Дети Заброшек

Утро началось с обманчивой нормальности. Зубная паста с мятной прохладой, хруст тоста, сладковатый вкус варенья. Я одевался, и все эти действия были словно обрядами, призванными удержать мир от расползания по швам. Но трещина уже была там, с вчерашнего дня — в странном, заторможенном молчании наших родителей, в том взгляде, которым они смотрели на Самару. Взгляде, полном не злости, а какого-то старого, выцветшего ужаса. Мой отец, бухгалтер с лицом, как у человека, вечно подсчитывающего чужие долги, уже сидел за своим столом, заваленным бумагами. Он был островком привычного безразличия. Последний месяц я стал для него фоном, шумом за стеной, в то время как все его внимание поглощала моя старшая сестра Лиза с ее университетскими успехами. Но сегодня это безразличие было невыносимым. Оно кричало громче любой ругани. Я постоял в дверях его кабинета, наблюдая, как его рука выводит аккуратные колонки цифр. Это был язык, который он понимал лучше всего. Я сделал шаг внутрь. Скрип пола под ногой прозвучал оглушительно громко. «Отец», — начал я, и мой голос показался мне чужим. Он поднял глаза, поправил очки. В его взгляде не было вопроса, лишь ожидание, что я быстро изложу свою проблему, чтобы он мог вернуться к цифрам. «Откуда ты знаешь Самару? Почему ты, тетя Маргарет и тетя Люба так на нее отреагировали?» Тишина повисла густая, как сироп. Он отложил ручку, не сводя с меня глаз. Его пальцы постучали по столу — раз, два, мерный, раздражающий стук. «Не важно», — произнес он наконец. Его голос был плоским, лишенным каких-либо интонаций. Он снова взял ручку, указывая ею на меня, как указкой. «Это не для твоего глупого ума дело». Обычно на этом все заканчивалось. Обычно я бы сжался, кивнул и вышел. Но сегодня во мне что-то перевернулось. Может, отголосок вчерашней свободы, а может, просто накопившаяся горечь. «Но почему?» — настаивал я, и в моем голосе впервые зазвучали нотки дерзости, которых он от меня не слышал. Он снова поднял взгляд, и на этот раз в его глазах мелькнуло что-то острое, колючее. «Ты смеешь спрашивать? Раньше ты так не делал. Какая муха тебя укусила?» «Никто меня не кусал!» — голос сорвался на крик прежде, чем я успел его сдержать. «Я просто хочу ответов! Ты отвечаешь неконкретно! И мне это не нравится! Понимаешь!?» Все произошло за долю секунды. Его лицо, обычно бледное, побагровело. Глаза сузились до щелочек. Он был не просто зол; он был оскорблен до глубины души этим бунтом, этим требованием ясности в его упорядоченном мире цифр. Он схватил первую попавшуюся под руку тяжелую папку с документами и швырнул ее в меня со всей силы. Я не успел уклониться. Глухой удар по виску, ослепительная вспышка боли, и я рухнул на пол, ударившись задом о паркет. В ушах зазвенело. «ТЫ КАК СМЕЕШЬ НА ОТЦА ГОЛОС ПОДЫМАТЬ!? — его рев был оглушительным. — СЛИШКОМ ВЗРОСЛЫМ СЕБЯ ПОЧУВСТВОВАЛ!? ТОГДА ВАЛИ ОТСЮДА С ГЛАЗ МОИХ ДОЛОЙ! И НЕ ПРИХОДИ!» Я лежал на полу, дрожа всем телом. Из носа потекла теплая, соленая струйка крови, окрашивая узор на паркете. А потом подступили слезы — горячие, унизительные, жгущие щеки. Я не видел его лица, только слышал его тяжелое, яростное дыхание. Я вскочил, не помня себя, и выбежал из дома, сломя голову, не обращая внимания на крики матери с кухни. Я бежал по поселку, спотыкаясь, с кровью на рубашке и слезами, которые не мог остановить. Единственным местом, куда я мог податься, была заброшка. Убежище. Дверь в другой мир. Я ворвался внутрь, захлебываясь рыданиями. Воздух пах краской, старым деревом и тишиной. Самара сидела на полу, разбирая какие-то сухие травы. Увидев меня, она замерла. Ее лицо исказилось не испугом, а острой, бездонной жалостью. «Рой?.. — ее голос был тихим, как шелест листьев. — Что случилось?.. Почему ты плачешь?..» Я не мог вымолвить ни слова. Я просто стоял, трясясь, как в лихорадке, чувствуя, как по моему лицу струится смесь крови и слез. Она медленно поднялась и подошла ко мне, не делая резких движений, словно приближаясь к раненому зверю. И тогда во мне что-то надломилось. Я рухнул вперед, уткнувшись лицом в ее плечо, и начал плакать — громко, безутешно, всхлипывая так, что содрогалась вся грудь. Она не отшатнулась. Ее руки обняли меня, одна легла на спину, другая — на затылок, и она начала тихо его гладить. «Плачь, — прошептала она. — Плачь сколько хочешь... Ты и так намучился... Ты можешь выплакать хоть все море... Я готова быть рядом, чтобы утешить...» Ее слова были простыми, но в них не было ни капли пафоса или фальши. Они были как бальзам. Я плакал, а она держала меня, и сквозь ткань ее рубашки я чувствовал удивительное, прохладное спокойствие, которое, казалось, исходило от нее самой. «Ну... ну... — она продолжала шептать. — Выражать эмоции так, как надо, — это нормально. Наоборот, мужественно, чем прятать их где-то глубоко внутри...» И постепенно, очень медленно, комок в горле начал рассасываться. Слезы стали не такими горькими. Я оторвал лицо от ее плеча, вытирая нос и глаза тыльной стороной ладони. Мне было стыдно, но этот стыд уже не был таким острым. «Самара... — хрипло проговорил я. — А можно ночевать в доме на дереве?... В том мире?...» Она посмотрела на меня, и в ее голубых глазах вспыхнуло понимание. «Конечно можно. Я тоже там хочу заночевать. Мои родители уехали». Мы шагнули в зеркало. Резкая смена обстановки была как глоток чистого воздуха. Вместо пыльной заброшки — прохлада вечернего леса, щебет невидимых птиц и огромное дерево, чья крона терялась в розоватой дымке заката. Мы забрались в дом. Он был уютным и простым, пах смолой и сушеными ягодами. Мы молча принялись наводить свой порядок: расправили мягкие мшистые подстилки, развесили на ветвях светящиеся плоды, которые Самара назвала «ночными фонариками». Позже, когда солнце окончательно скрылось и мир погрузился в бархатную синеву, пришли Ленка и Макс — с рюкзаками, спальниками и смущенными улыбками. Оказалось, у каждого были свои причины сбежать на ночь. Ночь превратилась в чистейшую магию, какую только можно себе представить. Мы устроили битву на подушках, набитых пухом неведомых птиц, которые взрывались облачками серебристой пыльцы. Мы притворялись привидениями, накидывая на себя светящиеся простыни из паутины, сотканной лунными пауками, и с воем носились по ветвям, пугая сонных букашек. Потом мы лежали на самом краю большой ветки, свесив ноги в пустоту, и ловили маленькие, теплые «снотворные огоньки» — они садились на ладони, тихо жужжа, и навевали дремоту. Макс пытался играть на губной гармошке, но засыпал на третьем такте. Ленка и Самара тихо перешептывались, глядя на звезды, которые здесь были больше и ярче. Я лежал и смотрел вверх. Сквозь листву проглядывала огромная, перламутровая луна — та самая Луния. Никакой боли, никакого гнева, никакого отца. Только тихий шепот ветра, тепло друзей рядом и бескрайний, добрый мир вокруг. Мы уснули все вместе в одной большой комнате, устроившись в груде подушек и одеял. Последнее, что я почувствовал перед сном, — это легкое прикосновение Самары, которая накрыла меня одеялом, и ее шепот: «Спи, Рой. Здесь ты в безопасности». И это была чистая правда. Впервые за долгие недели я чувствовал себя в полной безопасности. И это было куда реальнее, чем все папки с документами в кабинете отца.