Дети Заброшек

Глава 8. Мара Самарская (Дух Плохого Детства) Коридоры Замка Тьмы не были темными в привычном смысле. Они были сотканы из теней, которые шептались, из полутонов, которые медленно текли по стенам, как смола. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим остывшим пеплом и забытыми словами. Я шла по ним, и мои шаги не издавали звука, лишь слегка волновали бархатистую пыль на полу, похожую на истертый в порошок уголь. Мысль, навязчивая и острая, как заноза, сидела в сознании: Почему она так упорствует? Эта девочка, это эхо меня самой. Она все еще верит в бантики и волшебные миры, словно не понимает, что отец погиб именно из-за этой ее веры. Из-за того, что она, маленькая и глупая, полезла в ту давку, а он бросился за ней. А потом выстрел, крик, и мое детство кончилось. Она просто не хочет этого принять. Предпочитает прятаться в сказках. Я вошла в Тронный зал. Он был огромным, и его своды терялись в клубящейся мгле, где изредка мерцали тусклые звезды, похожие на затухающие угольки. Трон был высечен из единого куска ночи, холодного и непроницаемого. На нем восседал Король Тьмы. Он не был злодеем из сказок; он был скорее архивариусом забвения, хранителем всех потерь и разочарований. Я склонила голову, мое платье из струящегося сумрака колыхнулось. —Как там обстоят дела, моя тень? — его голос был глухим, как отдаленный гром под землей. Он сошел с трона, и его высокая, неясная фигура приблизилась ко мне. От него веяло холодом пустых чердаков и запахом старых книг, которые никто не откроет. —Все идет по плану, ваше величество. Родители не видят меня, но яд уже в их сердцах. Они начинают видеть в своих детях не продолжение себя, а обузу, ошибку. Ненависть зреет тихо, как плесень. — Скажи тогда, какой это раз ты ткшешь ворон? — спросил он, и в его бездонных глазах мелькнул отсвет любопытства. — Сорок второй удачный раз, — ответила я. — С тех пор, как… —…с тех пор, как ты обрела форму, — закончил он за меня. — Шикарно. Но я не понимаю одного. Зачем эта… искорка так цепляется именно за пятнадцатилетних? Неужели она всерьез полагает, что, достигнув семнадцати, они все еще будут верить в ее пыльные заброшки и летающие облака? Что она сможет вернуться к себе настоящей через них? Я позволила себе горькую улыбку. —Она не помнит, ваше величество. Каждый раз, когда группа взрослеет и уходит в мир взрослой скуки, ее собственная память о них стирается. Она забывает боль отвержения. Для нее группа номер сорок — это просто призрак. Она верит, что новая, сорок вторая, будет другой. Что они останутся с ней навсегда. Король Тьмы медленно кивнул, и тени в зале колыхнулись в такт этому движению. —Понял тебя, Мара. Иди, отдохни в своих покоях. Ты заслужила покой. — Благодарю вас, мой лорд. Я вышла из зала и направилась в свою часть замка. Мои покои были не комнатой, а скорее сгустком воспоминаний, которые больше никому не нужны. Здесь витал запах старого паркета и яблочного пирога, который уже никогда не испечет. В углу, на призрачной этажерке, лежал мой старый голубой бант. Тот самый. Он был единственным ярким пятном в этом царстве теней, выцветшим символом того, чем я когда-то была — второй половиной целого, ведомой, а не ведущей. Тогда главной была она. Потому что папа всегда смотрел сначала на нее. Я плюхнулась на кровать, которая была больше похожа на облако застывшего дыма, и уставилась в потолок, где плавали картины прошлого. Не моего прошлого, а прошлого тех, кого я свела с ума. Группа сорок. Люба, Маргарет и Роберт. Брат и сестра, и их подруга. Они тоже когда-то бегали по заброшкам с моей «сестрой». А потом… потом пришла я. И шепнула Любе, что ее мать жалеет, что родила такую некрасивую дочь. Шепнула Роберту, что Маргарет ревнует его к отцовскому вниманию. Я посеяла между ними мелкие, колючие обиды, которые к семнадцати годам разрослись в непроходимые джунгли непонимания. И теперь они, взрослые, несчастные люди, даже не подозревают, что ненавидят своих детей не потому, что дети плохие, а потому, что я когда-то научила их ненавидеть друг друга. Они стали моими марионетками, даже не зная о ниточках. Рутина. Это и была моя рутина. Наблюдать. Шептать. Портить. А потом возвращаться сюда, в тишину своего забвения. Вдруг я почувствовала легкое покалывание на кончиках пальцев — знак. Кто-то из группы сорок два был на грани срыва. Сильное, горькое чувство. Я закрыла глаза и позволила тени сознания потянуться туда, в мир живых. Это был Рой. Мальчик с трефами на руке. Его отец, Роберт… о, да. Яд, посеянный давным-давно, давал всходы. Я почувствовала горечь его слез, жгучую обиду. И где-то рядом, как теплый огонек, была она. Самара. Утешала. На моем лице появилась усталая улыбка. Пусть утешает. Чем сильнее свет, тем гуще тень, которую он отбрасывает. Ее попытки спасти их только подпитывают меня. Каждая ее сказка, каждое волшебное приключение делают возвращение в серую реальность еще более невыносимым. А я жду. Жду, когда разочарование станет сильнее веры. Я повернулась на бок, глядя на голубой бант. Когда-нибудь и эта группа станет просто цифрой в моей коллекции. А она… она снова забудет и пойдет искать новых детей, чтобы снова обжечься. Это был наш вечный, грустный танец. И моя очередь вести.