Актив по имени Блэк: Пробуждение

Прошло четыре дня, а Гермиона всё ещё чувствовала отголоски того вечера. Это было не просто воспоминание. Это было физическое ощущение. Её магия, всегда бывшая для неё послушным, но немного хаотичным потоком, теперь стала другой. Более чистой, сфокусированной, словно кто-то настроил её на правильную частоту. Она чувствовала, как заклинания даются ей легче, а мысли становятся яснее. Это был дар, полученный от ритуала. Она с благоговейным трепетом вспоминала золотой свет, тёплое, любящее присутствие, которое окутало её на той поляне. В книгах, которые она читала, подобные древние обряды всегда описывались как тёмные, опасные, граничащие с некромантией. Но то, что она пережила, было светом, утешением и восторгом. Может быть, книги лгали? Может, не все ритуалы — это зло? Эта мысль одновременно пугала и восхищала её. Но эта светлая мысль тут же омрачалась тревогой. Альтаир пропал. Он не просто не появлялся на ужине. Его не было нигде. Четыре дня. Слухи, которые гуляли по Хогвартсу, были один глупее другого. Слизеринцы шептались, что он вложил слишком много сил в ритуал, и Хель, та самая богиня смерти, забрала его душу в качестве платы. Гриффиндорцы предполагали, что он просто сбежал из школы, не выдержав напряжения. Гермиона не верила в этот бред. Хель, судя по легенде, правила миром мёртвых, а не собирала души, как налог. А сбежать? После того, как он так демонстративно заявил о своей силе? Нелогично. Но она не могла забыть, как он выглядел в конце ритуала. Та маска страдания, то чудовищное напряжение... он выглядел так, словно его пытали. А потом он просто исчез. И эта неизвестность сводила её с ума. Но, с другой стороны, она не могла всерьёз представить, что с ним может что-то случиться. Альтаир Блэк казался ей силой природы, неподвластной обычным законам. А вот Гарри... Гарри был человеком. Её лучшим другом. И он был в беде. С исчезновением Альтаира хрупкое, основанное на страхе перемирие в замке рухнуло. Слизеринцы, словно гиены, учуявшие, что лев ушёл, снова осмелели. Теодор Нотт, занявший место сломленного Малфоя, теперь возглавлял их нападки. Они не рисковали применять заклятия — память о жестокости Блэка была ещё слишком свежа — но их издевательства стали более изощрёнными. В коридорах за Гарри тянулся ядовитый шлейф из шёпота. Его «случайно» толкали, его вещи «случайно» падали с парты. Весь Хогвартс, казалось, ополчился на него. Пуффендуйцы, всегда такие дружелюбные, теперь демонстративно отворачивались, когда он проходил мимо, их лица были полны холодного презрения. Они считали, что он украл славу у их чемпиона, у Седрика. Когтевранцы с холодным научным любопытством наблюдали за травлей, словно изучали реакцию редкого существа на стресс. Но больнее всего было видеть, как даже некоторые гриффиндорцы, их однокурсники, избегали его взгляда. Гермиона с отвращением и бессильной яростью смотрела на эту несправедливость. Ей хотелось выхватить палочку и заставить каждого из них замолчать, наложить на них самые мерзкие проклятия, которые она знала. Но она не могла. Это лишь усугубило бы положение Гарри. Она заметила, что не все слизеринцы участвовали в этом. Блейз Забини и Дафна Гринграсс держались в стороне, молчаливые и задумчивые. Но их нейтралитет не успокаивал. Они наблюдали, как хищники наблюдают за дракой более мелких тварей, просчитывая, как извлечь из этого выгоду. И это было, пожалуй, ещё более жутко, чем открытая ненависть Нотта. Но самым болезненным, самым отвратительным было то, во что превратился Рон. Гермиона смотрела на него, и в её душе боролись горечь и омерзение. Он, казалось, совсем сорвался с цепи после ритуала. Его зависть и обида, больше не сдерживаемые страхом перед Альтаиром, вылились наружу грязным, ядовитым потоком. — Так ему и надо! — громко, на всю гостиную, вещал он, собрав вокруг себя Симуса, Дина и ещё пару гриффиндорцев. Он упивался своей ролью главного эксперта по тёмной магии. — Доигрался со своими тёмными ритуалами! Наверняка его душа теперь горит в аду! Хорошо, если так, а то, может, он теперь бродит где-нибудь в лесу в виде инфернала! Гермионе стало физически дурно. Она видела, как он наслаждается этой мыслью, как злорадствует чужой предполагаемой беде. Он постоянно называл Гарри обманщиком, а на неё бросал полные обвинения взгляды, словно она была соучастницей. И что самое отвратительное, он делал это только сейчас, когда Альтаира не было рядом, чтобы ответить. Сам Гарри, впрочем, казался другим. Он сидел в дальнем кресле, глядя в огонь, и был тихим, задумчивым. Он, казалось, даже не слышал нападок Рона, полностью погружённый в свои мысли. В нём не было паники или отчаяния. Была какая-то новая, холодная, пугающая сосредоточенность. Гермиона отчаянно хотела знать, что сказал ему Блэк после выбора чемпионов, что так сильно его изменило, но Гарри уходил от всех её вопросов. Она чувствовала, как её сердце сжимается от грусти и одиночества. Её друзья, её мир — всё рушилось. Она была застрявшей между другом, которого пожирала уродливая, мелочная зависть, превращая его в чудовище, и другим другом, который закрылся ото всех в своём собственном, непонятном мире. *** Гарри лежал на своей кровати в спальне для мальчиков, глядя в тёмный полог. Было поздно, все остальные уже спали. Он снова чувствовал себя так, как на втором курсе, — изгоем, на которого все смотрят с подозрением и ненавистью. Но сейчас было в тысячу раз хуже. Тогда рядом с ним были его друзья, готовые пойти за него в пасть василиска. Теперь... теперь не было почти никого. Воспоминание о том утре было свежим и болезненным, как открытая рана. Он нашёл Рона в гостиной. Он искал его, отчаянно нуждаясь в поддержке, в ком-то, кто поверил бы ему. Но Рон встретил его ледяным, полным обвинения взглядом. — Как ты это сделал? — без предисловий спросил он, его голос был чужим и жёстким. — Я же тебе говорил, я не… — Хватит врать! — взвизгнул Рон, вскакивая на ноги. Его лицо исказилось от уродливой гримасы зависти и гнева. — Ты всегда был таким, да? Тебе всегда всего мало! Недостаточно быть Мальчиком-Который-Выжил, недостаточно славы! Ты захотел ещё и тысячу галлеонов, да? Неважно, что у Хогвартса уже был чемпион! Тебе нужно было, чтобы все смотрели только на тебя! Гарри стоял, ошеломлённый этой ядовитой тирадой. — Рон, я не... — Я слышал, как ты с ним шепчешься! — продолжал кричать Рон, его слова были полны обиды. — С этим Блэком! Ты променял своих друзей на этого высокомерного ублюдка! Он тёмный маг, Гарри, а ты якшаешься с ним, ходишь на его тёмные ритуалы... Ты и сам становишься тёмным! Эта фраза ударила сильнее всего. Не обвинение в обмане. А обвинение в предательстве всего, во что они верили, произнесённое его лучшим другом. Гарри молча смотрел на Рона. Он видел не своего весёлого, верного друга. Он видел чужака, чьи глаза горели мелочной, уродливой завистью. Гарри ничего не ответил. Он просто развернулся и ушёл, и что-то внутри него оборвалось, кажется, навсегда. Лежа в темноте, пропитанной горечью предательства Рона и всеобщей враждебностью, Гарри изо всех сил цеплялся за одно-единственное воспоминание. То, что произошло четыре дня назад в Запретном лесу. Ритуал. Рон назвал его «тёмным», и это было самым жестоким, самым несправедливым обвинением. Как можно было назвать это тёмным? Это было одно из самых светлых, самых лучших воспоминаний в его жизни, бесценный дар, который ему никто и никогда не сможет отнять. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором вновь вспыхнул золотой, мягко пульсирующий свет. Он вспомнил, как это тепло окутало его, как нежное, но крепкое объятие. И он вспомнил то чувство. Не просто мысль, не просто образ. Он впервые по-настоящему почувствовал их. Не как бледные, нематериальные тени из зеркала Еиналеж, которые лишь дразнили его несбыточными мечтами. И не как болезненные, кричащие отголоски, которые вытягивали из него дементоры, оставляя после себя лишь холод и отчаяние. Это было присутствие. Реальное, ощутимое. Тёплое, любящее, до щемящей боли родное. Мама и папа. Они были там. Рядом с ним. Не сквозь зеркало, не сквозь воспоминания, а здесь. И в те несколько мгновений, окутанных золотым светом, Гарри был абсолютно, совершенно счастлив. Никто не мог отнять у него этого. Но в этом воспоминании были и странности. То, о чём он не решился рассказать даже Гермионе. Детали, которые принадлежали только ему. На следующий день после ритуала он осторожно расспросил её и Невилла. Они оба с восторгом описывали тёплый свет и всеобъемлющее чувство покоя. Но они не видели того, что видел он. Он видел силуэты. С началом ритуала, когда золотой свет заполнил поляну, рядом с каждым из участников из этого света начала соткаться едва заметная, полупрозрачная дымка, постепенно принимая очертания человеческой фигуры. Они были безликими, безмолвными, но Гарри знал, с абсолютной, интуитивной уверенностью, что это и есть те, кого они пришли помянуть. Рядом с ним самим стояли две такие дымки, мужская и женская. Он не видел лиц, не слышал голосов, но он чувствовал не только их любовь, но и что-то ещё — спокойное, полное доверие, направленное на Альтаира, который вёл ритуал. Словно они знали его. И одобряли. И он видел то, что происходило у самого Альтаира. Рядом с ним тоже были силуэты, но они были другими — более тёмными, беспокойными, словно искажённые болью. А затем они исчезли, и на их месте появилась одна, высокая, величественная женская фигура в тёмных, струящихся одеждах. Она что-то сказала Альтаиру, и тот склонил голову в знак почтения. А потом... потом она повернулась и посмотрела прямо на Гарри. У неё не было лица, лишь тёмный овал, но он почувствовал на себе её взгляд — холодный, как могильный камень, древний, как само время, и пронзительно-оценивающий. Он не был злым. Он был... изучающим. Словно она взвешивала его душу. А затем всё пропало. Все эти мысли — горечь предательства Рона, растущее, ядовитое недоверие к Дамблдору, тёплое, как объятие, воспоминание о родителях и холодный ужас от непонятных видений — смешались в его голове в единый, запутанный, болезненный узел. Он чувствовал, что тонет. Тонет в интригах, в недомолвках, в силах, которые он не понимал. В его жизни не было никого, к кому он мог бы обратиться за советом. Кроме одного человека. Эта мысль была спасательным кругом. Он вскочил с кровати, подошёл к столу и решительно достал пергамент, перо и чернильницу. Он должен был написать Сириусу. Это был единственный якорь в этом бушующем океане безумия. Он сел, обмакнул перо в чернила и замер. А что писать? Как уместить на одном куске пергамента весь тот хаос, что творился в его жизни и в его голове? Рассказать о том, как его предал лучший друг? О том, как вся школа его ненавидит? О том, что Дамблдор, его главный защитник, возможно, намеренно бросил его на растерзание? Или о том, что у него появился новый, ужасающий родственник, который, кажется, знает о его семье больше, чем он сам? Он должен был рассказать обо всём. О Турнире. И, самое главное, — спросить о родстве с Блэками. Он должен был знать правду, услышать её от Сириуса. Хотя где-то в глубине души, после слов Альтаира, он чувствовал, что уже знает ответ. Это было странное, интуитивное чувство, словно кровь в его жилах узнала что-то родное. *** Прошло ещё несколько дней, и атмосфера в подземельях перед уроком зельеварения стала почти невыносимой. Холодный, сырой воздух, казалось, пробирал до самых костей, а гулкое эхо от любого шага лишь подчёркивало гнетущую тишину. В вакууме власти, образовавшемся после исчезновения Альтаира, Теодор Нотт расправил плечи. Он занял привычное место Малфоя у стены, и его тихая, холодная жестокость оказалась гораздо эффективнее, чем громкое позёрство Драко. Гарри стоял, прислонившись к стене, и с отвращением наблюдал за этой картиной. Блейз Забини и Дафна Гринграсс держались в стороне, молчаливые и непроницаемые. Они не участвовали в травле, но и не мешали ей, наблюдая за происходящим с интересом энтомологов, изучающих борьбу муравьёв. Сам Малфой, тень своего прежнего «я», стоял позади Нотта и злорадствовал, наслаждаясь унижением гриффиндорцев, но уже чужими руками. Но хуже всего был Снейп. С каждым днём его поведение становилось всё более ядовитым. Словно сняв с себя невидимые оковы, он вернулся к своей излюбленной тактике, но теперь его жестокость была какой-то отчаянной, почти истеричной. Он снова издевался над Невиллом, доводя его до слёз уже в самом начале уроков. Он снимал баллы с Гриффиндора за малейшую провинность, за слишком громкий вздох, за неправильно нарезанный корень. Его ненависть, до этого сдерживаемая, теперь била ключом, и Гарри с тревогой подумал, неужели и учителя поверили в те глупые слухи, которые так радостно распространял Рон? Неужели они действительно думают, что Альтаир умер, и теперь можно безнаказанно вернуться к старым, привычным играм? В этот момент Теодор Нотт, до этого молча наблюдавший за происходящим, сделал шаг вперёд. — Что, Поттер, не нравится? — его голос был тихим, но полным яда. — Твой защитник сгинул, и теперь тебе придётся отвечать за свои слова самому. Хотя о чём это я? Ты ведь ничего не можешь, кроме как прятаться за спинами других. Фальшивый чемпион. Гарри почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он оглянулся в поисках поддержки. Гермиона тут же шагнула вперёд, её рука уже тянулась к палочке, её лицо было полно ярости. Но остальные... Невилл в ужасе смотрел на них, теребя свою сумку, но не решался подойти. А другие гриффиндорцы, те самые, что ещё недавно восхищались Альтаиром, теперь отводили глаза, делая вид, что ничего не происходит. Гарри был уверен — это дело рук Рона. Он был один. В этот момент, окружённый врагами и покинутый союзниками, он почувствовал себя абсолютно одиноким. Ему отчаянно не хватало Альтаира. Не его сокрушительной силы, а его абсолютной, несокрушимой уверенности. Но потом он вспомнил его слова. Слова, которые он прокручивал в голове уже несколько дней. «...рода, помеченные самими Древними, вроде Поттеров... За любой твой талант ты заплатишь цену...» Что-то внутри него изменилось. Он почувствовал, как по венам разливается не страх, а холодный, обжигающий гнев. Гнев не на Нотта, не на Рона, а на самого себя. За то, что позволял им так с собой обращаться. Он не был просто Гарри. Он был Поттером. И, как оказалось, Блэком. И он устал быть жертвой. Он медленно выпрямился, расправив плечи. Его взгляд, до этого растерянный, стал твёрдым и холодным. — Зато я настоящий Поттер, Нотт, — его голос прозвучал тихо, но в нём не было и тени страха. — А кто ты? Просто тень своего отца-Пожирателя Смерти. Лицо Нотта исказила гримаса чистой, неприкрытой ярости. Он не ожидал такого отпора. Слизеринцы, стоявшие за ним, захихикали, но в их смехе слышались нервные нотки. Дафна Гринграсс и Блейз Забини, напротив, выглядели недовольными, и на лице Дафны Гарри увидел тень тревоги, словно она знала, что сейчас произойдёт что-то плохое. — Ты пожалеешь об этом, Поттер! — прошипел Нотт и выхватил палочку. Он выкрикнул какое-то заклинание, и с конца его палочки сорвался уродливый, фиолетовый луч, который с мерзким жужжанием полетел прямо в Гарри. Гарри, чьи рефлексы были отточены годами игры в квиддич, инстинктивно бросился в сторону, уворачиваясь. На долю секунды он почувствовал облегчение, но оно тут же сменилось ледяным ужасом, когда он понял, куда теперь летит заклятие. Прямо в Гермиону. Гермиона застыла, её глаза расширились от шока. Она не успевала увернуться. Она видела, как фиолетовая вспышка несётся на неё, и всё, что она успела сделать — это инстинктивно вскинуть руки, закрывая лицо. Но удар так и не последовал. В тот самый миг, когда заклятие должно было врезаться в неё, очки на её лице ярко вспыхнули серебристым светом. Микроскопические руны, до этого невидимые, загорелись на линзах, сплетаясь в сложный, мерцающий узор. Перед ней, словно из воздуха, соткался полупрозрачный, идеально ровный шестиугольный щит, о который заклятие ударилось с громким треском, словно камень о стекло. Фиолетовый луч отскочил от щита, как мяч от стены, и рикошетом ударил в Гойла, который стоял позади Нотта. Дафна, наблюдавшая за всем с холодным вниманием, затаила дыхание. Она видела не просто щит. Она видела совершенство. Мгновенная активация, идеальная геометрия, полное поглощение и перенаправление энергии. Это была не просто защита. Это было произведение искусства. Артефакт, созданный гением. Раздался отвратительный, влажный хруст, и Гойл с диким, животным криком рухнул на пол, держась за свою неестественно вывернутую ногу. На этот крик дверь кабинета с грохотом распахнулась, и на пороге появился разъярённый Снейп. Он вылетел из кабинета, как разъярённый гиппогриф. Его взгляд метнулся по коридору, мгновенно оценивая сцену: перепуганные гриффиндорцы, шокированные слизеринцы и Гойл, корчащийся на полу от боли. Он не стал разбираться. Ему не нужны были факты. У него была жертва. — ПОТТЕР! — его голос, полный яда, эхом разнёсся по подземелью. — Пятьдесят очков с Гриффиндора за нападение на студента! Я так и знал, что твоя гнилая натура проявит себя! Яблоко от яблони... твой отец был таким же наглым, самовлюблённым ублюдком! Он размахивал палочкой, нападая на тех, кто был слабее, прятался за спинами друзей, а когда дело доходило до настоящей опасности — позорно умирал, как и положено трусу! Гарри почувствовал, как горячая, слепая ярость застилает ему глаза. Его рука с такой силой сжала палочку, что костяшки побелели. Он был готов броситься на Снейпа, наплевав на все последствия. — Это был не я! — прорычал он. — Молчать! — прошипел Снейп, его лицо исказилось от ненависти. — Профессор, это были очки Грейнджер! — взвизгнула Пэнси Паркинсон, указывая на Гермиону дрожащим пальцем. — Они сами атаковали Гойла! Лицо Снейпа изменилось. Ярость сменилась хищным, торжествующим блеском. Он нашёл то, что искал. Идеальный предлог. — Артефакт, атакующий студентов? — он медленно, смакуя каждое слово, двинулся к Гермионе. Его глаза горели злорадным огнём. Наконец-то. Наконец-то он нашёл способ наказать эту невыносимую всезнайку и одновременно нанести удар по новому источнику его унижения — Блэку. — Кажется, мисс Грейнджер, вам придётся сдать вашу новую игрушку на проверку. В целях общей безопасности, разумеется. Он протянул свою костлявую руку к её лицу. Гермиона в ужасе отшатнулась, её рука инстинктивно прикрыла очки. Но Снейп был настойчив. Его костлявые пальцы уже почти коснулись её лица, когда он вдруг замер. Он издал странный, хриплый, булькающий звук, словно кто-то перекрыл ему кислород. Его рука безвольно упала. Он схватился за горло, его глаза расширились от ужаса и непонимания. Он пытался вдохнуть, но не мог. Воздух в коридоре мгновенно похолодел, сырость подземелья стала ледяной, пробирающей до костей. В дальнем конце коридора, словно соткавшись из самой тени, появился Альтаир. Он выглядел плохо. Очень плохо. Гарри впервые видел его без неизменного плаща или плотных, тёмных доспехов. На Альтаире были лишь простые тёмные джинсы и обтягивающая серая майка. Его лицо было бледным, почти серым, словно он не спал несколько недель, а под глазами залегли такие тёмные круги, что были видны даже сквозь повязку. Он выглядел так, словно был тяжело, смертельно болен. Но от него исходила такая волна холодной, концентрированной ярости, такой прилив первобытной силы, что все в коридоре инстинктивно отшатнулись, прижимаясь к стенам. И Гарри заметил, что из-под майки, с левой стороны у основания шеи Альтаира, были видны зажившие, покрасневшие шрамы, словно от недавних ожогов или рваных ран. Альтаир медленно пошёл вперёд, и Снейп, всё ещё задыхаясь, рухнул на колени. — Что, — голос Альтаира был тихим, почти шёпотом, но в нём не было и следа слабости. Лишь лёд. — Произошло? Почему сработала защита артефакта? Снейп не мог говорить. Он лежал на полу, его тело билось в конвульсиях, словно рыба, выброшенная на берег. Гарри видел, как его грудь вздымается в отчаянной, беззвучной попытке вдохнуть, но какая-то невидимая сила сжимала его горло, не давая набрать воздух. Казалось, ему на секунду давали сделать крошечный, свистящий вдох, лишь для того, чтобы в следующую секунду снова перекрыть дыхание, продлевая агонию. Его медленно, методично пытали. И это было ужасно. И Гарри, глядя на это, почувствовал не ужас, а огромное, всепоглощающее облегчение. Странное, почти порочное чувство. Все эти дни, когда он был изгоем, когда Рон предал его, когда даже Дамблдор ничего не делал... он чувствовал себя брошенным. А теперь Альтаир был здесь. И он разберётся. Гарри, преодолев свой шок и странное облегчение, шагнул вперёд. — Это был Нотт, — сказал он, его голос был твёрдым и чётким, нарушая ледяную тишину. — Он пытался проклясть меня, но я увернулся. Его заклятие полетело в Гермиону, но очки, которые ты ей дал, создали щит. Оно срикошетило и попало в Гойла. В ту же секунду, как имя было названо, Альтаир взмахнул рукой. Он не выкрикнул ни одного заклинания. Он не достал палочки. Он просто сделал короткое, почти ленивое движение, словно отмахивался от назойливой мухи. В его жесте не было ни усилия, ни злости — лишь смертоносная эффективность. Теодора Нотта, стоявшего в десяти футах от него, оторвало от пола. Его глаза расширились от дикого, немого ужаса, когда он осознал, что происходит. Он попытался издать крик, но слова застряли в горле. Его тело, безвольное, словно тряпичная кукла, пролетело через весь коридор и с чудовищной силой впечаталось в противоположную каменную стену. Раздался глухой удар, от которого, казалось, содрогнулись сами камни подземелья. Тело Нотта на мгновение замерло на стене, а затем медленно, как сломанная игрушка, из которой выпустили всю жизнь, сползло на пол и осталось лежать без движения. Альтаир, казалось, даже не посмотрел на результат своих действий. Для него Нотт перестал существовать в тот момент, когда ударился о стену. Он просто стоял в центре коридора, полный хозяин положения, и Гарри с каким-то странным, извращённым восхищением наблюдал за этой картиной абсолютной власти. Его незрячий взгляд скользнул по окаменевшим от ужаса лицам слизеринцев и остановился на Дафне Гринграсс и Блейзе Забини. Они, в отличие от остальных, не выглядели так, словно вот-вот упадут в обморок. Они были бледны, да, но в их глазах был не животный страх, а холодный, расчётливый ужас. Ужас умных игроков, которые только что осознали, что играют за одним столом с самой Смертью. — Гринграсс, — его голос был ровным и властным, лишённым всяких эмоций. — Позови МакГонагалл. Дафна коротко, резко кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Затем он повернул голову в сторону Блейза. — Забини. Приведи старого мудака. Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, ещё смертоноснее. — И быстро. А то вы двое рискуете остаться единственными четверокурсниками на своём факультете. Угроза была произнесена не громко, не со злобой. Она была произнесена как констатация факта, как прогноз погоды, и от этого становилось только страшнее. Дафна и Блейз обменялись быстрыми, полными понимания взглядами. Они не стали спорить. Не стали задавать вопросов. Они просто развернулись и бросились бежать так, словно за ними гнались все демоны Преисподней. Альтаир медленно повернул голову в сторону гриффиндорцев. Они стояли, вжавшись в стену, их лица были бледными от страха. Он окинул их своим незрячим взглядом, и Гарри почувствовал, как по его спине пробежал холодок, на этот раз не от страха, а от стыда. — Шакалы, а не львы, — с холодным, звенящим разочарованием произнёс Альтаир. После этого он, казалось, полностью потерял к ним интерес. Его внимание переключилось на фигуру, всё ещё пытавшуюся прийти в себя у его ног. Одним плавным, хищным движением он наклонился, грубо схватил Снейпа за сальные чёрные волосы и одним рывком поставил его на колени, заставив посмотреть на себя. В коридоре воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. Никто не дышал. Все просто смотрели, как Наследник Блэк держит за волосы самого грозного профессора Хогвартса, словно тот был нашкодившим щенком. Альтаир молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Наконец, Альтаир заговорил. Его голос был тихим, почти вкрадчивым, но в нём звенела холодная сталь хирурга, готовящегося к вскрытию. — Скажи мне, Снейп. Почему ты так ненавидишь отца Поттера? Почему для тебя самое большое оскорбление — это то, что сын похож на своего отца? Снейп дёрнулся, но не смог вырваться из его хватки. — Ведь его отец, Джеймс Поттер, сделал то, на что способен не каждый. Он до последнего вздоха защищал свою жену и ребёнка. Он умер, защищая свою семью. Почему это должно быть оскорблением? — Альтаир слегка наклонил голову. — Или... может, это оскорбление для тебя самого? Он заставил Снейпа посмотреть на себя. — Может, ты боишься быть похожим на своего отца? Что он делал, Снейп? Нападал на детей, когда считал, что ему ничего за это не будет? Бил их? Пресмыкался перед теми, кто был сильнее? Он сделал паузу, и его голос стал ещё тише и ядовитее. — Ты знаешь, в чём-то ты прав. Гарри Поттер действительно похож на своего отца. И он может этим гордиться. Но есть и другая правда. Ты похож на своего. На Тобиаса. Такое же ничтожество, способное нападать лишь на тех, кто слабее и не может дать отпор. Гарри увидел, как лицо Снейпа исказилось. Это была не просто ярость. Это был первобытный, оголённый ужас. Альтаир попал в цель. Он не просто оскорбил — он вскрыл самый старый, самый гноящийся нарыв в душе профессора, назвав имя, которое, возможно, никто в этом замке не знал. И в этот момент Гарри, к своему собственному ужасу, смешанному с тёмным, почти злорадным удовлетворением, понял. Он получил оружие. Страшное, жестокое оружие против своего самого ненавистного профессора. И он чувствовал, что однажды, возможно, ему хватит жестокости его применить. Альтаир тем временем продолжил, и его голос был полон холодного, отстранённого презрения, как у судьи, зачитывающего приговор существу, которое он не считает даже живым. — Какая же ты всё-таки мразь, шавка двух хозяев. Но суть осталась как от отца-магла. Я даже сделаю тебе одолжение. Избавлю мир от такого ничтожества. Он протянул свою свободную руку. Гарри увидел, как сложные рунические татуировки на его предплечье вспыхнули ярким, кроваво-красным светом, словно раскалённые в кузнечном горне. Свет сгустился, принял форму, и из него в ладонь Альтаира легла рукоять его чернёного меча. Гарри смотрел на Снейпа, ожидал увидеть на его лице ужас, мольбу, что угодно. Но он увидел нечто, от чего у него у самого по спине пробежал холодок. Снейп, стоявший на коленях, медленно поднял голову. Он увидел, как в руке Блэка материализуется оружие. И на его лице, до этого искажённом от унижения и ярости, вдруг появилось странное, почти безмятежное выражение. Выражение облегчения. И Гарри понял. Он всё понял. Он только что был свидетелем того, как Альтаир не просто победил Снейпа, а вскрыл его душу, вытащил на свет всех его демонов и растоптал их перед всем классом. Для такого гордого, полного ненависти человека, как Снейп, жить с этим позором, с этим знанием, которое теперь было у всех этих детей, было хуже любой смерти. Гарри с ужасом осознал, что Снейп хочет этого. Он видел в занесённом над ним мече не казнь, а избавление. И в этом последнем жесте Альтаира — странный, извращённый акт милосердия. Он сломал его, но теперь, по крайней мере, не заставит жить с этим. Альтаир, казалось, был полностью согласен с молчаливой просьбой Снейпа. Он поднял свой чернёный меч, его движение было плавным и лишённым всяких эмоций. Это было не нападение. Это была казнь. Но в тот момент, когда клинок уже начал своё движение вниз, чтобы отделить голову Снейпа от плеч, произошло нечто странное. На тыльной стороне ладони Альтаира, державшей меч, на мгновение вспыхнул и тут же погас яркий, золотой символ — рычащий лев. Лицо Альтаира, до этого безмятежное в своей смертоносности, исказилось. На долю секунды на нём проступила чистая, неистовая ярость, а его магия, до этого холодно-сдержанная, резко уплотнилась. Воздух вокруг него загудел, наэлектризовался, словно готовясь взорваться. Весь коридор содрогнулся. Камни под ногами Гарри завибрировали с такой силой, что он едва устоял. С потолка посыпались крошки штукатурки и пыль. Движение меча на долю секунды замедлилось, наткнувшись на невидимое, но мощное сопротивление. Затем, с тихим, жалобным стоном, который, казалось, издали сами древние стены Хогвартса, сопротивление исчезло. Замок отступил, уступив более сильной воле. Этой заминки, этого мгновения, когда воля Альтаира боролась с древней волей замка, хватило. Того крошечного мига, когда меч замер в воздухе. Гарри смотрел, как клинок снова начинает своё движение, неумолимо опускаясь. Он видел облегчение, почти экстаз на лице Снейпа, который был готов принять свою судьбу. Он понимал, что сейчас всё закончится. И его остановила не жалость. Его остановила чистая, кристаллизованная ярость. Ярость, направленная не на Снейпа, не на Альтаира. На весь мир. На самого себя. «Нет, — пронеслось в его голове с оглушительной силой, заглушая грохот сердца. — Всю мою жизнь все решали за меня. Куда идти, что делать, за кого сражаться, кого спасать. Дамблдор, Волан-де-Морт, Министерство, Дурсли... Теперь и он? Он не будет решать за меня. Моя жизнь. Мои враги. Это мой выбор». Эта мысль была как взрыв. Она была его первым настоящим, осознанным бунтом. Гарри бросился вперёд, отчаянно, как человек, бросающийся в огонь. Две его руки — худые, покрытые шрамами руки четырнадцатилетнего подростка, внезапно обретшие невероятную силу — вцепились в мощное предплечье Альтаира. Он ухватился за него, как за спасательный круг, как за последнюю надежду. И остановил смертоносное движение меча в дюйме от шеи Снейпа. Альтаир замер. Его ярость, казалось, испарилась, сменившись полным, абсолютным недоумением. Он медленно повернул голову в сторону Гарри, и Гарри почувствовал на себе его внимание, словно Альтаир видел его не глазами, а самой душой. — Зачем? — его голос был тихим, лишённым привычного льда, но в нём звучал оттенок такой неожиданной растерянности, что это было почти пугающе. Гарри открыл рот, чтобы ответить на вопрос Альтаира, но не успел. В конце коридора раздались быстрые, тревожные шаги, и через мгновение на месте событий появились Дамблдор и МакГонагалл. То, что они увидели, заставило их замереть. Коридор напоминал поле боя после небольшой, но жестокой стычки. Нотт лежал без сознания у одной стены. Гойл корчился и стонал у другой, держась за сломанную ногу. Студенты, бледные от ужаса, жались к стенам. А в центре всего этого, как хищник, стоящий над своей добычей, возвышался Альтаир Блэк. Он держал за волосы Северуса Снейпа, поставив его на колени. — Что здесь происходит?! — голос МакГонагалл дрогнул от смеси ярости и ужаса. Она была в шоке, её мозг отказывался верить в реальность этой картины. Альтаир, всё ещё не отпуская Снейпа, медленно повернул голову в их сторону. Его голос был наполнен сдерживаемой, но ощутимой яростью, холодной, как сталь его меча. — А то, блядь, и происходит, профессор, — ответил Альтаир, отчего МакГонагалл вздрогнула. — Что ваш драгоценный декан позволяет своим ученикам нападать на моих... на студентов другого факультета. А позже сам присоединяется к ним, пытается наказать невиновных. Я требую немедленных действий. И против Нотта. И против Снейпа. Слизеринцы, до этого парализованные страхом, увидели в появлении Дамблдора намёк на спасение. Пэнси Паркинсон, видя, что внимание сместилось, тут же сделала свой отчаянный ход. — Это ложь! — взвизгнула она. — Это всё Грейнджер! Её проклятые очки атаковали Гойла! Дамблдор, до этого молчавший и с ужасом смотревший на униженного Снейпа и готового к убийству Альтаира, уцепился за её слова, как утопающий за соломинку. Гарри увидел, как в глазах директора, до этого полных растерянности и страха, вспыхнул знакомый, расчётливый огонёк. Это был не гнев. Это было ликование. Он нашёл лазейку. Он нашёл способ перевернуть доску. Дамблдор полностью проигнорировал требование Альтаира. Он шагнул вперёд, и страх, который был в его глазах мгновение назад, исчез, сменившись знакомой, несокрушимой аурой власти. Это был уже не растерянный старик. Это был Глава Визенгамота и Председатель Международной Конфедерации. Он был в своей стихии — в мире правил, протоколов и манипуляций. — Ваши требования, Наследник Блэк, на данный момент неуместны, — его голос зазвучал с силой и авторитетом, который заставил всех, кроме Альтаира, инстинктивно съёжиться. — Давайте разберём факты, которые я вижу. Я вижу мистера Гойла с тяжёлой травмой. Я вижу показания мисс Паркинсон о том, что травма была нанесена артефактом, принадлежащим мисс Грейнджер. И я вижу вас, студента, который вместо того, чтобы позвать преподавателя, устроил самосуд, напав на профессора и ещё одного ученика. Он перевёл свой тяжёлый, разочарованный взгляд на Гермиону. — Боюсь, из-за ваших действий, Наследник Блэк, у мисс Грейнджер теперь могут быть очень серьёзные проблемы. Владение незарегистрированным и очевидно опасным артефактом, который наносит вред другим студентам... это грозит исключением и, разумеется, уничтожением самого артефакта. Гарри и Гермиона в шоке уставились на него. Они не могли поверить своим ушам. Он не просто проигнорировал нападение Нотта. Он защищал слизеринцев. Он взял правду, вывернул её наизнанку и превратил в оружие, направленное на них. Он использовал Гермиону, жертву, как угрозу, как пешку в своей игре против Альтаира. Это было чудовищное, немыслимое предательство. Дамблдор посмотрел на Альтаира, видя его бледность, его измождённый вид. Старый манипулятор совершил роковую ошибку. Он принял его физическую слабость за страх, за неуверенность. Он решил, что его гамбит сработал, что он нашёл слабое место этого непобедимого мальчика — его привязанность к грязнокровке. Он решил, что загнал его в угол. Дамблдор решил усилить эффект. Он перешёл на свой знаменитый, отеческий тон, тон доброго дедушки, который сейчас решит все проблемы. Его глаза, скрытые за полумесяцами очков, лучились «добротой», а лёгкая улыбка тронула губы. — Не волнуйтесь, — сказал он, обращаясь ко всем, но его взгляд был прикован к Альтаиру. — Мы во всём разберёмся. Всегда можно найти мирное решение, Альтаир, мой мальчик... Он не успел договорить. В ту же секунду его знаменитая серебряная борода вспыхнула. Не было ни заклинания, ни вспышки света, ни даже жеста со стороны Альтаира. Просто один миг — она была, другой — она уже горит ярким, оранжевым пламенем, опаляя ему лицо и распространяя едкий запах палёных волос. Дамблдор издал крик, полный боли и шока, который был совершенно нехарактерен для него. Он рухнул на колени, затем начал кататься по полу, пытаясь сбить огонь. Он был беспомощен, его палочка осталась в его руке, но он не мог использовать её, чтобы потушить пожар на собственном лице. Альтаир стоял, не шелохнувшись, его лицо оставалось абсолютно безразличным, словно он наблюдал за незначительным происшествием. Он даже не смотрел на Дамблдора. Его голова была устремлёна куда-то поверх, сквозь стены. Он даже не утруждал себя вступать с Дамблдором в его игру правил и манипуляций. Это был не его уровень. Дамблдор со всеми его интригами и схемами был бессилен против той силы, которая воплощалась в Альтаире. — Я предупреждал тебя, старик, — голос Альтаира был абсолютно безразличным, словно он комментировал погоду или незначительную поломку. Ни малейшей злобы, ни торжества. Просто констатация факта. Альтаир задумчиво склонил голову, словно прислушиваясь к жалким, скулящим звукам, которые издавал Дамблдор, катаясь по полу и пытаясь потушить свою знаменитую бороду. — Но в чём-то ты был прав, старик, — произнёс он в наступившей тишине. С этими словами он повернулся к бледной, дрожащей Гермионе. Он коснулся своего серебряного кольца в виде черепа ворона, и оно на мгновение вспыхнуло тусклым, призрачным светом. Из этого света в его ладонь материализовалась изящная серебряная брошь, точная, но уменьшенная копия герба Рода Блэк — ворон с распахнутыми крыльями. Он протянул её Гермионе. — Мисс Грейнджер. Я предлагаю вам официальную защиту Рода Блэк. Примите это, и любая атака на вас будет считаться атакой на мой Дом. И я смогу действовать официально. Гермиона смотрела на протянутую брошь, но видела не её. Она видела весь тот хаос, что её окружал. Она видела Директора Хогвартса, величайшего волшебника, корчащегося на полу с горящим лицом. Она видела профессора Снейпа, самого грозного преподавателя, который лежал у стены, как куча грязного тряпья, пытаясь отдышаться. Она видела своих сокурсников, которые жались к стенам, не смея пошевелиться, чтобы помочь. Она видела профессора МакГонагалл, которая стояла, парализованная, не в силах защитить ни устав, ни своих учеников. Её мир, мир правил, авторитетов и порядка, в который она так свято верила, рухнул. Система, которая должна была её защищать, не просто не сработала — она предала её, использовала как пешку в своей игре. А этот... этот жестокий, аморальный, невыносимый человек... защитил. Она вспомнила то чувство абсолютной безопасности под его магическим куполом. Вспомнила, как его присутствие заставляло слизеринцев замолкать. Да, его методы были неправильными. Ужасными. Но они работали. И сейчас, глядя на этот кошмар, она с холодной, пугающей ясностью поняла, что в этом новом, жестоком мире, который он принёс с собой, её идеалы были бесполезны. Она была умной, да. Талантливой. Но она была просто девушкой, которую любой мог оскорбить или проклясть. Она посмотрела на Альтаира, на его протянутую руку с брошью. Это было неправильно. Это было ужасно. Но это был единственный путь. — Я согласна. Альтаир принял согласие Гермионы с лёгким, довольным кивком. Затем он повернулся к Дамблдору, который всё ещё пытался прийти в себя, держась за остатки своей дымящейся бороды. На губах Альтаира расцвела кровожадная, хищная улыбка, от которой у Гарри по спине пробежал холодок. — Теперь всё официально, старый мудак, — произнёс Альтаир, и его голос, до этого спокойный, наполнился тихой, звенящей угрозой. — Она под официальной защитой Рода Блэк. А это значит, что любая угроза в её адрес, любая твоя манипуляция, любая ошибка твоих подчинённых, которая причинит ей вред, будет расценена как прямое нападение на мой Дом. Он сделал шаг ближе, и Дамблдор невольно отшатнулся. — И если это произойдёт, я напомню тебе и всему этому жалкому островку, почему магические рода Европы до сих пор с ужасом шепчут имя моего предка. Я напомню всему миру имя Альтаир Блэк. И начну я с Британии. Дамблдор смотрел на него, и на его лице было лишь потрясённое недоумение. Гарри видел, как мозг великого манипулятора отчаянно пытается обработать ситуацию. Предок? Какой предок? Дамблдор, очевидно, не понимал, о ком идёт речь. Для него это были лишь слова — наглая, высокомерная угроза от могущественного, но зарвавшегося мальчишки, который ссылался на какого-то давно забытого родственника. Он не осознавал реальной опасности. Но в наступившей тишине раздался странный, сдавленный звук. Похожий на писк, который издаёт пойманная мышь. Гарри обернулся и увидел Дафну Гринграсс. Она стояла бледная как смерть, её глаза были расширены от чистого, незамутнённого ужаса, а рука прижата ко рту. И Гарри понял: в отличие от Дамблдора, она поняла. Она знала это имя. Она знала, о чём говорит Альтаир. И для неё эта угроза прозвучала не как хвастовство, а как смертный приговор для них всех. Кажется, никто, кроме Гарри, не заметил реакции Гринграсс. Все были слишком поглощены унижением Дамблдора. Но Гарри видел. И он понял, что она знает что-то, чего не знает даже Директор. Что-то, что ужасает её до глубины души. Но сейчас ему было не до этого. Он посмотрел на беспомощного Дамблдора, на перепуганных учителей, на испуганную Гринграсс. И он понял, что принял единственно верное решение. В этом новом, жестоком мире, полном непонятных угроз и древних имён, сторона Дамблдора была стороной проигравших. Сторона Альтаира была стороной силы. Опасной, чудовищной, но единственной, которая могла ему помочь. Теперь ему нужно было поговорить с ним. Серьёзно. *** Дафна стояла, и её маска ледяного самообладания трещала по швам. Она мысленно проклинала Теодора Нотта. Проклинала его глупость, его высокомерие. Её интуиция, её чутьё, отточенное годами жизни в змеином гнезде, кричало ей, что нужно было вмешаться ещё тогда, в начале. Остановить его, прежде чем всё пошло так, как пошло. Но её холодная логика, её привычка наблюдать и анализировать, взяла верх. И вот к чему это привело. Когда Альтаир сжёг бороду Дамблдора, она, как и все, была в шоке. Но когда он повернулся и предложил защиту Грейнджер, в душе Дафны вспыхнула острая, ядовитая зависть. Она. Она была его невестой по контракту, его формальным союзником! Так почему он защищал эту... выскочку? Это было нелогично. Это было неправильно. И, где-то в самой глубине души, она с горечью призналась себе, что на одно мгновение позавидовала Грейнджер. Позавидовала тому, что она стала центром его внимания, объектом его яростной, несокрушимой защиты. Дафна представила, каково это — когда такая сила готова обрушиться на весь мир ради тебя, и почувствовала странную, пугающую дрожь. Но все эти мысли — гнев, анализ, зависть — были смыты одной, последней фразой Альтаира. «...я напомню всему миру имя Альтаир Блэк на примере Британии». Её кровь застыла в жилах. Он только что доказал, что держит слово. Он предупреждал Дамблдора, и он исполнил угрозу. И теперь он угрожал снова. Директор не понял, он видел лишь пустую браваду. Но она, благодаря рассказам прадеда об утопленной Атлантиде и сожжённых городах, поняла. Это не было блефом. Это был план действий. Он только что, с холодной, будничной лёгкостью, описал уничтожение их острова. И она была единственной в этом коридоре, кто осознал, что он говорит совершенно серьёзно. Альтаир, казалось, не заметил её ужаса. Он снова повернулся к Гарри, и его голос, до этого полный угрозы, стал спокойным, почти любопытным. Он указал подбородком на всё ещё лежащего Снейпа. — Так зачем ты спас это ничтожество? Думаешь, он будет тебе благодарен? Гарри холодно посмотрел на Снейпа, и Дафна увидела, как слизеринцы, стоявшие рядом, невольно отшатнулись от этого взгляда. В нём было что-то новое. Что-то от Блэков. — Нет, — ответил Гарри, и в его голосе звенел лёд. — Он, скорее, только больше меня за это возненавидит. Мой отец спас его однажды. Мы видим результат. Он усмехнулся, и эта усмешка была такой же холодной, как у Альтаира. — Видимо, это семейная черта Поттеров — спасать тех, кто этого не заслуживает. Я решил положить конец этой глупой традиции. В этот момент Альтаир едва заметно усмехнулся, а Снейп, стоявший на коленях, бросил на Гарри быстрый, затравленный взгляд, полный смеси ненависти и... чего-то ещё. Понимания? Дафна не знала, что это означало, что за история стояла за этими словами, но она видела, что эти двое поняли друг друга на каком-то, неведомом ей, уровне. Она запомнила это. Она узнает. Альтаир склонил голову. — Тогда зачем? Думаешь, окружающие станут к тебе лучше относиться? И тут Гарри его прервал. Этот факт — то, что кто-то посмел прервать Альтаира Блэка, тем более сейчас — заставил даже Дафну вздрогнуть. — Нет, — отрезал Гарри. От него исходила слабая, но отчётливая аура холода. — Они больше не имеют значения. Сегодня я герой, завтра — обманщик, послезавтра — Тёмный Лорд. — Его взгляд метнулся к Дамблдору. — Этот старик тоже больше не имеет значения. Моя единственная подруга уже защищена лучше, чем я могу ей предложить. Но если бы ты убил этого, — он кивнул на Снейпа, — то моя просьба к тебе стала бы затруднительной. К тому же, я сам должен с ним разобраться. Это мой враг. В коридоре воцарилась тишина. Дафна смотрела на Поттера, и в её голове с холодной ясностью пронеслась мысль. Малая кровь. Даже малая кровь Блэков, если она проснётся, способна на многое. Альтаир, до этого абсолютно непроницаемый, был удивлён. Дафна увидела это. На долю секунды его холодная маска треснула, уступив место искреннему, почти детскому изумлению. А затем его лицо озарила довольная, хищная улыбка, полная такого восторга, какого она ещё никогда у него не видела. — И какая же у тебя просьба, кузен? — спросил он, с особым, смакующим удовольствием выделяя последнее слово. Гарри не отвёл взгляда. Его голос, до этого холодный, теперь наполнился горячей, твёрдой решимостью. — Ты говорил, что мы семья. Ты говорил, что поможешь мне. Так помоги. Хватит с меня школьных фокусов и добрых советов от стариков, которые подставляют меня при первой же возможности. Помоги мне стать настоящим магом. Ты говорил, что род Поттер был силён. Ты говорил, что во мне течёт кровь Блэков. Так помоги мне раскрыть эту силу. Покажи мне, как ставить на колени таких, как он, — он едва заметно кивнул в сторону Снейпа. — Натренируй меня. Лицо Альтаира медленно озарила улыбка. Это была улыбка чистого, незамутнённого восторга. Улыбка мастера, который нашёл в куче мусора необработанный алмаз. — Хорошо, кузен, — наконец сказал он, и в его голосе звучало неподдельное, почти пугающее удовольствие. — Я помогу тебе. А это, — он кивнул на Снейпа, — теперь твоя добыча. Дафна почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Он не просто унизил Снейпа. Он превратил его в вещь. В тренировочный манекен, который он дарит своему новому ученику. Альтаир повернулся к Гарри, и его улыбка стала ещё более зловещей. — Пора пробудить наследие Певереллов. Поздравляю, Наследник Поттер. После Турнира у тебя начнётся новая жизнь. Я, Мастер Боевой Магии и Мастер Некромант, беру тебя в ученики. При слове «Некромант» по коридору пронёсся судорожный вздох. Дафна смотрела на эту улыбку, обращённую на Гарри, и думала, что если бы на неё так посмотрели — с такой смесью хищного интереса и почти отеческой гордости, — она бы, не раздумывая, сбежала на другое полушарие. Хотя, против хозяина этой улыбки, это вряд ли бы помогло. Но Поттер, хоть и не выглядел так уверенно, как раньше, всё равно стоял и не дрогнул. Альтаир тем временем продолжил, обращаясь к Гарри, и его голос снова стал холодным, деловым, как у инструктора, проводящего брифинг перед смертельной миссией. — Тренировки ничем не будут уступать подготовке рекрутов Цитадели, — сказал он. — Никаких школьных дуэлей. Никаких правил. Я буду ломать тебя. Твоё тело, твой дух, твоё представление о магии. Будет больно. Будет жестоко. Но если ты выживешь, — он сделал паузу, — то сможешь поставить на колени любого в этой дыре. Дафна слушала, и её кровь стыла в жилах. Рекруты Цитадели. Она читала об этом в архивах прадеда. Смертность на первом году обучения — свыше пятидесяти процентов. Он не просто предлагал тренировки. Он предлагал Гарри Поттеру пройти через ад. Он выдержал паузу, давая словам впитаться, а затем резко произнёс: — А пока... Локи! Домовик появился с тихим хлопком, уже держа в руках знакомый чёрный плащ с кроваво-красной отделкой. Альтаир, не говоря ни слова, взял его и накинул на плечи. И Дафна увидела, как происходит метаморфоза. Простая, уставшая фигура в джинсах и майке исчезла. На её месте снова был Наследник Блэк. Непроницаемый, властный, идеальный. Плащ, казалось, был не просто одеждой. Это была броня, маска, которая скрывала того уставшего, измученного ритуалом юношу и возвращала миру холодную, несокрушимую фигуру, полную власти и авторитета. Он посмотрел на Гарри и кивнул в сторону выхода из подземелий. — Пошли, кузен. Разберёмся с бардаком этого маразматика. Гарри, ни секунды не колеблясь, кивнул и пошёл за ним. — Наследник Блэк! Мистер Поттер! — раздался за их спиной отчаянный, почти панический голос МакГонагалл. — Вы не можете просто уйти! Взвешивание палочек! Через час! Мистер Поттер обязан там быть, это часть контракта Турнира! Альтаир остановился. Он медленно обернулся, и на его лице было выражение снисходительного удивления, как будто взрослый слушает лепет неразумного ребёнка, который пытается объяснить ему законы физики. — Успеем, — произнёс он с такой абсолютной, несокрушимой уверенностью, что эта фраза прозвучала не как обещание, а как приговор. Словно для него само понятие «опоздать» было смехотворной выдумкой низших существ. Он одной рукой схватил Гарри за плечо, а другой — ошеломлённую Гермиону, которая не успела даже пискнуть. И они исчезли. Но не так, как обычно траснгерируют волшебники, оповещая всех вокруг громким хопком. Пространство вокруг них исказилось. Тьма в углах коридора, казалось, ожила, сгустилась и бросилась к ним, окутывая их фигуры непроницаемым саваном. На мгновение на их месте стоял лишь столб абсолютной, пожирающей свет черноты. А затем он схлопнулся в точку и исчез без единого звука, оставив после себя лишь запах озона и могильного холода. Когда они исчезли, в коридоре осталась лишь тишина, нарушаемая стонами Гойла и хриплым дыханием Снейпа. Дафна стояла, глядя на то место, где только что была тьма. «Идиот, — с холодной яростью подумала она. — Нотт. Какой же он идиот». Вся эта катастрофа, вся эта демонстрация силы, которая только что перевернула их мир, произошла из-за глупой, бессмысленной выходки одного самовлюблённого идиота. Как теперь всё будет? Она с презрением посмотрела на Дамблдора, который, поддерживаемый МакГонагалл, медленно поднимался с пола. Его лицо было бледным, а в остатках бороды всё ещё вился дымок. Она видела, как он ошибся. Как он принял физическую слабость Альтаира за испуг и решил, что может играть с ним. Какая глупость. И тут же, против её воли, в её голове промелькнула мысль. Почему он так плохо выглядел? Эта бледность, эта усталость... это было не игрой. Он действительно был на пределе. Дафна тут же разозлилась на саму себя. Какое ей до этого дело? Беспокойство о противнике — это непозволительная роскошь. Она с силой отогнала эту мысль, снова надевая свою ледяную маску. Игра уже началась. И она должна быть готова.