Дети Заброшек

Глава 21. Ленка. Неожиданность Настя стала моим тихим, пушистым секретом. Она жила в самом безопасном месте на свете — под моей кроватью, в логове, сооруженном из старых одеял и моей школьной куртки, которая пахла лесом и свободой. Она была лапочкой: понимала меня с полуслова, полувзгляда, а ее присутствие ощущалось как теплый, живой барьер между мной и внешним миром. Мама, казалось, прошла мимо нашего маленького чуда, как слепой мимо картины. Она не замечала ни серебристых волосков на полу, ни того, как тени в коридоре иногда двигались не так, как должны. Единственное, что не ускользнуло от ее сыскного, полицейского взгляда, — это то, что я стала готовить на одну порцию больше. Однажды вечером, когда я стояла у плиты и помешивала суп, в кухню вошла мама. Она не просто вошла — она врезалась в пространство кухни, как обвинитель на суде. В ее вытянутой руке зажат был комочек рыжевато-серой шерсти, сверкавший в свете лампы, как осколок чужого мира. — Лена, — ее голос был ровным и холодным, как сталь. — Объясни. Что это? Я почувствовала, как Настя под кроватью на другом конце квартиры замерла. —Это? — я сделала вид, что пробую суп на соль. — Подкармливаю бездомную собаку. А что, нельзя? Тебе же, в общем-то, плевать на то, что я делаю. Главное — чтобы в дневнике были пятерки. Я не успела ничего понять. Ее рука, сильная и резкая, впилась мне в запястье. Ложка с грохотом упала в раковину. —Плевать?! — ее крик был похож на сирену, от которой звенело в ушах. — Я горбачусь! Работаю сутками! А ты пропадаешь бог знает где и с кем! И после этого я, по-твоему, неблагодарная?! Я вырвала руку, чувствуя, как гнев и обида пульсируют у меня в висках. Что-то во мне, долго копившееся, прорвалось. —Мам, успокойся. Ты перестала на меня смотреть. Когда я получаю пятерки — молчишь. Когда я единственный раз принесла двойку — ты чуть не порвала дневник и не сожгла тетради. Почему эти цифры для тебя важнее меня? Оценка — это просто клочок бумаги, а не мерило моей души! — Ты обязана учиться на отлично! — ее лицо исказилось. — Чтобы поступить! Чтобы пробиться! —Куда? — спросила я, и мой голос вдруг стал тихим и усталым. — Все бюджетные места разберут льготники. И что тогда? Ты снова будешь кричать, что я бестолочь, которой место не нашлось? И тогда она ударила меня. Не сильно, но по-особенному унизительно — по затылку, как маленькую, непослушную девочку. —Господи! Ну за что мне такая бестолочь?! В воздухе повисло это слово. Оно вибрировало, как струна. И я поняла, что должна сказать. Не чтобы уколоть, а чтобы докопаться до корня. —Мам, — прошептала я. — Ты так говоришь, потому что бабушка заставляла тебя? Потому что ты была старшей и должна была готовить, стирать, убирать, пока она рожала все новых и новых? Я это поняла, потому что ты с ней не разговариваешь. Что-то сломалось в ее лице. Вся ярость схлынула, как вода в песок, обнажив дно — бездонную, старую усталость. —Не совсем так, — ее голос стал хриплым. — Я была не просто старшей. Я была второй матерью. У меня не было детства. Только обязанности. И я... я поклялась, что ты не будешь так страдать. Поэтому я родила только тебя. Чтобы у тебя было детство. А вместо этого... я превратилась в нее. В свою мать. Я выключила газ. Тишина в кухне стала густой и значимой. Я смотрела на свою мать — на Любу, женщину в форме, которая вдруг стала просто уставшей, напуганной девочкой. —Мам, — сказала я мягко. — Если ты хочешь разорвать этот порочный круг... разорви его. Прямо сейчас. На нас. Мы смотрели друг на друга через крошечное расстояние, которое вдруг стало пропастью и мостом одновременно. И тогда мы сделали шаг. Мы обнялись. Это было неловко, мы обе дрожали, но это было настоящее. И в этот момент из-под кровати в моей комнате донесся шорох. Настя, привлеченная тишиной и странными запахами эмоций, вышла на свет. Она неслышно подошла и потерлась о мою ногу. Мама ахнула и отпрыгнула, с рефлекторной скоростью профессионала хватая со стола тяжелую поварешку. —ААА! Волк! Я не сдержала смеха. Он прозвучал нервно и облегченно. —Мам, не бойся. Это Настя. Она... хорошо, она волк. Или оборотень. Если честно, я и сама не до конца понимаю. В нашем мире она вот такая. А в мире Заброшек — это милая дикая девочка, которая потеряла маму. Она умная. И она моя. Мама медленно, очень медленно опустила поварешку. Ее взгляд, привыкший оценивать угрозу, скользнул по Насте, по ее умным желто-зеленым глазам, по виляющему кончику хвоста. —И вправду, — прошептала она. — Маленькая волчица. —Мам, можно ее оставить? — попросила я, прижимая Настю к себе. Мама задумалась, и на ее лице появилось новое, незнакомое выражение — не строгости, а размышления. —Не знаю... Будет ли твоя сестра рада такому сюрпризу... Меня будто током ударило. —Сестра?! — выдохнула я. — В каком смысле?! Настя тоже насторожилась, ее уши навострились, а хвост замер в недоуменной полупозе. Мама улыбнулась. Это была робкая, но настоящая улыбка. —Я недавно... начала работать с детским домом. Волонтером. И... я нашла тебе сестру. Твою ровесницу, всего на три месяца старше. Мир перевернулся. Все обиды, все крики, вся пыль ссор — все это разом унеслось куда-то прочь. Во мне вспыхнул такой восторг, что я, кажется, взлетела бы до потолка, если бы не держала Настю. —И... когда? — смогла я выдавить. — Через неделю, — сказала мама, и ее голос снова стал твердым, но на этот раз в нем была не строгость, а обещание. — Не переживай. Я, не помня себя от счастья, рванула в свою комнату, чтобы навести идеальный порядок. Настя помчалась следом, ее коготки весело цокали по паркету. У меня будет сестра. Настоящая, живая сестра. И пусть наша семья была похожа на старую, треснувшую вазу, но теперь, казалось, кто-то невидимый начал склеивать ее обратно, и трещины стали не ранами, а узором, делающим ее уникальной.