Дети Заброшек

Школьный коридор в восемь утра был особым видом чистилища. Он пах старым деревом пола, дешевым хлором и тоской. Свет из матовых окон ложился на стены унылыми прямоугольниками, не в силах разогнать серость. Я шла, и каждая скрипучая половица отзывалась в висках тупой болью. Школьная форма — этот уродливый символ унификации — висела на мне мешком. Колючая юбка сковывала шаг, а крахмальная рубашка натирала шею, напоминая, что я здесь не своя, что я — гадкий утенок, пытающийся встроиться в стаю ворон. Дверь в кабинет физики с табличкой «8-Б» казалась входом в клетку. Я толкнула ее, и тридцать две пары глаз уставились на меня с немым, голодным интересом. Воздух сгустился, наполнившись шепотами, которые были громче криков. Я сжалась, стараясь стать меньше, незаметнее, раствориться в дверном косяке. Голос Лидии Ивановны прозвучал, как удар хлыста по замерзшей воде. — Ма‌рья, ты опять опоздала. Скажи, почему? Я не смогла издать ни звука. Мой язык прилип к небу. Я хотела провалиться сквозь потрескавшийся линолеум, упасть вниз, в темноту подвала, и никогда не выбираться. Учительница фыркнула, ее взгляд, увешанный медалями за трудовую доблесть, выражал леденящее презрение. — Садись и доставай астрономию. Надеюсь, домашнее задание сделала? Хоть в этот раз? — К-конечно! — выдохнула я, пробиваясь к своей парте под аккомпанемент сдержанного хихиканья. — Как же не сделать... Я рухнула на стул, чувствуя, как жар стыда заливает щеки. Теперь нужно было достать тетрадь. Я открыла потрепанный ранец, и холодный ужас медленно пополз по спине. Среди учебников, затертых до дыр, и огрызков карандашей не было толстой тетради в синей обложке. Я помнила, как клала ее вечером. Помнила точно! Я начала лихорадочно рыться, переворачивая содержимое, и мои пальцы задрожали. Не от страха, а от бессильной ярости на саму себя. — Опять забыла? — голос Лидии Ивановны прозвучал у меня над ухом. Она подошла бесшумно, как призрак. Я подняла на нее взгляд, полный отчаяния. — Но я ее брала! Я делала! Я могу все пересказать! Пожалуйста! — К сожалению, нет, Ма‌рья. Мне нужна тетрадь. Принесешь ее в следующий раз. — Но тогда вы скажете, что время вышло, — голос мой сорвался на шепот, — и у меня опять будет «неуд»... Ее лицо исказилось гримасой нетерпения. — Ма‌рья, если будешь пререкаться, я сообщу родителям о твоем поведении. И о том, что ты вместо конспектов рисуешь в тетрадях каких-то монстров. Вызову их в школу. — Простите... — прошептала я, сдаваясь. Урок поплыл мимо меня, как дурной сон. Слова учительницы о звездах и галактиках тонули в нарастающем гуле шепотов. Они ползли из-за спины, с боков, просачивались в уши, как ядовитый туман. — Смотри, опять сопли распустила. Сейчас разреветься начнет, как малявка. —Нормально. Плачет по любому поводу. Истеричка. —А я слышал, ее батьку менты пристрелили. Он, говорят, в запое на ментовку с ножом полез. Ну, они его и успокоили. Яблоко от яблони... —Тихо! А я знаю точно, — голос понизился до интимного, злобного шепота, — ее мамаша после этого с горя пошла по рукам. Кому нужна жена алкоголика? Ребенка-то выносила, а вот второго, от какого-то прохожего, сорвала. Выкидыш был. Так что она у нас последыш, недоделанный. Что-то во мне оборвалось. Про папу — это была грязная ложь. Он заслонил собою брата в пьяной драке, и пуля, выпущенная кем-то из-за угла, нашла его. Но про маму... Этого я стерпеть не могла. Это было хуже ножа. Я вскочила, с такой силой оттолкнув парту, что она с грохотом отъехала назад. Весь класс замер. — МОЯ МАМА НИКОГДА ТАКОЙ НЕ БЫЛА! — закричала я, и голос мой звенел, как треснувшее стекло. — А ПАПА НЕ БЫЛ ПЬЯНИЦЕЙ! ОН ЗАЩИЩАЛ СЕМЬЮ! А ТОТ, КТО СТРЕЛЯЛ... ОН УБЕЖАЛ! И ЕМУ ЗА ЭТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО! А МЫ ВЫНУЖДЕНЫ ЖИТЬ С ЭТИМИ ГРЯЗНЫМИ СЛУХАМИ! ПОЧЕМУ ВЫ ТАКИЕ ЗЛЫЕ?! Слезы хлынули градом. Я видела, как лицо Лидии Ивановны стало маской ледяного гнева. Она медленно поднялась, взяла тяжелую деревянную линейку и с размаху ударила ею по своему столу. Грохот был оглушительным. — МА‌РЬЯ САМАРСКАЯ! НЕМЕДЛЕННО К ДИРЕКТОРУ! Я НЕ НАМЕРЕНА ВЫСЛУШИВАТЬ ЭТУ ПОРОШНЮ В СВОЕМ КАБИНЕТЕ! Я не помнила, как выбежала. Ноги сами понесли меня прочь от этого ада. Я мчалась по пустым коридорам, пока не ворвалась в гардеробную — длинное, полутемное помещение, забитое серыми пальто и куртками. Здесь пахло пылью и чужой жизнью. Я забилась в самый дальний угол, между двумя дубленками, съежилась в комок, уткнулась лицом в колени и зарыдала. Тело сотрясали беззвучные, горькие спазмы. Мир рухнул. Я не знаю, сколько прошло времени. Шаги заставили меня вздрогнуть и вжаться в стену еще сильнее. Кто-то подошел. Не учитель, не завуч — шаги были слишком осторожными. — Эй, — тихий голос принадлежал мальчику. Я подняла заплаканное лицо. Передо мной стояли трое: два парня и девчонка. Тот, что говорил, — Иван, коренастый, с умными, немного насмешливыми глазами. Рядом — долговязый Юра, в очках с толстыми линзами, смотревший на меня с нескрываемым любопытством. И Зоя — маленькая, юркая, с короткими темными волосами и живым, беспокойным взглядом. — Слышали концерт, — сказал Иван, присаживаясь на корточки на безопасном расстоянии. — Дала жару Лидьке Ивановне. Уважаю. — Отстаньте, — хрипло выдохнула я, снова пряча лицо. — Да мы не трогать, — вступила Зоя. Ее голос был звонким, как удар стеклышка. — Мы мимо шли, а тут такое. Решили проверить, кого это там так разнесли. — Тебя Самарской зовут? — уточнил Юра, поправляя очки. — Астрономию у Лидьки забил делать, так она мне два урока подряд твоим примером стращала. Говорит, «вот, Самарская тоже ленилась, и что вышло». Я снова посмотрела на них сквозь пелену слез. Они не издевались. В их глазах читалось скорее странное сочувствие и интерес. — И что вышло-то? — спросила я, вытирая лицо рукавом. Рубашка стала мокрой и холодной. — А то, что мы теперь, получается, коллеги по несчастью, — усмехнулся Иван. — Я вот за то, что на физике Кащенко дураком назвал, к директору бегаю. Юра — за то, что на литературе доказывал, что Маяковский не поэт, а графоман с манией величия. Зоя... Ну, Зое просто скучно. — Мне не скучно! — вспыхнула Зоя. — Мне интересно! А тут такая драма. Настоящая. Лучше любого «Ералаша». Я невольно хмыкнула сквозь слезы. Их бесшабашность была заразительной. — Эти слухи... — начала я, но голос снова подвел. — А, это, — Иван махнул рукой. — Не ведись. У нас тут у каждого своя легенда. Про меня, например, говорят, что мой дед — бывший зэк, сбежавший с Колымы. А на самом деле он инженер на заводе. Людям скучно. Они сказки сочиняют, чтобы жизнь веселей была. — Но это же гадко... — прошептала я. — Гадко, — согласилась Зоя. — Но с этим можно бороться. Только ором на них не возьмешь. Надо хитрей. — Как? — спросила я, и в голосе моем прозвучала надежда, которой я сама в себе не ждала. Юра улыбнулся загадочно. — А вот это уже интересный вопрос. Можешь с нами потусить после уроков. Обсудим. Если, конечно, директор тебя живой отпустит. Я посмотрела на эту странную троицу. Они были не такими, как все. И в их глазах я не увидела ни жалости, ни злорадства. Увидела... возможность. Возможность другой жизни, здесь, в этой же школе. — Ладно, — кивнула я, медленно поднимаясь на ноги. — Давайте попробуем. И впервые за долгое время в груди что-то дрогнуло. Может, это был не конец, а самое начало.