но что с самим Финеасом? Почему он не появился на соседнем портрете, чтобы дать нам знать, что он в порядке? — Потому что это не иллюзия того, что ему больно, — усмехнулся Альтаир. — Это иллюзия самой боли. А иллюзия, пока её не разгадали, является реальностью. В моём случае — пока я сам её не сниму. — Он указал кончиком сигареты на портрет. — Кстати, намного эффективнее вашего Круцио. Он затянулся ещё раз. — Реальность. Дамблдор заметил мгновенное, почти неуловимое ускорение запятых в его глазах. Альтаир в очередной раз посмотрел на портрет Финеаса, который теперь лежал на полу, пытаясь отдышаться и вытереть с лица стекающую краску. — Ещё есть что-то, что ты, слепок души, хочешь сказать Главе Рода Блэк? — спросил он. Финеас, трясясь от ужаса, лишь почтительно, как мог, склонил голову. — Нет, мой лорд, — прошептал он. Альтаир довольно хмыкнул. — Сон. Слово, произнесённое без всякого усилия, волной беззвучной магии прокатилось по стенам. Все портреты в кабинете мгновенно замерли, их нарисованные обитатели застыли, как мухи в янтаре. Дамблдор напрягся. — А теперь, — Альтаир посмотрел на него, и в его взгляде не осталось и тени насмешки, лишь холодная деловитость, — поговорим как Маг Ордена с Магом Ордена. Он поднёс большой палец ко рту, и Дамблдор с затаённым отвращением увидел, как его клык на мгновение удлинился, став острым, как игла. Альтаир легко провёл по нему подушечкой пальца, и на ней выступила капля крови. Этот варварский, первобытный жест он завершил, размазав кровь по рубину своего перстня. Камень жадно впитал её, вспыхнув на мгновение тёмным светом. Дамблдор с трудом подавил гримасу отвращения. Он знал этот протокол. Кровная клятва молчания. Он нехотя материализовал на своём пальце перстень Мага Маяка. Короткое, беззвучное заклинание Sectum, и на его собственном пальце выступила капля крови. Он скрепя сердце позволил ей упасть на сигил. Контракт был заключён, и Дамблдор почувствовал это как щелчок замка, запирающего его в одной клетке с этим существом. — С завтрашнего дня я начну учить местных нормальной магии, — без предисловий начал Альтаир. — Скажи своим учителям, чтобы не мешали. — Это неприемлемо! — взорвался Альбус. Его голос, обычно мягкий и добродушный, стал низким и опасным — тем голосом, который не слышали со времён его дуэли с Гриндевальдом. — Чем сильнее ты их сделаешь, тем сложнее ими будет управлять! Ты вмешиваешься в мою миссию! Альтаир посмотрел на него с полным, абсолютным безразличием, словно слушал истерику ребёнка. — Ты никогда не имел дел с магами Цитадели. Если бы имел, ты бы сейчас пытался договориться. Твоя миссия меня не волнует. У меня есть своя. И если понадобится, я тебя спишу. — Маяк этого так не оставит! — пригрозил Альбус. Альтаир усмехнулся. — Бесполезно. Даже если бы я убил тебя прямо здесь, просто потому что захотел, максимум, что мне бы грозило — это пришлось бы взять на себя твои обязанности, пока Маяк не прислал бы замену. В его руках из воздуха появился тяжёлый свиток пергамента. Он бросил его на стол Дамблдору. Свиток приземлился с тихим, тяжёлым стуком, который прозвучал в тишине кабинета, как удар судейского молотка. Руки Альбуса слегка дрожали от гнева, когда он разворачивал его. И его сердце остановилось. На пергаменте стояли три печати, скреплённые воском. Печать Грандмастера Цитадели. Гарндмастера Башни. И та, от которой у него перехватило дыхание, — печать его собственного Грандмастера, теперь скрепляла приказ, отданный его врагу. Он никогда в жизни не видел приказы отданные кем либо из Грандмастеров, даже от Маяка, а теперь все 3 печати сразу. Он пробежался глазами по короткому, выведенному каллиграфическим почерком тексту. «Приказ №734678003418. Активу №163 (Альтаир А. Блэк) поручается проведение ускоренного курса базовой боевой подготовки для магов Осколка № 18796357 до прибытия основных инструкторов». Дамблдор побледнел. Вечер становился всё хуже. — Почему? — прошептал он. Альтаир вернулся к своему холодному, отстранённому тону, словно зачитывал сводку боевых потерь, которая не вызывала у него никаких эмоций. — Прорывов Хаоса становится всё больше. Осколок в трёх секторах отсюда был недавно уничтожен. Не хватило дивизионов на защиту. А в тридцати мирах прорывы настолько сильные, что приходится посылать целые Легионы для усмирения. Было принято решение усилить магов на окраинных осколках, чтобы они могли хоть как-то продержаться до прибытия сил Цитадели. Дамблдор похолодел. Его «великая война» с Волан-де-Мортом на фоне этих слов казалась детской потасовкой в песочнице. Но в его голове, привыкшей искать выгоду в любой ситуации, уже созревал план. «С магами Цитадели легче всего договориться, прямой конфликт категорически не рекомендуется», — гласил учебник Маяка. — Я мог бы помочь, — начал он, возвращая себе маску мудрого переговорщика. — Если ты оставишь Поттера и Лонгботтома в покое. Грейнджер можешь забирать себе. Альтаир лишь холодно, неподвижно посмотрел на него. В его фиалковых глазах не было гнева. В них не было ничего. И от этой пустоты Альбус мгновенно исправился, его голос дрогнул. — Поттера тоже можешь забирать. Но оставь мне Лонгботтома. В следующее мгновение он увидел лишь серебряную вспышку. Что-то со свистом пронеслось мимо его уха, и он почувствовал острую, горячую боль на щеке. Он инстинктивно коснулся её и ощутил на пальцах свою собственную, тёплую, липкую кровь. Кинжал Альтаира, брошенный с нечеловеческой скоростью, дрожал, вонзившись в древнее дерево за его креслом. — Я буду считать, что не слышал этого, — тихо, почти шёпотом, произнёс Альтаир. — А то мне начинает казаться, что твоя ликвидация всё-таки начинает перевешивать тот геморрой, который последует из-за поисков твоей замены. Альбус судорожно вздохнул, его сердце бешено колотилось. — Ты стал слаб, Альбус, — продолжил Альтаир, глядя на него с откровенным презрением. — Слишком заигрался в этом мирке. Без достойного соперника ты деградировал. — Тебе ли говорить о соперниках! — огрызнулся Альбус, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Альтаир усмехнулся. И эта усмешка была улыбкой палача, который с наслаждением зачитывает приговор. — «Пункт семьдесят три, — он начал цитировать ровным, безжизненным голосом, словно читал с невидимого пергамента. — Неоднократная неспособность субъекта нейтрализовать угрозу Геллерта Гриндевальда в течение более десяти лет из-за личной эмоциональной привязанности, что привело к миллионам жертв». Дамблдор застыл. Его самый страшный, самый глубоко похороненный секрет, его главный грех... этот мальчишка произносил его как сводку погоды. — Или, может, вот это тебе больше понравится? — продолжил Альтаир тем же монотонным голосом. — «Пункт сто двенадцать: Стратегия субъекта по культивированию нарратива „Избранного“ на Осколке 18796357 отмечается как рискованный гамбит с низкой эффективностью и высоким потенциалом выгорания актива». На ошарашенный взгляд Дамблдора Альтаир ответил: — Я тоже умею пользоваться архивом, Альбус. Только, в отличие от тебя, мой доступ не ограничен. Альбус побледнел ещё сильнее. Он понял намёк. Блэк знал. Он знал, что Дамблдор пытался найти информацию об «Аномалиях». Тем временем Блэк лениво поднялся, оглядев кабинет. — А это кресло... — он провёл рукой по резной спинке, — весьма удобное. Ты ведь не против, Альбус, если я его заберу? Не дожидаясь ответа, он щёлкнул пальцами. Роскошное кресло Дамблдора распалось на сотни теневых бабочек, которые, взмахнув крыльями, растворились в воздухе. Альтаир, небрежно кивнув, спокойно вышел из кабинета. Портреты на стенах начали медленно просыпаться, их обитатели растерянно переглядывались. Альбус же сидел, парализованный. Его рука, дрожащая от сдерживаемой ярости, схватила стакан с виски. Он залпом осушил его. Огонь, обжёгший ему горло, был ничем по сравнению с тем унижением, которое сжигало его изнутри. Что ему теперь делать? Блэк явно был не просто магом Цитадели. Слишком осведомлён для «тупых цепных псов». Это было неестественно. Лонгботтома и Поттера из его планов можно было выводить. Все его многолетние стратегии, все его хитросплетения рассыпались в прах. Внезапно, острая боль пронзила его спину. Он поморщился. Какой же неудобный этот стул. А его кресло... оно было таким удобным! Он потратил тридцать лет на его зачарование! Идеальная поддержка для поясницы, чары подогрева на зиму, чары охлаждения на лето, самонаполняющаяся подушечка с лимонными дольками! И этот... этот варвар просто забрал его! Он вздохнул. Надо будет завтра первым делом заняться поиском нового. Нет. Сначала — педсовет. Он провёл пальцем по щеке, ощущая свежий, ноющий порез. Игнорировать такой намёк он точно не будет. Тем более, гипс с руки ему сняли только вчера, а борода, уничтоженная тем проклятием, лишь потихоньку, с помощью зелий, начала отрастать. Он, Альбус Дамблдор, сидел в своём собственном кабинете, на стуле для просителей, со свежим шрамом на лице, лысым подбородком, и без своего любимого кресла. Да. Педсовет. Определённо. *** Гарри сидел на уроке трансфигурации и никак не мог согреться. Несмотря на то что в классе было тепло и пахло пылью от мела, он до сих пор чувствовал, как в его костях засел ледяной холод Чёрного озера. Он незаметно потёр онемевшие пальцы. Утро было жестоким. Довольный Невилл, присоединившийся к их тренировкам, чуть не умер от бесконечного кросса и отжиманий. Альтаир, казалось, даже не вспотел. А потом он просто запихнул их обоих в ледяную январьскую воду и прыгнул следом, заставляя учиться дышать и вести бой в холодной, тёмной глубине. Когда они, наконец, вылезли, стуча зубами, их уже встречали стайки хихикающих старшекурсниц, пожиравших глазами, конечно же, Альтаира. Но Гарри тогда было настолько холодно, что он не мог думать ни о чём, кроме горячего завтрака. За завтраком Альтаир сидел в центре их разросшейся группы с довольным видом. Астория и Невилл теперь тоже были под опекой Локи. Гарри заметил, как Астория о чём-то оживлённо перешёптывалась с Лавандой Браун и Парвати Патил. «Интересно, о чём? — лениво подумал он. — Надо будет предупредить Дафну. Хорошему эти двое её сестру точно не научат. А злая Дафна — это к проблемам». Как и злая Гермиона. Кстати, о ней. Эта… лучшая ведьма своего поколения, как ни в чём не бывало, села за парту рядом с Альтаиром и теперь периодически что-то тихо шептала ему на ухо, полностью игнорируя урок. Гарри видел, как весь Когтевран и Гриффиндор не могли поверить своим глазам. Чтобы Гермиона Грейнджер отвлекалась на уроке? Да если бы сам Мерлин явился к ним под ручку с Основателями и бутылкой огневиски, ученики, наверное, не так сильно бы удивились. Гарри на это только усмехнулся. Он уже понял, что Гермиона — полноценный игрок. Сам он сидел за партой слева от них вместе с Невиллом и помогал ему освоить заклинание Evanesko. Нужно было заставить исчезнуть крысу. У него самого это получилось ещё несколько недель назад. Он со скукой смотрел на формулы, которые МакГонагалл выводила на доске, слушал её монотонное бормотание о «правильных движениях палочки» и про себя усмехался. Он вспомнил, как Альтаир учил его этому заклинанию. После нескольких неудачных попыток тот холодно произнёс: «Мотивации не хватает». А затем из его тени вырвалась стая чёрных, как смоль, воронов и набросилась на Гарри, больно клюя его в руки, плечи, голову. И он тогда, в панике и боли, заорал «Evanesko!» с такой силой и отчаянием, что вся стая просто испарилась. «Да, — с тёмной усмешкой подумал Гарри, глядя на свою неподвижную крысу. — Определённо, очень эффективная мотивация». Альтаир сидел недовольный. Гарри это видел. Он видел, как слегка напряглась челюсть Альтаира, как его фиалковые глаза стали холодными и плоскими. И он сомневался, что причина была в Гермионе, которая всё так же радостно что-то шептала ему на ухо. Он видел, как Альтаир рассеянно кивал ей, но его взгляд с холодным, почти брезгливым раздражением скользил по классу — по бездарным взмахам палочек, по неправильным интонациям, по десяткам неудачных попыток заставить исчезнуть несчастную крысу. Гарри понял. Его раздражала вопиющая неэффективность этого урока. Наконец, Альтаир устало выдохнул и медленно, плавно встал. Это было не резкое движение, но оно было наполнено такой сдерживаемой силой, что все разговоры в классе мгновенно оборвались. Все взоры обратились к нему. Профессор МакГонагалл поджала губы, явно собираясь что-то сказать, но, встретившись с ним взглядом, промолчала. Гермиона возмущённо на него посмотрела. — Продолжайте, — просто сказал Альтаир всем. Студенты Когтеврана и Гриффиндора тут же, словно по команде, начали выкрикивать заклинания громче и махать палочками резче. У Терри Бута от усердия палочка даже выскочила из рук. Но никто не рискнул засмеяться. Альтаир тем временем, бесшумно ступая между партами, подошёл сзади к Парвати Патил и Лаванде Браун, которые хихикали над чем-то своим. Он тяжело положил руки им на плечи. Их хихиканье тут же оборвалось. Он придвинул их ближе друг к другу, склонив свою голову между ними так, чтобы его рот был на уровне их ушей, и что-то им зашептал. Весь класс затаил дыхание, пытаясь хоть что-то расслышать. Но в наступившей тишине не было слышно ни звука. Гарри усмехнулся. Если Альтаир не хочет, его невозможно подслушать. Весь класс напряжённо следил за ними. Все, кроме Гарри. Ему было неинтересно, что его наставник говорит этим двум сплетницам. Его интересовал лишь один, почти усталый, вопрос: «Нахрена ему ещё две?». Хотя он был уверен, что Гермиона и Дафна спокойно сотрут этих двоих в порошок, если понадобится. Все продолжали следить за Альтаиром. Особенно выделялись три ведьмы. Гермиона была крайне возмущена, и Гарри отчётливо услышал её ядовитый шёпот: «Кобель... чего ему только не хватает...». Профессор МакГонагалл, сжав губы, осуждающе смотрела на троицу. А Падма Патил, сестра-близнец Парвати, была бледнее мела. Она вцепилась в край парты, её костяшки побелели, а в глазах застыл чистый, первобытный ужас человека, который видит, как её близнец идёт в пасть льва, и ничего не может с этим поделать. Гарри смотрел, как Лаванда и Парвати, до этого хихикавшие, побледнели, когда Альтаир положил на их плечи свои тяжёлые руки. Затем, когда он начал им что-то шептать, они залились густой краской, от шеи до самых кончиков ушей. По мере того как он продолжал, на их лицах отразилось чистое, почти комичное недоверие, как будто он говорил им какую-то несусветную чушь. А потом они обе, как по команде, закрыли глаза. Прошла минута в абсолютной, звенящей тишине. Гарри почувствовал укол неуютного холодка. Глуповатые, легкомысленные выражения исчезли. На их лицах играли новые, холодные, хищные ухмылки, которые им совершенно не шли. Гарри почувствовал, как от них начала исходить слабая, но отчётливая магическая аура. — Попробуйте, — тихо, почти небрежно, приказал Альтаир, выпрямляясь. Парвати и Лаванда открыли глаза. Они одновременно, без всяких дурацких взмахов и пируэтов, которым их учила МакГонагалл, лениво, почти с презрением указали палочками на крыс. — Evanesko. Обе крысы пропали. Без хлопка, без вспышки. Просто перестали существовать. По классу пронёсся коллективный вздох удивления. Парвати и Лаванда переглянулись, их глаза были широко раскрыты от шока. Казалось, они были удивлены больше всех. А затем они засмеялись. Это не было их обычное глупое хихиканье. Смех был торжествующим, резким и каким-то немного зловещим. Альтаир довольно улыбнулся и направился к доске. Весь класс провожал его глазами. Он подошёл к столу МакГонагалл и с идеальной, режущей вежливостью сказал: — Позвольте теперь попробую я. А вы сядьте рядом с Гермионой. Судя по всему, вам тоже будет полезно послушать. Гарри увидел, как его строгая, несгибаемая декан, гроза Гриффиндора, недовольно на него посмотрела. В её глазах вспыхнул огонь ярости. Но затем он погас, уступив место другому огню — чистому, ненасытному любопытству истинного учёного. Она хотела знать. Она должна была знать, как это существо за пару минут смог объяснить то, что она не могла втолковать им уже пару месяцев. И тогда Гарри увидел самое шокирующее, что он когда-либо видел в этом кабинете. Минерва МакГонагалл молча поднялась, прошла к пустующему месту возле Гермионы и села за парту, как обычная ученица. Альтаир вышел к доске, и класс замер. Его голос, когда он заговорил, был не громким, но он, казалось, заполнил собой всё пространство, заставив каждого ученика невольно податься вперёд. Это был не голос учителя. Это был голос абсолютного, неоспоримого авторитета. Гарри знал этот тон. Так начинались его настоящие лекции. — Кто может ответить, что такое магия? Вопрос повис в мёртвой тишине. Это был не вопрос из учебника. Он был глубже, фундаментальнее, и никто не осмеливался дать на него примитивный ответ. Альтаир, кажется, и не ожидал ответа. Он взмахнул рукой, и сам воздух за его спиной, казалось, раскололся, а затем соткался в идеально ровный, бездонно-чёрный прямоугольник — иллюзорную доску, более совершенную, чем настоящая. Несколько девочек восхищённо ахнули. — Магия, — продолжил он, — это энергия, которая позволяет существам, обладающим ею, изменять реальность. Но как она работает? За его спиной появились полупрозрачные, светящиеся фигуры, плавно сменяя друг друга: величественный Элдунари, хищный гоблин, изящный эльф, рогатый демон, крылатый ангел. — Для каждого существа это происходит по-разному. Но мы рассмотрим людей. Все фигуры, кроме человеческой, растаяли. Изображение человека увеличилось, медленно вращаясь в воздухе. Внутри него проступила сложная сеть светящихся линий, а в центре груди ярко вспыхнул пульсирующий шар света, похожий на миниатюрную звезду. — Мы, люди, используем магию с помощью своего магического ядра, — он указал на свет в груди схемы. — Оно генерирует нашу ману и распространяет её по телу. У кого-то ядро сильнее, у кого-то слабее. Иллюзорное ядро на этих словах начало светиться то тускло, то нестерпимо ярко. — Но принцип один и тот же. Так как же им управлять? Основа управления магией — это эмоции. Если ваши эмоции настроены на нужный спектр, ядру легче генерировать нужный нам тип маны. Он сделал паузу, давая им осознать сказанное. — Есть три спектра. Нейтральный. — Цвет линий и ядра на схеме мгновенно стал ровным, безжизненным серым. — Отрицательный, или Тёмный. — Ядро и линии потемнели, окрасившись в глубокий, почти чёрный цвет, и по классу прошёл холодок. — И Положительный, или Светлый. — Вся схема вспыхнула чистым, тёплым белым светом, который, казалось, коснулся их кожи. — Когда вы обучаетесь новому заклинанию, важно испытывать нужные эмоции. Потом ядро запомнит этот путь и само будет вам помогать. Гарри бросил взгляд на Гермиону. Она не строчила в конспекте, как обычно. Она сидела, подавшись вперёд, и смотрела на Альтаира с выражением чистого, незамутнённого восторга. Но это был не восторг ученицы, узнавшей что-то новое. Это был восторг ценителя, наблюдающего за работой истинного Мастера. Он посмотрел на МакГонагалл. Его строгая декан сидела, ошеломлённая, её губы были слегка приоткрыты, а в глазах читался шок и абсолютное, почти благоговейное внимание. Альтаир обвёл класс своим пронзительным взглядом. — Но какие эмоции нам нужно использовать при трансфигурации? Трансфигурация — это одна из восемнадцати основных школ магии. Чистая магия Школы Преобразования. Так какая же это школа? Светлая, нейтральная или тёмная? Симус Финниган, полный гриффиндорской гордости, вскочил на ноги. — Это светлая магия! — уверенно выкрикнул он. — Профессор Дамблдор — величайший светлый колдун, и он — Мастер Трансфигурации! По гриффиндорской половине класса пронёсся одобрительный гул. Когтевранцы, с фанатичным огнём в глазах, начали лихорадочно строчить в своих конспектах, принимая это за истину. Гарри усмехнулся. Он посмотрел на МакГонагалл — её лицо стало мрачным, как грозовая туча. Рядом с ней Гермиона торжествующе, почти жестоко, улыбалась. Она знала, что сейчас будет. Альтаир позволил гулу утихнуть. Он медленно повернулся к Симусу, и его взгляд был холодным, как у хирурга, рассматривающего интересный, но безнадёжный случай. — Объясни мне, Финниган, — его голос был тихим, но он прозвучал так, что его услышал каждый. — Какую именно светлую эмоцию — радость? Надежду? Любовь? — ты собираешься испытывать в тот самый момент, когда ты пытаешься убить живое существо, стерев его из реальности и превратив в ничто? Гриффиндорский гул мгновенно оборвался. Лицо Симуса из гордого стало растерянным. Перья когтевранцев застыли над пергаментами. В классе воцарилась оглушительная тишина. В этой тишине слова Альтаира прозвучали, как приговор: — Школа Преобразования является одним из самых тёмных искусств. По классу пронёсся потрясённый вздох. Терри Бут из Когтеврана неуверенно поднял дрожащую руку. — Говори, — с редким проблеском одобрения сказал Альтаир. — Страх — враг знания. Маг перестаёт развиваться, когда перестаёт задавать вопросы. — Но... сэр, — неуверенно начал Терри, — а что насчёт магии Тьмы? — Магия Тьмы — это негативные эмоции. Желание причинить боль, страдание. Это естественно для любого живого существа, — со скучающим видом ответил Альтаир. — Конечно, это тёмная магия, но она не идёт вразрез с естественным ходом вещей. В глобальном плане миру насрать, если ты, Бут, недолюбливаешь своего соседа по комнате. — А как же некромантия? — тихо спросил Невилл. — Смерть тоже естественна, — улыбнулся Альтаир. — Каждый из вас умрёт. Кто-то раньше, кто-то позже. Каждый из нас распадётся на три сосотвляющие и уйдёт в следующий домен. А то, что тело будет использовано потом кем-то... ну, у каждого свои нужды. Его голос стал тяжёлым и значимым, и от этого тона у Гарри по спине пробежали мурашки. — А вот магия Преобразования идёт вразрез с естественным порядком вещей. Каждый раз, когда вы трансфигурируете что-то, вы насильно искажаете реальность. Вы говорите вселенной, что её законы для вас — ничто. Вы идёте против самой природы. Альтаир обвёл шокированный класс своими фиалковыми глазами, давая им мгновение, чтобы осознать услышанное. Гарри тоже посмотрел на всех. Лицо МакГонагалл было мрачным и бледным, словно у неё только что отняли дело всей её жизни. Гермиона же, наоборот, сидела с торжествующей, почти жестокой улыбкой, наслаждаясь тем, как рушатся старые устои. Гарри почувствовал, как его губы тоже тронула усмешка. — Поэтому, — тем временем продолжил Альтаир, и его голос из лекторского превратился в тихий, соблазнительный, подрывной шёпот, — эмоции при обучении должны быть тоже тёмными. Это может быть эгоистичный триумф от собственной силы. Восторг от того, что вы нарушаете законы самой вселенной. Удовлетворение от своей значимости. Что угодно, но только тёмное. Каждый должен найти это сам. Студенты начали нервно переглядываться. — Но я вам помогу в этот раз, — успокоил их Альтаир. Он повернулся к гриффиндорцам. — Гриффиндорцы! Вам всю жизнь твердили: «Будь хорошим», «Следуй правилам». Это ложь. Ложь, чтобы сделать вас слабыми. Вольмир не зря вас отправил на ваш факультет. Он почувствовал в вас искру бунта. Нежелание подчиняться. Закройте глаза. Расслабьтесь. Почувствуйте этот огонёк. Этот тихий голос, который шепчет вам, что вы лучше, что вы имеете право. Сосредоточьтесь на нём. А теперь подумайте, как приятно нарушить законы природы. Поставить раком реальность. Вы выше закона. Вы и есть сам закон. Найдите то, что вам нравится больше всего в этом чувстве, и сосредоточьтесь на нём. Гарри и когтевранцы наблюдали за ними. Рон Уизли сидел со скрещенными на груди руками и упрямо смотрел в стол, его лицо было красным от возмущения. Но все остальные гриффиндорцы, помедлив, закрыли глаза. На их лицах вначале было недоумение, которое затем сменилось почти греховным, виноватым удовольствием. Воздух в комнате загудел, наэлектризовался. От каждого гриффиндорца начали исходить едва заметные, тёмные эманации — ауры чистого, эгоистичного желания. — А ТЕПЕРЬ! — резко, как удар хлыста, выкрикнул Альтаир. — ИСПОЛЬЗУЙТЕ ЭТО! ПОКАЖИТЕ МНЕ И ОСТАЛЬНЫМ, ЧТО ЭТО ВЫ РЕШАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ РЕАЛЬНОСТЬ! ЗАСТАВЬТЕ ЭТУ КРЫСУ ИСЧЕЗНУТЬ! Класс наполнился рёвом, почти единым, полным новообретённой силы: — Evanesko! Произошла вспышка безмолвной, абсолютной пустоты. Все крысы на партах гриффиндорцев не просто исчезли. Они были стёрты из бытия. Только у Рона Уизли, одиноко сидевшего посреди своих потрясённых, но торжествующих однокурсников, на парте всё ещё сидела и пищала крыса. Альтаир продолжил, теперь обращаясь к когтевранцам. Его тон изменился кардинально. В нём больше не было того соблазна, который он использовал для гриффиндорцев, только холодное, почти хирургическое приглашение к интеллектуальному эксперименту. — Теперь Когтевран. Закройте глаза. Ваша форма — знак того, что вы хотите познать тайны вселенной. Вам интересно, как ваша сила влияет на мир вокруг. Как она меняет его. Соберите своё любопытство. Вам всё равно, что произойдёт. Есть только ваш эксперимент и его результат. Весь мир — ваша игровая площадка. Найдите это состояние в своей душе. Когтевранцы, не колеблясь, закрыли глаза. На их лицах не было бунтарского удовольствия, как у гриффиндорцев. Вместо этого проступили странные, восторженные, почти безумные улыбки учёных, которые вот-вот совершат запретное, но невероятно интригующее открытие. Гриффиндорцы, ещё не оправившиеся от собственного успеха, с интересом наблюдали. Через несколько минут и от студентов Когтеврана начали исходить волны тёмной, сфокусированной магии. Но это была не ярость, а холодное, ненасытное любопытство. — Вы знаете, что делать, — спокойно, словно констатируя очевидное, продолжил Альтаир. — Ваш эксперимент должен быть завершён. Класс снова наполнился словами «Evanesko». Но на этот раз это был не рёв и не синхронный выкрик. Это были резкие, нетерпеливые, почти раздражённые, отрывистые команды. Словно студенты говорили: «Мы поняли теорию, дайте нам уже увидеть результат, мы не хотим больше тратить на это время!» И оставшиеся крысы исчезли. Каждая. Только Рон Уизли, красный от злости, сидел и упрямо смотрел на свою крысу, которая, казалось, насмехалась над ним. Альтаир довольно осмотрел всех. В его глазах мелькнуло холодное удовлетворение. Он подошёл к столу МакГонагалл. — Можете продолжать, профессор, — просто сказал он. В его голосе не было и тени вопроса, только констатация факта. — Но, думаю, заклятие Evanesko класс уже освоил. МакГонагалл, всё ещё находясь в глубоком, почти кататоническом шоке, лишь безмолвно кивнула. Её мир, её методы, её авторитет — всё это было разрушено за один урок. Весь класс, и гриффиндорцы, и когтевранцы, восторженно смотрел на Альтаира. Он не просто объяснил им магию. Он открыл им глаза. Он показал им путь. *** Гермиона сидела в гостиной Дружины и пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Она была слишком зла. Вчера вечером, после того как они с Дафной в панике прождали его несколько часов, Альтаир вернулся, посмотрел на них, как на двух нашкодивших первокурсниц, и просто разогнал по спальням. «Я нашёл себе новое кресло, — сказал он, — и мне нужно его прилично зачаровать». И всё! Ни объяснений, ни извинений. Она до сих пор кипела от возмущения. Она бросила гневный взгляд на объект его ночных трудов. Кресло, конечно, выглядело очень хорошо. Роскошное, удобное, явно очень дорогое. Но что было совершенно невыносимо — это Гарри. С того самого момента, как он утром вошёл в гостиную и увидел это кресло, он не переставал смеяться. Это был не весёлый смех, а тихий, удушливый, истерический хохот, от которого он сгибался пополам. Невилл даже придержал его, когда тот, казалось, вот-вот упадёт. И сейчас эти двое сидели в креслах напротив и Гарри периодически фыркал, бросая взгляды на Альтаира. Сам Альтаир, казалось, был раздражён. Он с недовольным видом ощупывал своё новое кресло, словно искал в нём какой-то дефект. Вдруг он отодвинул подушечку на правом подлокотнике и заглянул в открывшуюся нишу. — Реально маразм процветает, — тихо, себе под нос, пробормотал он. — Лимонные дольки в хранилище. Гарри, услышав это, взорвался хохотом в очередной раз, на этот раз уже не сдерживаясь. Но Гермиона заметила другую реакцию. Дафна и Невилл вдруг округлили глаза. Они переглянулись, и в их взглядах промелькнуло одно и то же выражение шока и невероятной, почти ужасающей догадки. Они неверяще уставились на Альтаира. — Ты не мог... — шёпотом, полным благоговейного ужаса и восхищения, произнесла Дафна. А затем тихо захихикала. Гермиона ничего не понимала. И это её бесило. Она, Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, сидела здесь, как дура, единственная, кто не понимал, что происходит. Даже Лонгботтом, ЛОНГБОТТОМ, был в курсе шутки! Это было невыносимо. — Да что здесь происходит?! — в конце концов, не выдержав, спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. Альтаир был полностью поглощён тем, что с научным интересом рассматривал лимонную дольку. Гарри, сотрясаясь от смеха, вряд ли её услышал. А Дафна, хихикая, встала, подошла к креслу, с восхищением его осматривая. «Если эта... сейчас снова заберётся на Альти, как вчера, — пронеслось в голове у Гермионы, — я её прокляну. Точно прокляну». — Кхм... — прокашлялся Невилл. Гермиона с удивлением посмотрела на него. Он, Невилл Лонгботтом, смотрел на неё с весёлой, заговорщической улыбкой, полной новообретённой уверенности. — Понимаешь, Гермиона, — начал он с возбуждением, словно делился запретной сплетней, — моя бабушка часто рассказывала, что Дамблдор, конечно, великий волшебник, но у него есть одна странная особенность. Он просто обожает лимонные дольки. Настолько сильно, что это уже стало поводом для шуток по всему миру. Гермиона ошарашенно посмотрела на Альтаира, который как раз что-то зачаровывал в том самом хранилище для долек. Её разум просто отказывался принять настолько дерзкую, настолько иррациональную, настолько детскую догадку. Это было похоже на попытку решить сложнейшее уравнение, ответом на которое было «банан». — Невилл... — медленно, почти шёпотом, начала она, боясь услышать ответ. — Он же не мог... отобрать у Дамблдора его кресло? — Именно это он и сделал! — выдохнул Гарри, едва дыша от смеха. — Я узнал крсело старика, как только мы вошли! Дафна в это время, обойдя кресло, задала свой вопрос. Пока все смеялись над шуткой, она, пыталась понять мотив. — Зачем тебе кресло директора? — Моё сгорело, — с абсолютной, невозмутимой прагматичностью ответил тот, не отрываясь от своего занятия. — Я нашёл лучшее в этом замке на замену. Тем более, мне всё равно придётся учить учеников. — О, сегодняшний урок трансфигурации был потрясающим! — с восторгом вставил Невилл. Гермиона не могла с этим не согласиться. Она вспомнила эту лекцию: парящие в воздухе иллюзии, безупречная, холодная логика, то, как тысячи разрозненных фактов из книг вдруг сложились в единую, изящную систему. У неё никогда не было проблем с магией, но то, как объяснял Альтаир, было... откровением. — О чём он? — спросила Дафна. — У меня приказ от Хроноса, — ответил Альтаир. — Обучать азам учеников, пока не пришлют инструкторов из Ордена. — Так теперь будет на каждом уроке? — спросила Гермиона, и её голос был полон такой неприкрытой, почти детской надежды. Она подалась вперёд. Если бы каждый урок был таким, она бы... она бы узнала всё. — Нет, конечно, — ответил он, и её надежда лопнула, как мыльный пузырь. — Я не учитель. Просто объясню вам основы. Гермиона почувствовала укол острого, горького сожаления. Альтаир достал сигарету и закурил, с откровенным раздражением глядя в потолок. — Меня, боевого мага, поставили обучать кучу детей, — проворчал он. — Хорошо хоть, только до конца учебного года. — А кого пришлют потом? — спросил Гарри. В этот момент Дафна медленно, с грацией кошки, присела на подлокотник кресла Альтаира, демонстративно занимая его личное пространство. Гермиона почувствовала, как её челюсти сжались. Альтаир, казалось, не замечая этого, ответил Гарри: — Понятия не имею. Наверное, кого-то, кто уже знаком с этим миром. Но я надеюсь, что Моргану. При упоминании женского имени атмосфера в комнате мгновенно заледенела. Вся злость Гермионы на Дафну тут же испарилась, сменившись новым, гораздо более холодным и острым чувством. Ревность. И страх. Она увидела, как напряглась Дафна. На секунду их взгляды встретились, и в них отразился один и тот же безмолвный, панический вопрос: «Кто такая Моргана? Та самая Моргана? Как она связана с Альтаиром?». — Почему именно её? — ядовито, с нотками угрозы, спросила Дафна. — Я сделал для неё один артефакт, — просто ответил Альтаир. — И теперь она должна мне восемьдесят миллионов. Искать её по всем мирам мне лень. А так сама придёт, и отдаст долг. Тишина. А затем Гермиона почувствовала, как её щёки заливает горячая краска стыда. Она снова посмотрела на Дафну и увидела на её лице то же самое — огромное облегчение и глубокое, унизительное смущение. На одну короткую, странную секунду они подумали одну и ту же невероятную глупость. Гермионе пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться от абсурдности ситуации. Альтаир тем временем докурил сигарету. Он раздражённо посмотрел на окурок, и тот вспыхнул и сгорел в его пальцах, не оставив и пепла. — Не помогает, — пробурчал он и позвал: — Локи! Эльф тут же появился. — Чего желает Мастер? — Принеси мне мои помидоры, — сказал Альтаир. Локи кивнул и, с тихим хлопком, на столе появилась тарелка с тремя идеально алыми, блестящими помидорами. Гермиона заметила, как Дафна, сидевшая напротив, напряглась, и в её глазах мелькнул острый, анализирующий интерес, словно она готовилась стать свидетелем важного эксперимента. Альтаир, казалось, забыл обо всём на свете. Он с почти религиозным благоговением взял один помидор, поднёс его к лицу, закрыл глаза и глубоко вдохнул аромат, словно это был редчайший цветок. Затем он откусил. Гермиона никогда не видела такого выражения на его лице. Это было чистое, незамутнённое, почти экстатическое наслаждение. Вся его вселенная на мгновение сузилась до этой сочной, алой ягоды. Гарри, с любопытством наблюдавший за этой сценой, очевидно, ничего не понял и просто протянул руку ко второму помидору. ТХУНК. Звук был глухим и тошнотворным. Гермиона не успела даже моргнуть. Она увидела лишь серебряный росчерк, и в следующую секунду кисть Гарри была прибита к столу изящным метательным кинжалом, который вошёл в дерево на несколько дюймов. В наступившей тишине Альтаир, всё ещё держа в руке надкушенный помидор, посмотрел на Гарри. На его лице было выражение абсолютного, детского, обиженного возмущения. — Ты... — произнёс он голосом, полным трагической боли, — ...пытался украсть мой помидор. Гермиона, Невилл и Гарри в шоке смотрели на него. Дафна же, наоборот, едва заметно кивнула, словно её самая смелая теория только что блестяще подтвердилась. Гермиона не знала, что и думать. Она ущипнула себя под столом, чтобы проверить, не спит ли она. Ладно, когда Альтаир сжигал души или двигался быстрее молнии. Но эта детская, истеричная обида... из-за помидора?! — Это. Всего. Лишь. Помидор! — возмущённо произнёс Гарри. Он без малейшего колебания выдернул кинжал из своей руки, достал из кармана флакончик с зельем и полил на сквозную, дымящуюся рану. Та на глазах затянулась. — НИКТО НЕ ЗАБЕРЁТ МОИ ПОМИДОРЫ! — огрызнулся в ответ Альтаир, и весь его холодный контроль испарился. — В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОПЫТАЛСЯ ФЕНРИС, И Я ОТСЁК ЕМУ ГОЛОВУ! ОН ПОТОМ ТРИ ЧАСА ЕЁ РЕГЕНЕРИРОВАЛ! На его лице была написана такая искренняя, детская обида и решимость защищать свою еду, что Гермиона не выдержала. Она прыснула в кулак, пытаясь скрыть смех. Дафна же, наоборот, действовала. Она мягко положила руку на плечо Альтаира. В её глазах не было страха, лишь блеск научного интереса и веселья. Она проводила свой эксперимент. Она дождалась, когда Альтаир потянется за вторым помидором, и тихим, мягким, почти вкрадчивым голосом спросила: — Альтаир, ты не мог бы поделиться? Альтаир мрачно посмотрел на Дафну. Затем он обвёл печальным, полным вселенской скорби взглядом всех вокруг. Гермиона, посмотрев в его глаза, еле сдержалась. Глаза, которые наводили страх на любого в этом мире и могли сжигать души, сейчас были полны такой искренней, детской, трагической печали, словно у него отбирали последнюю радость в жизни. Гермионе внезапно стало стыдно. Она почувствовала себя взрослым человеком, который отбирает у плачущего ребёнка последнюю конфету. Судя по виноватым лицам Гарри и Невилла, они чувствовали то же самое. Даже уверенная ухмылка Дафны как-то дрогнула. Альтаир ещё раз с тоской посмотрел на оставшийся помидор, потом на Дафну, и издал глубокий, душераздирающий, полный страдания вздох. После чего он с неохотой взмахнул рукой. Рядом с помидором появился маленький серебряный нож и с хирургической точностью, медленно и торжественно, словно на ритуальном жертвоприношении, разрезал одну из ягод на четыре идеально ровные части. Альтаир схватил последний целый помидор, прижал его к себе, как величайшее сокровище, и, указав на порезанный, произнёс голосом, полным трагизма: — Угощайтесь. Гермиона и остальные, чувствуя себя последними негодяями, с благоговением взяли по кусочку. В наступившей тишине они одновременно поднесли их ко рту. Всем было до смерти интересно, что же такого особенного в этих помидорах, что вызывает такую реакцию. Гермиона попробовала. Было… очень вкусно. Сочно, сладко, с идеальной кислинкой. Но это был просто помидор. Превосходный, но помидор. Она посмотрела на остальных. Судя по абсолютному недоумению на их лицах, они тоже не понимали. Она перевела взгляд на Альтаира. Он отвернулся от них и сидел спиной, ссутулившись, чтобы не видеть, как они едят его помидоры? Он серьёзно?! Это существо, способное уничтожать армии, сейчас сидело и дулось, как пятилетний ребёнок? В этот момент дверь в гостиную Дружины открылась, и зашла Астория. Она осмотрелась, её глаза задержались на том, как её сестра снова села на подлокотник кресла Альтаира. Она поздоровалась со всеми и сходу спросила: — Альтаир, какой твой любимый цвет? Прежде чем Альтаир успел ответить, Дафна ледяным тоном спросила сестру: — Астория, зачем тебе это? Та же, с широко раскрытыми, невинными глазами, ответила: — Старшекурсницы в туалете попросили меня узнать. Гермиона почувствовала, что здесь что-то не так. — Астория, они не говорили, зачем им это надо? — мягко спросила она. — Нет, вроде не говорили, — Астория на мгновение задумалась, прижав пальчик к губам. — Но я слышала, как они, прежде чем меня заметили, шептались... что-то про «выбрать кружевной комплект, ему должно понравиться» и что «не постоянно же эти две мегеры рядом с ним». — Она с любопытством повернулась к Дафне. — Дафна, а что такое «мегера»? — Ты покажешь мне этих старшекурсниц. Потом, — прошипела Дафна, и её голос был похож на скрежет льда. Гермиона была с ней полностью согласна. — Красный и Чёрный, — произнёс Альтаир с тоном искренней, любезной готовности помочь. Астория невинно кивнула. — Хорошо, я им передам. — НИКОМУ! НИЧЕГО! ПЕРЕДАВАТЬ НЕ НАДО! — взорвалась Гермиона, вскакивая на ноги. Вся её сдержанность, вся её логика испарились, уступив место чистой, гриффиндорской ярости. Она яростно посмотрела на Альтаира и подумала: «Сейчас я всё этому кобелю выскажу!» Это же надо было! Так спокойно! У Гермионы не хватало злости. Только как бы сделать так, чтобы он не сбежал? Она посмотрела на Дафну. Их глаза на секунду встретились. Взгляд Гермионы, полный ярости и решимости. И взгляд Дафны, холодный, как сама зима. И в этом взгляде Гермиона увидела идеальное, безмолвное взаимопонимание. Он не должен уйти. Дафна ей едва заметно кивнула. Союз был заключён. После чего Дафна изящно, как хищная кошка, соскользнула с подлокотника прямо на колени Альтаиру, обвила его шею руками и навалилась на него всем телом, блокируя любые попытки встать. «Попался», — торжествующе подумала Гермиона. — «А Дафна — молодец». Она уже не заметила, как бледные Невилл и Гарри, обменявшись взглядами, полными чистого, животного ужаса, на цыпочках, по стеночке, пробрались к двери и выскользнули из комнаты, спасаясь из зоны грядущего взрыва. Астория же с восторгом уселась в кресло напротив, приготовившись смотреть представление. Дафна крепко держала Альтаира. А значит, Гермиона наконец-то могла высказать всё, что она думает этому невыносимому существу о его моральных принципах.