Актив по имени Блэк: Пробуждение

Вечер тридцатого октября был холодным. Гермиона стояла на парадном дворе вместе со всей школой, кутаясь в мантию, и злилась. Она злилась на Дамблдора за эту дурацкую идею — встречать гостей на улице. Она злилась на погоду. Но больше всего она злилась на Альтаира Блэка. Он, разумеется, снова куда-то пропал. После того памятного урока Защиты от Тёмных Искусств его почти никто не видел. Он пропускал уроки, не появлялся в Большом Зале. Он бросил ей вызов, дал ей ключ к разгадке в виде бесценного артефакта, открыл дверь в новый, огромный мир, а потом просто... исчез. Это было невыносимо. — Похоже, он и правда тебя боится, — с усмешкой прошептал Гарри, стоявший рядом. — Сбежал, чтобы не слушать твои лекции. Гермиона бросила на него раздражённый взгляд. Эта шутка, которую Гарри теперь повторял по любому поводу, уже перестала быть смешной. Её раздражение усугублялось взглядом Рона. После их ссоры он почти не разговаривал с ней, лишь бросал угрюмые, полные обиды взгляды. Она чувствовала в нём не просто злость, а какую-то новую, уродливую зависть, и это вызывало в ней глубокое, горькое разочарование. Она окинула взглядом толпу студентов, но его, конечно же, нигде не было. И кого она, собственно, ищет? Этого невыносимого, высокомерного, жестокого аристократа, который унизил профессора Снейпа и наслаждался этим? Да. Его. Потому что он был ещё и гением, который уважал Хагрида. Он был тем, кто заступился за неё, когда Малфой назвал её грязнокровкой, причём сделал это с такой эффективностью, о которой она и мечтать не могла. И он был тем, кто подарил ей самый невероятный подарок в её жизни. Он был ходячим, неразрешимым противоречием, и именно это бесило её больше всего. В тот момент, когда Гермиона уже окончательно замёрзла и потеряла всякое терпение, со стороны главных ворот послышался шум. Все студенты, как по команде, повернули головы к главным воротам, откуда и ожидалось прибытие гостей. Но вместо этого они увидели одинокую фигуру, неспешно идущую к ним по дороге. Это был Альтаир. Но он выглядел так, что даже Гермиона, привыкшая к его странностям, на мгновение потеряла дар речи. На нём не было ни школьной формы, ни аристократического плаща. Он был одет в потёртые, видавшие виды кожаные доспехи, покрытые мелкими царапинами и тёмными пятнами. В его растрёпанных чёрных волосах застряло несколько белых перьев, а на скуле запеклась кровь. На груди, на специальных креплениях, висело несколько тонких метательных ножей. Его наручи были сделаны из странного, тёмного металла, а вокруг левой руки была обвита жутковатого вида цепь. На поясе сзади висела пара пистолетов необычного, громоздкого вида, а за спиной — странное, окровавленное оружие, похожее на два коротких меча, соединённых рукоятками. И при всём этом, на его боку, в простых ножнах, висел тот самый меч, что он достал из Шляпы. На лице читалось откровенное недовольство и усталость. Он шёл, что-то бормоча себе под нос, и до Гермионы, стоявшей в первых рядах, донеслись обрывки фраз: «...мудаки пернатые... подумаешь, пару яблочек сорвал... ну придумал какой-то хер с Маяка сказку, так теперь самим в неё верить... что только Эфир с Творцами курили, когда этих недоделанных создавали...» Он подошёл к толпе и только тогда, кажется, заметил их. Он остановился, и на его лице отразилось искреннее, неподдельное удивление. — А что вы все тут делаете? — спросил он, оглядывая замёрзших студентов. — Занятия отменили? Дамблдор первым пришёл в себя после шока, вызванного видом Альтаира. Он прокашлялся, пытаясь вернуть себе авторитет. — Мы ждём гостей, Наследник Блэк, — произнёс он с ноткой отеческого упрёка. — Делегации из Шармбатона и Дурмстранга. Я объявлял об этом вчера за ужином. Альтаир медленно повернул голову в его сторону, и Гермиона увидела, как его губы скривились в откровенно презрительной усмешке. — То есть, ты, мудак престарелый, собрал всех учеников и заставил их мёрзнуть, чтобы выебнуться перед гостями? Если они добрались до ворот замка, они дальше дорогу не найдут? У тебя деменция началась, или просто в одиночку жопу морозить не хочешь? В наступившей гробовой тишине, казалось, было слышно, как у Дамблдора отвисла челюсть. Гермиона была уверена, что сейчас грянет гром, но Альтаир, не давая никому опомниться, продолжил свою атаку, перейдя от личных оскорблений к профессиональным. — И какому выродку Хаоса и портовой шлюхи пришло в голову, что начинать Турнир лучше всего тридцатого октября? У вас дел больше нету? Как ученикам к Самайну готовиться? Где ритуалы проводить? Где вообще проходят эти ритуалы здесь? Почему первокурсникам никто не помогает собрать подношения? Или ты раздашь всем перья из своей задницы в качестве подношений? Так я тебя огорчу, этого мало, петушиные перья сейчас не ценятся. Почему ничего не готово? Где план по последовательности ритуала? Профессор МакГонагалл, видя, что Дамблдор не в состоянии ответить, несмело шагнула вперёд. — Наследник Блэк, — её голос был напряжённым. — В Магической Британии... мы не празднуем Самайн. Эти традиции считаются устаревшими. Альтаир медленно повернул голову в её сторону. — Не празднуете? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти научное любопытство. — То есть, вы сознательно позволяете своей крови и магическому ядру загрязняться остаточной энергией без очищения? Удивительно. При таком подходе, — он сделал паузу, оглядывая толпу, — немудрено и грязнокровкой стать. Слова упали в тишину, как камни. Гермиона вздрогнула так, словно её ударили. Это слово. Произнесённое им, тем, кто говорил о равенстве, кто подарил ей бесценный артефакт, оно прозвучало в тысячу раз больнее, чем из уст Малфоя. На мгновение всё её уважение, весь её интерес к нему сменились горьким, ледяным разочарованием. Но реакция остальных была совершенно иной. За спинами гриффиндорцев раздался ликующий, торжествующий гул. Это были слизеринцы. Они смотрели на Альтаира с таким обожанием, словно он был их новым мессией. Он не просто поставил Дамблдора на место. Он возвысил их древние, чистокровные традиции, которые все остальные считали «устаревшими пережитками прошлого», и дал им новое, более изощрённое оружие. Один из слизеринских старост, Маркус Флинт, неверно истолковав поддержку Альтаира, решил развить успех. Он выступил вперёд с самодовольной ухмылкой. — Наследник Блэк прав! Только те, в чьих жилах течёт чистая кровь многих поколений волшебников, могут считаться истинными магами! — Ты пособие по изучению приматов, а не истинный маг, — ровным, скучающим голосом произнёс Альтаир. Флинт замер, его ухмылка сползла с лица. — Что? — И вся твоя теория о «чистоте крови» — идиотизм, который придумало слабосильное дерьмо хромого ликана, чтобы оправдать свою власть, — повторил Альтаир, даже не повернув в его сторону головы. Он обвёл взглядом ошеломлённых студентов и начал свою лекцию. — Я не знаю, почему старый петух скрывает эту информацию, хотя Маяк и доверил ему этот мир, но вы цепляетесь за количество предков, не понимая природы самой магии. Сквибы в древних родах появляются не из-за смешения крови, а из-за пренебрежения ритуалами, которые очищают и усиливают магическое ядро. Магия в их роду не исчезает, она засыпает. И когда она пробуждается через поколения, вы получаете так называемых «маглорождённых». Их кровь — это ваша же древняя кровь, очищенная временем. Но есть и другие. Обретённые. Те, в чьих жилах никогда не было магии. Те, кого сама Аркана избирает и дарует им искру. Они — первые в своём роду. И мне интересно, кто из вас настолько смел, чтобы сомневаться в её выборе? Я могу выпотрошить вас прямо тут из милосердия, пока она сама не добралась до вас. Он снова «посмотрел» в сторону слизеринцев. — Лишь некоторые, особенно сильные рода, помеченные самими Древними, вроде Поттеров, Гринграссов, Блэков и ещё нескольких, обладают врождёнными талантами, которые дают им преимущество. Но эта сила даётся не просто так. Древние жестоки, каждый из них. За каждый талант, каждую крупицу силы, надо платить и развивать её. Поколения предков не имеют значения, если ты сам — ничтожество. За любой твой талант ты заплатишь цену, которую многие сочтут слишком высокой. *** Когда Альтаир произнёс слово «грязнокровка», Гарри напрягся, готовый вскочить. Он инстинктивно повернулся к Гермионе, чтобы защитить её, и увидел, как её лицо побледнело, а в глазах блеснули слёзы. Гнев захлестнул его. Но Альтаир продолжал говорить. И по мере того, как он говорил о сквибах, о заснувшей магии, об «Обретённых», гнев Гарри начал уступать место полному, абсолютному недоумению. Он слушал, и основы его мира, такие простые и понятные — чистокровные, полукровки, маглорождённые — начали трещать и рушиться. Это было не просто мнение. Это звучало как лекция по высшей магии, как неоспоримый, фундаментальный закон, который от них почему-то скрывали. Он снова посмотрел на Гермиону. Её лицо изменилось. Боль и обида исчезли, сменившись выражением напряжённой, почти лихорадочной концентрации. Её глаза горели. Она не просто слушала — она впитывала, анализировала, и Гарри понял, что она видит в этих словах гораздо больше, чем он. Но даже он понял главное: Альтаир только что вдребезги разбил всю идеологию чистоты крови, которой так кичились слизеринцы. А потом Альтаир произнёс его фамилию. «...рода, помеченные самим древними, вроде Поттеров...» Вся отстранённость, с которой Гарри слушал эту невероятную лекцию, мгновенно испарилась. Это стало личным. «...за каждый талант, каждую крупицу силы, надо платить... За любой твой талант, ты заплатишь цену, которую многие сочтут слишком высокой». Цена. Слово эхом прозвучало в его голове. Он вспомнил зелёную вспышку, крик матери, шрам, который горел на его лбу всю жизнь. Была ли это та цена? Или ему ещё только предстояло её заплатить? Он посмотрел на спокойную, непроницаемую фигуру Альтаира, и понял, что должен узнать ответ. Любой ценой. Монолог Альтаира оставил за собой оглушительную тишину. Студенты, и гриффиндорцы, и слизеринцы, просто стояли, пытаясь осмыслить, как их представление о мире было только что полностью разрушено. Эту тишину разорвал громкий, оглушительный ХЛОПОК, словно лопнул гигантский пузырь. Прямо посреди толпы студентов из воздуха соткалась фигура. Это была Хильда. Сегодня на ней не было аристократического платья. Лишь облегающие джинсы и кожаная куртка — одежда, которая делала её ещё более чужеродной и опасной в стенах древнего замка. — Невозможно! — ахнула Гермиона, её голос был полон шока и почти религиозного ужаса. — Аппарировать на территории Хогвартса невозможно! Это написано в «Истории Хогвартса»! Гарри же, в отличие от неё, даже не удивился. Он лишь устало вздохнул. Когда дело касалось Альтаира и его... знакомых, слово «невозможно», казалось, просто теряло всякий смысл. Хильда, полностью игнорируя ошеломлённых студентов, направилась прямиком к Альтаиру. Она уже была готова повиснуть на нём, но на полпути остановилась и сморщила нос. — Фу, Альти, — протянула она, — от тебя воняет святой силой. Ты что, снова купался в фонтане на задворках Небесных Врат? — Какого хуя ты припёрлась?! — прорычал Альтаир, его голос был полон неприкрытой ярости. — Я же сказал Локи передать, чтобы ты не появлялась! У меня в голове сигнализация имени Годрика орёт матом из-за появления архидемона на территории школы, нахера я согласился быть защитником?! Хильда лишь рассмеялась. — Слышать мат Годрика не самое приятное занятие, — она поморщилась. — Но я принесла то, что ты просил. Она протянула ему изящную, выточенную из цельного чёрного кристалла бутыль, от которой исходил едва уловимый аромат дурманящих, экзотических цветов. Альтаир выхватил её. — И зачем тебе понадобилась медовуха из Тартара? — с любопытством спросила она. — Я готовлю настойку жизни, — неохотно ответил он, убирая бутыль. — В дар Наставнице на Самайн. Это её праздник, а я и так пропустил его в прошлом году. Он содрогнулся, словно от неприятного воспоминания. — Не дай Аркана, она обидится. Именно поэтому от меня и воняет. Пришлось сходить к ангелам и отобрать у них пару плодов из того, что они называют Эдемским садом. При упоминании «Наставницы» Хильда тоже содрогнулась, её игривость мгновенно испарилась. — А-а... понятно, — она нервно сглотнула.— Да, магистра Хель лучше не обижать. Хильда всё ещё выглядела обеспокоенной. — Но, Альти, для настойки такого уровня тебе понадобится Философский камень. Где ты собираешься его взять? Тебе нужна помощь в подготовке сырья? Альтаир лишь фыркнул. — Пока не было директивы на уничтожение этого мира, так что массовые жертвоприношения отменяются. Гермиона, стоявшая рядом и слышавшая каждое слово, замерла. Сырьё... массовые жертвоприношения... Философский камень. Её блестящий ум мгновенно соединил эти три понятия, и вывод был настолько чудовищным, что у неё перехватило дыхание. Она побледнела, её глаза расширились от ужаса. Другие студенты, до которых тоже начал доходить смысл, издали тихий, испуганный вздох. Альтаир, не обращая внимания на их реакцию, продолжил с ледяным, циничным спокойствием: — Недавно мир номер... — он на мгновение задумался, вспоминая, — ...в общем, неважно, снова восстал. Наши в Цитадели решили, что не пропадать же добру, и пустили всё население на переработку. Создали неплохую партию философских камней. Так что я просто купил один по дешёвке. Гарри, до этого лишь смутно понимавший суть разговора, услышал знакомые слова. Философский камень. По его спине пробежала ледяная волна ужаса. Он с кристальной ясностью вспомнил свой первый курс. Вспомнил тот маленький, тёплый, алый камень у себя в ладони. Он помнил его вес, его обещание — чудо, вечная жизнь, спасение для Николаса Фламеля. Это воспоминание всегда было для него светлым, символом его первой настоящей победы над злом. А теперь, слова Альтаира, произнесённые с безразличной лёгкостью, взяли это светлое воспоминание и осквернили его, втоптали в грязь и кровь. Он держал это в руках. Он трогал его. Артефакт, созданный из геноцида целого мира. От этой мысли его желудок скрутило, и к горлу подкатила горькая желчь. — Ясно, — сказала Хильда, её игривость вернулась так же быстро, как и исчезла. Она пошло усмехнулась. — Что ж, раз у тебя всё под контролем, я, пожалуй, пойду. Но ты не забывай обо мне, малыш Альти. Она послала ему воздушный поцелуй и с таким же громким хлопком исчезла. Гермиона, стоявшая рядом с Гарри, буквально кипела. Её щеки пылали, а руки были сжаты в такие тугие кулачки, что костяшки побелели. Гарри не мог понять, что именно вызывало в ней такую ярость. С одной стороны, это было очевидно — нарушение правил. Он был уверен, что она мысленно цитирует целые главы из «Истории Хогвартса» о нерушимости защитных чар, и сам факт того, что кто-то так легко их обошёл, был для неё личным оскорблением. Но было и что-то другое. То, как она смотрела на место, где только что стояла Хильда, как скривились её губы, когда та произнесла «малыш Альти». В её гневе была не только праведность защитницы устава, но и какая-то новая, личная, колючая нотка, которую Гарри не мог до конца расшифровать. Альтаир, в свою очередь, перевёл своё внимание на побледневших студентов, которые смотрели на него с откровенным ужасом. Он вздохнул. — Турнир, пожалуй, неплохая идея, — пробормотал он себе под нос. — А то вы все какие-то нервные. Он посмотрел на Дамблдора, который всё ещё стоял на крыльце, словно громом поражённый и щёлкнул пальцами. В тот же миг над всей толпой студентов образовался невидимый, но ощутимый купол, который отсёк холодный ветер и согрел воздух. — Этот старый мудак совсем забыл о своих обязанностях, — проворчал Альтаир и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошёл обратно в замок, оставив всю школу стоять под его тёплым куполом в полном, гробовом молчании. *** Вечером Большой Зал был украшен в честь прибытия гостей, но праздничного настроения не ощущалось. Ученики Хогвартса сидели за своими столами, но их разговоры были посвящены не предстоящему Турниру, а тем шокирующим откровениям, которыми их одарил Альтаир Блэк всего несколько часов назад. Слова «Обретённые», «Древние», «Цитадель» передавались из уст в уста шёпотом, полным страха и благоговения. В этот момент двери распахнулись, и в зал вошли делегации. Сначала — изящные, одетые в голубой шёлк ученицы Шармбатона во главе со своей гигантской директрисой Мадам Максим. За ними — хмурые, крепко сложенные студенты Дурмстранга в мехах, которых вёл Игорь Каркаров. Но ожидаемого эффекта — всеобщего восхищения и трепета — не последовало. Ученики Хогвартса лишь на мгновение оторвались от своих споров, бросили на гостей беглый, почти безразличный взгляд и снова вернулись к обсуждению того, действительно ли сквибы — это спящие магические рода. Гости были в откровенном недоумении. Виктор Крам, звезда мирового квиддича, шёл по проходу, и его тяжёлый подбородок напрягся от сдерживаемого раздражения. Он привык к рёву стадионов, к восторженным взглядам, к тому, что одно его появление заставляет людей замолкать от благоговения. А здесь... здесь на него почти никто не смотрел. Студенты Хогвартса были поглощены своими собственными, какими-то невероятно важными, спорами. Это было не просто невежливо. Это было неправильно. Флёр Делакур, чья кровь вейлы обычно парализовала волю любого мужчины в радиусе пятидесяти футов, чувствовала себя ещё хуже. Она плыла мимо стола Когтеврана, ожидая привычной реакции — восхищённых вздохов, глуповатых улыбок, упавших вилок. Но ничего. Мальчишки даже не подняли на неё взгляда, увлечённо споря о каких-то «Обретённых» и «ритуалах». На мгновение ей показалось, что её магия просто перестала работать в стенах этого странного замка. Игорь Каркаров и Мадам Максим, шедшие позади своих студентов, обменялись растерянными, почти оскорблёнными взглядами. Такое вопиющее пренебрежение было неслыханным дипломатическим скандалом. Они привезли своих лучших учеников, своих национальных героев, а их встретили так, словно они были не важными гостями, а опоздавшими на ужин первокурсниками. Каркаров бросил на Дамблдора яростный, вопросительный взгляд, но тот, казалось, был слишком погружён в свои мысли, чтобы заметить это. Дамблдор, дождавшись, пока гости рассядутся (Дурмстранг — за столом Слизерина, Шармбатон — за столом Когтеврана), наконец, привлёк к себе внимание зала. — Дорогие гости, добро пожаловать в Хогвартс, — произнёс он. — Я надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным. А теперь — к делу. Он взмахнул палочкой, и из-за преподавательского стола выплыл большой, грубо вытесанный деревянный ларец, инкрустированный драгоценными камнями. — Это, — провозгласил Дамблдор, — Кубок Огня. Любой желающий участвовать в Турнире должен будет написать своё имя и школу на куске пергамента и бросить его в пламя. Завтра вечером, на празднике Самайна, Кубок сделает свой выбор. Он сделал паузу. — Однако, хочу предупредить. Участие в Турнире сопряжено со смертельной опасностью. Посовещавшись, Министерство Магии и организаторы ввели возрастное ограничение. Только те, кому уже исполнилось семнадцать лет, смогут предложить свою кандидатуру. По залу прокатился гул, но он был на удивление приглушённым. Да, были возмущённые возгласы от старшекурсников вроде Фреда и Джорджа, но всеобщего взрыва негодования, которого можно было бы ожидать, не последовало. Умы всего Хогвартса, от первокурсников до преподавателей, были заняты другим. Великий Турнир Трёх Волшебников, легендарное состязание, о котором они читали в книгах, в один миг превратился во второстепенное, почти незначительное событие. Все перешёптывались, бросая косые взгляды на стол Гриффиндора. Вопрос был не в том, кто станет чемпионом Хогвартса. Вопрос был в другом: а захочет ли Наследник Блэк вообще участвовать в этой детской игре? И что станет с Турниром, если он захочет? Что сможет противопоставить древний артефакт, связанный правилами, магу, для которого правил, кажется, просто не существовало? *** Вечер тридцать первого октября был наполнен возбуждённым гулом. Большой Зал был украшен в честь Хэллоуина, но никто не обращал внимания на летучих мышей под потолком или тыквы-фонари. Всё внимание было приковано к большому деревянному ларцу, стоявшему перед преподавательским столом. Сегодня Кубок Огня должен был назвать имена чемпионов. Гермиона сидела рядом с Гарри и Роном, но её мысли были далеко. Она нервно осматривала гриффиндорский стол. Его место снова пустовало. Он не появлялся весь день, и она начала бояться, что он вообще не придёт и она упустит свой шанс. Её мысли вернулись к прошлой ночи. После ужина, когда зал почти опустел, она видела, как он в одиночестве подошёл к Кубку. Он не выглядел впечатлённым. Он обошёл древний артефакт, слегка склонив голову, словно прислушиваясь к гулу его магии. Затем он фыркнул. Это был тихий, но полный такого абсолютного, незамутнённого презрения звук, что Гермиона, наблюдавшая за ним из тени, невольно вздрогнула. После этого он, не бросив своего имени, просто развернулся и ушёл, оставив синий огонь Кубка гореть в одиночестве. Как только Дамблдор закончил свою речь и сел, Альтаир материализовался на том самом пустом месте в конце стола. Он появился так же тихо и незаметно, как и всегда, словно просто был там всё это время. — Сейчас, — прошептал Гарри, подталкивая Гермиону локтем. — Спроси его сейчас, пока он не ушёл. Гермиона глубоко вздохнула. Она чувствовала себя так, словно собирается сдавать самый сложный экзамен в своей жизни. Она поднялась и, чувствуя на себе взгляды десятков студентов, подошла к Альтаиру. Гарри последовал за ней. — Наследник Блэк, — начала она, её голос слегка дрожал. — Мы... то есть, я... я хотела спросить. Насчёт ритуала. Насчёт Самайна. Могли бы мы... могли бы мы с Гарри присоединиться? Альтаир медленно повернул голову в их сторону. Он молчал несколько секунд, и в этой тишине Гермиона успела тысячу раз пожалеть о своей смелости. Затем он едва заметно кивнул. — Я так и думал, что вы спросите. Да. Вы можете прийти. После того, как это представление закончится. Рон, наблюдавший за этой сценой со своего места, побагровел от ярости. Он не мог поверить, что его лучшие друзья не просто разговаривают с этим тёмным магом, а напрашиваются на участие в его сомнительных ритуалах. Он сжал кулаки под столом, но промолчал. Когда Гермиона и Гарри вернулись на свои места, к Альтаиру, собрав всю свою смелость, подошёл Невилл Долгопупс. — Н-наследник Блэк? — пролепетал он, теребя край своей мантии. Альтаир повернул голову в его сторону. — Да, мистер Долгопупс? — П-простите, — Невилл покраснел, удивлённый, что тот знает его имя. — Я просто хотел спросить... почему вы не бросили своё имя в Кубок? Все говорят, вы бы точно победили. Альтаир несколько секунд молчал, словно обдумывая вопрос. Затем на его губах появилась лёгкая, снисходительная улыбка. — Потому что мне было бы скучно. *** Наконец, настала кульминация вечера. Дамблдор подошёл к Кубку Огня, и яркое синее пламя вдруг вспыхнуло красным, выбросив в воздух обгоревший клочок пергамента. — Чемпион Дурмстранга! — торжественно провозгласил Дамблдор. — Виктор Крам! За столом Слизерина, где сидели студенты Дурмстранга, раздался восторженный рёв. Крам, тяжело кивнув, поднялся и направился к преподавательскому столу. Он выглядел самодовольным, но это было заслуженное самодовольство чемпиона. Пламя снова вспыхнуло. Второй клочок пергамента вылетел в воздух. — Чемпион Шармбатона! — объявил Дамблдор. — Флёр Делакур! За столом Когтеврана послышались вздохи восхищения и зависти. Флёр, грациозная и величественная, встала, бросила на окружающих оценивающий взгляд и, не торопясь, направилась к Краму. Её глаза сияли. Пламя Кубка вновь заплясало, выбросив третий клочок. — Чемпион Хогвартса! — голос Дамблдора наполнился гордостью. — Седрик Диггори! Зал взорвался. Это был настоящий шквал аплодисментов, криков и топота. Весь Хогвартс приветствовал своего чемпиона. Седрик, красивый и скромный, покраснел, но принял свою судьбу с достоинством. Он поднялся, улыбнулся Гарри и Рону, проходя мимо, и присоединился к двум другим чемпионам. — Отлично! — провозгласил Дамблдор, его голос гремел над аплодисментами. — Теперь, когда у нас есть три чемпиона, я уверен... Но он замолчал. Пламя в Кубке Огня, до этого синее, снова стало кроваво-красным. Оно взметнулось вверх, издав громкий, шипящий звук, и выбросило в воздух ещё один, четвёртый, клочок пергамента. Дамблдор инстинктивно протянул руку и поймал его. На мгновение он просто смотрел на пергамент, его лицо было маской чистого, незамутнённого недоверия. В зале воцарилась напряжённая, вопросительная тишина. И затем, голосом, который был едва громче шёпота, но который услышал каждый в зале, он прочёл имя. — Гарри Поттер. На мгновение в зале повисла абсолютная, мёртвая тишина. А затем он взорвался. Со всех сторон на Гарри обрушились крики — недоверие, гнев, обвинения. Студенты Хогвартса, только что аплодировавшие Седрику, теперь смотрели на Гарри с яростью, считая, что он обманом украл у их школы второй шанс на славу. Делегации из Дурмстранга и Шармбатона ревели от возмущения, крича о заговоре, о несправедливости, о подлости Хогвартса. Гарри сидел, парализованный ужасом и непониманием, в самом центре этого урагана. Его сердце стучало в ушах, заглушая рёв толпы. Он не двигался. Он не дышал. В голове крутилась одна мысль: этого не может быть. Это ошибка. Я ничего не делал. Я не бросал своё имя. Волны голосов разбивались о него, словно камни, и он чувствовал, как его толкают, швыряют, обвиняют. Страх, липкий и холодный, сковал его. Он был снова в центре внимания, снова обвиняемый, снова жертва чего-то, что он не понимал. — Гарри Поттер! — голос Дамблдора прозвучал как удар грома, перекрывая шум. Он больше не выглядел растерянным. Его лицо было суровым, а в глазах горел холодный огонь. — Гарри! Ко мне! Приказ Дамблдора, властный и непреклонный, пробился сквозь пелену ужаса. Гарри, как марионетка, начал медленно подниматься на ноги, чтобы пойти навстречу своей непонятной и ужасной судьбе. Но когда он проходил мимо того места, где сидел Альтаир, тихий, спокойный голос остановил его. — Поттер. Гарри замер и повернулся. Альтаир не смотрел на него. Он смотрел прямо перед собой, но Гарри чувствовал, что всё его внимание сосредоточено на нём. — Это магический контракт, — произнёс Альтаир так тихо, что его мог услышать только Гарри. — Но он ещё не скреплён окончательно. Ты ещё не вошёл в комнату для чемпионов. Только попроси, и я разорву его. Прямо сейчас. Гарри уставился на него, не в силах поверить своим ушам. Разорвать? Магический контракт, только что созданный Кубком Огня? Но как? Он посмотрел на Дамблдора, который ждал его у преподавательского стола, его лицо было суровым, но в глазах читалось ожидание. Это был Дамблдор. Величайший волшебник. Он поможет. Он разберётся. Он всегда разбирался. — Н-нет... — пролепетал Гарри. — Дамблдор... он поможет. На лице Альтаира мелькнула тень чего-то похожего на жалость. — Как скажешь. Гарри отвернулся и, шатаясь, пошёл через весь зал, чувствуя на себе сотни ненавидящих, осуждающих взглядов. *** Гарри вышел из комнаты для чемпионов, чувствуя себя абсолютно опустошённым. Гул в ушах от криков Каркарова, слёз Флёр и тяжёлого, разочарованного взгляда Седрика всё ещё не прошёл. Все были против него. Все считали его обманщиком. Он был один. Абсолютно один. Он ожидал увидеть в коридоре Рона или Гермиону, но коридор был пуст. Почти. В тени, прислонившись к стене, стояла одинокая фигура. Альтаир Блэк. Он не шевелился, но Гарри чувствовал, что тот ждал именно его. Гарри подошёл ближе. Альтаир оттолкнулся от стены. — Пора идти на ритуал, — спокойно произнёс он. — Остальные уже ждут. Гарри, до этого полностью поглощённый своим отчаянием, вздрогнул. Самайн. Он совсем забыл. Кивнув, он пошёл вслед за Альтаиром по пустому, гулкому коридору. Чувствуя необходимость объясниться, оправдаться хоть перед кем-то, он начал говорить. — Я не бросал своё имя в Кубок, — слова вырвались из него сдавленным шёпотом. — Я не знаю, как это произошло, честно... — Это уже не имеет значения, — прервал его Альтаир, не сбавляя шага. Его голос был ровным и безразличным. — Это не имеет значения для окружающих — они уже вынесли свой вердикт и будут считать тебя либо обманщиком, либо героем, в зависимости от своих предубеждений. Это не имеет значения для тебя — магический контракт заключён, и теперь ты обязан участвовать. Он сделал короткую паузу. — И это не имеет никакого значения для меня. Твоя вина или невиновность никак не повлияли бы на моё решение. Альтаир остановился и повернул голову в сторону Гарри. — Вопрос в другом. Тебе нужна моя помощь? Гарри в шоке уставился на него. — Помощь? — недоверчиво переспросил он. — Ты хочешь мне помочь? Почему? Чтобы потом потребовать что-то взамен? Чтобы унизить меня ещё больше? Он ожидал чего угодно: насмешки, презрения, холодного безразличия. Но Альтаир несколько секунд молчал, словно решая, стоит ли вообще говорить. — Потому что твоя бабушка по отцовской линии, Дорея, была урождённой Блэк, — наконец произнёс он ровным голосом. — Что делает тебя частью семьи. Гарри замер. Слова эхом пронеслись в его голове, но он не мог ухватить их смысл. Семья? Блэк? Его бабушка... Он никогда не знал. Никто никогда не говорил. Альтаир усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — А у меня осталось не так уж много родственников, которых мне не хочется убить. Так что, хочешь ты того или нет, Поттер, мы — семья. И в этот момент мир Гарри перевернулся. Всё, чего он хотел всю свою жизнь, с того самого дня, как он спал в чулане под лестницей и мечтал, чтобы кто-нибудь пришёл и забрал его... Семья. Родственник. Кто-то, кто не будет смотреть на него с ненавистью, как Дурсли, или с жалостью, как Уизли. Кто-то, кто просто есть. И вот он стоял перед ним. Этот пугающий, безжалостный, непредсказуемый парень, который только что сказал, что они — семья. И Гарри, к своему собственному ужасу, почувствовал не страх, а волну почти болезненного, головокружительного облегчения. Да, он был опасен, почти чудовище. Но теперь, впервые в жизни Гарри, это чудовище было на его стороне. Он мог его защитить. Гарри был уверен — этот человек мог защитить от чего угодно. От Волан-де-Морта, от Министерства, от всего мира. Впервые в жизни он не был один. Альтаир, казалось, не заметил той бури эмоций, что пронеслась в душе Гарри. Он просто кивнул, словно вопрос был решён, и уже собирался продолжить путь. Но потом он остановился и как бы невзначай добавил: — Кстати, ты сам согласился на участие. Гарри растерянно посмотрел на него. — Что? Нет! Я же сказал... — Ты вошёл в ту комнату, когда Дамблдор тебя позвал, — спокойно пояснил Альтаир. — До этого момента магический контракт был односторонним, его можно было легко разорвать. Но как только ты пересёк порог, ты дал своё молчаливое согласие. Он слегка наклонил голову. — Странно, что старик не сказал тебе об этом. Он ведь, без сомнения, знал. С этими словами он развернулся и пошёл дальше по коридору, оставив Гарри одного. Гарри стоял неподвижно, и облегчение, которое он только что испытал, сменилось новым, ещё более холодным ужасом. Он вспомнил, как Альтаир предлагал ему помощь там, в Большом Зале. Вспомнил, как он отказался, полностью доверяя Дамблдору. Знал ли Дамблдор? Знал ли он, что, зовя его в комнату, он фактически заставлял его принять участие в смертельном турнире? Если знал... то зачем? Зачем он его так подставил? *** Дафна стояла на небольшой, залитой холодным, почти хирургическим, лунным светом поляне в Запретном лесу и с аналитическим любопытством осматривала собравшихся. Воздух был прохладным и пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — древней, дикой магией, которая всегда жила в этом лесу. Это была самая странная компания, которую она когда-либо видела. Не просто студенты — а послы от каждого из миров Хогвартса, собранные волей одного человека. Несколько слизеринцев, включая Забини, стояли особняком. Дафна видела в их присутствии не просто лояльность, а холодный расчёт — они делали ставку на новую, доминирующую силу. Группа когтевранцев сгрудилась вместе, их глаза горели почти безумным научным интересом, они были готовы на всё ради крупицы нового, запретного знания. И, что было самым странным, даже несколько гриффиндорцев, включая долговязого Невилла Долгопупса, нервно переминались с ноги на ногу, доказывая, что старые факультетские границы окончательно стёрты. Она сразу же заметила деталь, которая разделила их всех на два негласных лагеря, на «посвящённых» и «неофитов». Все чистокровные студенты, воспитанные в старых традициях, пришли не с пустыми руками. Рядом с каждым из них на земле стояла небольшая плетёная корзинка с подношениями. Остальные же, маглорождённые и полукровки, пришли с пустыми руками, чувствуя себя явно не в своей тарелке в этом ночном лесу. Сразу было видно, кто вырос на древних традициях, которые в Британии считались почти вымершими, а для кого этот ритуал был чем-то совершенно новым и непонятным. Дафна почувствовала укол тёмного, злорадного удовлетворения. Традиции, которые высмеивали, вдруг снова обрели вес и значение. И всё благодаря ему. Наконец, в тишине леса послышался хруст веток. Разговоры мгновенно стихли. На поляну вышли двое. Альтаир и Гарри Поттер. Дафна внимательно изучала их. Поттер... он изменился. Всего за час, прошедший с момента выбора чемпионов, его подавленность и паника исчезли. На их место пришла какая-то новая, мрачная, но твёрдая решимость. Он шёл рядом с Блэком, и в его осанке больше не было жертвы. Гермиона Грейнджер, а за ней и несколько гриффиндорцев, тут же шагнули к ним, очевидно, желая поддержать Гарри или засыпать Альтаира вопросами. — Не сейчас, — ровным, но властным голосом прервал их Альтаир, и все замерли. Его голос был не громким, но в нём была тяжесть, заставлявшая подчиняться. — Сейчас время для тишины. Он обвёл поляну своим незрячим взглядом, и Дафне показалось, что он видит каждого. — Я чувствую, не все пришли подготовленными, — сказал он, и возле каждого студента, стоявшего с пустыми руками, из влажной земли бесшумно, как грибы после дождя, выросли и легли у их ног такие же плетёные корзинки, как и у остальных. Затем он обратился ко всем, и его голос, до этого холодный, стал глуше, словно он говорил не с ними, а с самой ночью. — Самайн — это время, когда Завеса между мирами истончается. Этот ритуал не поднимает мёртвых. Он не тревожит их покой. Он позволяет живым на мгновение почувствовать тепло тех, кого они потеряли, а ушедшим — почувствовать, что их помнят. Это не просьба, не требование. Это дар. Дар утешения, который мы дарим друг другу. Многие из тех, кто пришёл с пустыми руками, с опаской заглянули в корзинки, появившиеся у их ног. Они, очевидно, ожидали увидеть там нечто жуткое — отрубленные головы, мёртвых птиц, что-то, что соответствовало бы пугающей репутации Блэка. Но внутри были лишь свежий хлеб, фрукты и небольшая фляга со сливочным пивом. Просто еда. Дафна мысленно фыркнула. Какая наивность. Гермиона Грейнджер, однако, не была наивной. Она нахмурилась. — Наследник Блэк, я не понимаю, — произнесла она. — Почему наши подношения для предков — это просто еда, а вы готовили что-то настолько сложное и... особенное? Альтаир повернул голову в её сторону. — Вы ошибаетесь, мисс Грейнджер. Эти подношения — не для ваших предков. Они для той, кто стоит у Врат и решает, впустить вас или нет. Для Хель. Дафна застыла. Он говорил о Древней Смерти так, словно она была простой смотрительницей. — Ценность дара, — продолжил Альтаир, — определяет, насколько она обратит на вас своё внимание. Ваша связь с предками не зависит от силы вашего дара ей, только на то, насколько близко вы хотите подойти к ней. Это как просить аудиенции у королевы. С хлебом и пивом вы, возможно, получите право постоять у входа. А что же насчёт меня... — он криво усмехнулся. — Скажем так, я давно с ней не общался, и мне лучше не ждать, когда она заявится ко мне сама. Обычно для меня... это не очень хорошо заканчивается. С настоем жизни можно рассчитывать на личный разговор. Дафна посмотрела на Гермиону и увидела в её глазах тот же холодный, шокирующий отблеск понимания. Они не просто участвовали в древнем ритуале. Они собирались заключить сделку с богиней смерти. И Альтаир, их однокурсник, говорил с этой богиней на «ты». Альтаир подошёл к центру поляны. Он не достал палочки. Он просто поднял руку и очертил в воздухе пальцем широкий круг, который тут же завис в пространстве, светясь мягким, серебристым светом. — Поставьте свои корзинки внутрь, — его голос стал тихим и торжественным. — Это не еда для мёртвых. Это дар жизни, который мы разделяем с их памятью. Думайте не о смерти. Думайте о самом тёплом воспоминании, которое вас связывает. Студенты, один за другим, подошли и поставили свои подношения в светящийся круг. Когда все отошли, Альтаир вошёл в центр и опустился на колени, положив ладони на влажную землю. Дафна, как Подмастерье Кабалистики, почувствовала это. От его рук в землю ушёл поток магии такой невероятной сложности, такого совершенства, что у неё перехватило дыхание. Это было не заклинание. Это было искусство. Руны на его руках на мгновение вспыхнули под рукавами. Серебряный круг на земле запульсировал, и из него начал подниматься не дым, а тёплый, золотистый свет, который заполнил всё пространство, окутывая их мягким, безопасным коконом. Именно тогда Дафна почувствовала это. Присутствие. Тёплое, знакомое, полное любви. Бабушка. Она не видела её, не слышала, но она чувствовала её рядом так ясно, словно та стояла за её спиной, положив руку ей на плечо. По щеке Дафны скатилась одинокая слеза, первая за много лет. Она огляделась. Все улыбались. Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер, даже Невилл — на их лицах были счастливые, умиротворённые улыбки, словно они встретились с кем-то очень давно потерянным и любимым. Когда первая, чистая волна эмоций схлынула, оставив после себя лишь светлую грусть, аналитический ум Дафны вернул себе контроль. Она медленно вытерла одинокую слезу. Теплое, родное присутствие бабушки начало таять, уступая место холодной, привычной реальности. Она перевела взгляд на центр круга. На Альтаира. Её мозг заработал с удвоенной скоростью. Как ведущий ритуала, он должен был чувствовать это присутствие в десятки, если не в сотни раз сильнее, чем все они. Она ожидала увидеть его слабость. Наконец-то увидеть. Она хотела увидеть, как его холодная, непроницаемая маска спадёт, уступив место теплу, любви, горю — чему-то человеческому. Она хотела увидеть его счастливым, расслабленным, уязвимым. Это был бы бесценный тактический актив. Но то, что она увидела, заставило её похолодеть. Он не был счастлив. Он не был расслаблен. Он стоял на коленях в центре золотого света, но сам свет, казалось, обтекал его, не в силах коснуться. Его спина была напряжена до предела, а руки, упёртые в землю, дрожали от чудовищного напряжения. Его челюсти были сжаты с такой силой, что на скулах ходили желваки, а на шее вздулись вены. Его лицо, скрытое повязкой, было суровой, непроницаемой маской, но Дафна, с её обострённой интуицией, чувствовала исходящие от него волны невыносимого, безмолвного страдания. Ей даже показалось что его шрам под повязкой кровоточит, и появилось какое-то пятно у основания шеи с левой стороны. Для него это было не утешение. Для него это была пытка. Её аналитический ум лихорадочно перебирал варианты. Ритуал пошёл не так? Он причиняет ему физическую боль? Нет. Она видела его лицо в тот момент, когда он унижал Снейпа. Она видела его лицо, когда он стоял перед Грюмом. Это было другое. Это было не напряжение битвы. Это была агония. И тут она вспомнила. Вспомнила ту фразу, которую он прошептал, уходя из класса после их разговора, фразу, полную вселенской, непостижимой горечи. «...а жаль. Даже теперь Мойра не даёт мне шанса на семью...» Тогда она сочла это трагической позой. Но теперь, видя его мучения, она всё поняла, и от этого понимания кровь застыла в её жилах. Она поняла, почему он страдает. Это была не боль утраты. Это была боль от их присутствия. Нормальные люди скорбят о потерянных близких, чувствуя светлую печаль. А его... его пытали воспоминания о них. Его семья, которая была сейчас здесь, в этом свете, была не источником любви, а источником его агонии. И та фраза... он сокрушался не о том, что потерял семью. Он сокрушался о том, что Судьба так и не дала ему шанса на нормальную семью, вместо той чудовищной, что у него была.