Седьмое чувство / The Seventh Sense

После настолько интенсивного самоанализа сложно переключиться, и, несмотря на все усилия, мне это не удается. Очень хотелось бы — я бы предпочел обладать тем типом личности, который сбрасывает свои настроения, словно змея кожу. Как ты, например, который может беззаботно отмахнуться от любой неудобной мысли или чувства, в то время как я, по-видимому, обречен носить каждое из них, словно камень на шее. В конце концов я решаю оставить попытки, поэтому просто тащусь в спальню, где сгорбленно устраиваюсь на кровати, скрестив ноги и уткнувшись лицом в ладони. Я чувствую себя задумчивым, но беспокойным и в итоге так погружаюсь в свои мысли, что едва замечаю, как через несколько минут в комнату входишь ты. Ты вежливо откашливаешься, чтобы объявить о своем появлении, и, подняв взгляд, я вижу, что у тебя в руках небольшая черная сумка. Полагаю, это и есть подарок, но вместо того, чтобы отдать ее, ты просто кладешь ее на пол и забираешься на кровать, садясь рядом со мной. Я издаю тихое хмыканье, которое должно было сойти за приветствие, а ты улыбаешься и протягиваешь руку, прикасаясь пальцем к моему предплечью. — Ты кажешься таким маленьким, когда делаешь так, — говоришь ты. — Как каукас. — Как кто? Ты пожимаешь плечами — если бы я не знал, я бы сказал, что ты выглядишь слегка застенчивым. — Это фольклорное существо, — отвечаешь ты после паузы. — Из Литвы. Не знаю, почему мне пришел в голову такой образ, но, очевидно, так и есть. — Да ну? — теперь я заинтригован: ты редко упоминаешь свое прошлое, и даже такой пустяк, как этот, умудряется оказаться интригующим. На самом деле, у меня вошло в привычку собирать подобные обрывки информации всякий раз, когда ты соизволишь о них упомянуть — хотя, признаться, в данном случае интерес, вероятно, неуместен, учитывая высокую вероятность того, что ты только что сравнил меня с европейским эквивалентом садового гнома. — Ностальгируешь? — спрашиваю я. Я говорю как ни в чем не бывало, намеренно подталкивая тебя к тому, чтобы ты поведал мне что-нибудь еще. — Нет, не особенно. Как я уже сказал: не знаю, почему мне пришло в голову это сравнение. — А что вообще такое каукас? — продолжаю я. Название звучит выразительно, и у меня есть смутная мысль, что они могут оказаться чем-то впечатляющим. — Каукасы — это маленькие существа, способные создаваться из пыли, — отвечаешь ты, и это тут же рушит эту конкретную надежду, потому что уже ясно, что каукасы (далеко не изумительные и крутые) — пожалуй, самые немощные создания на свете. Даже более немощные, чем садовые гномы, если такое вообще возможно. — Каукасы в доме означали сохранение счастья и благополучия, — добавляешь ты. — Их появление было чем-то обнадеживающим, — ты улыбаешься и снова пожимаешь плечами. — Помню, мне рассказывали о них в детстве. Это заявление заставляет меня также улыбнуться. — Не могу представить тебя ребенком. — Нет? — с весельем спрашиваешь ты. — Ну, могу тебя заверить, я был ребенком. Я не просто внезапно появился на свет полностью сформировавшимся. — Конечно, — говорю я, хотя, честно говоря, это не очевидно. Совсем не очевидно. Скорее наоборот, проще представить, как ты вылупляешься, чем нечто столь обыденное, как детство и родители, как и у всех остальных. Полагаю, если очень постараться, то смогу представить тебя подростком, хотя и постарше — возможно, лет семнадцати. Другими словами, практически взрослым, что, без сомнения, облегчает визуализацию. Также невозможно представить, что в семнадцать лет у тебя было бы меньше запасов самообладания и уверенности в себе, чем у взрослой версии, хотя, думаю, тогда ты все же был бы стройнее и гибче. Более мягкие черты и более расслабленные конечности… возможно, даже волосы падали тебе на глаза? Ты бы еще не успел приобрести те скульптурные черты, которые стали так характерны с возрастом, и, вероятно, выглядел бы немного тощим и нескладным: слишком большие глаза на худом лице и гибкость борзой, созданной скорее для скорости, чем для силы. Но ребенок… настоящий ребенок. Мог ли ты когда-нибудь действительно быть им? Несколько секунд я изо всех сил пытаюсь представить это и в конце концов умудряюсь создать смутное подобие того, каким ты мог бы быть: серьезным молчаливым темноглазым маленьким мальчиком, с необыкновенным любопытством ко всему окружающему, но при этом каким-то странно отстраненным. Я поднимаю на тебя взгляд и несколько печально улыбаюсь. — Держу пари, ты всех запугивал, — говорю я. — И что ты был из тех детей, которые ломали все свои игрушки. Несколько секунд ты просто смотришь на меня, и я осознаю, что ты, должно быть, уже интуитивно постиг двойной смысл, который я не намеревался вкладывать в свои слова. Иногда ты такой резкий: мне кажется, я могу порезаться о твой разум. — Это случайно не упрек? — спрашиваешь ты. — Потому что если так, то могу тебя заверить, что я никогда не видел в тебе игрушку. — Забаву, значит, — говорю я. — Нечто, чем можно развлечь себя, — я пытаюсь быть легкомысленным, но выходит немного суровее, чем планировалось — очевидно, я не так хорошо избавился от своего самоанализа в ванной, как мне казалось. Ты все еще продолжаешь смотреть, твой взгляд неотрывно устремлен на меня. Выражение твоего лица гладкое и ровное, как кусок мрамора — невозможно понять, о чем ты на самом деле думаешь. Иногда это твое свойство может быть напрягающим, но со временем я научился ценить его, и это, несомненно, один из таких моментов. В конце концов, меня так бомбардирует содержимое чужих мыслей, что столкновение с практически непроницаемым разумом иногда может быть довольно успокаивающим. — Что ж, если бы это было так, я бы всегда пересобирал их заново, — наконец отвечаешь ты. — По крайней мере, те, которые были достаточно драгоценны, чтобы взять на себя все эти хлопоты. И они всегда получались бы лучше, чем прежде. Я поднимаю бровь. — Лучше? На этот раз ты начинаешь улыбаться. То легкое напряжение уже рассеялось — если оно вообще было в действительности. — Согласно моему суждению, да. Но, вероятно, этот ответ тебя не радует, и тогда мы можем дать результату более вдохновляющее название. Назовем это «жизнеспособным». Назовем это «преображенным». — Называй как хочешь, — легкомысленно говорю я. — В этом я согласен с Бартом: твоя интерпретация собственного произведения не имеет значения. — О да, «Смерть автора». В таком случае, полагаю, мне придется признать поражение, не так ли? Какой же ты раздражающе умный мальчик. — Только ты не захочешь смириться, — отвечаю я так же небрежно. — Ты никогда не смирялся. Твоя улыбка тут же становится шире. Ты всегда наслаждаешься этими словесными перепалками (в отличие от меня, который получает удовольствие лишь в 60% случаев). — Это потому, что я очень собственнически отношусь к своим творениям. Тем не менее, твое мнение остается верным. Произведения искусства — это, в конце концов, осиротевшие вещи. Родители создают их, а затем оставляют свое детище для того, чтобы зрители описывали и интерпретировали их. — И ты все еще думаешь, что можешь интерпретировать меня? — Думаю, я хотел бы попробовать. — Ну, удачи тебе, — говорю я. Пожалуй, сейчас самое подходящее время рассказать тебе о моем напряженном сеансе перед зеркалом, но даже когда эта мысль приходит мне в голову, я знаю, что не буду этого делать. Голова болит, мне все еще слишком жарко, и хотя бы раз в жизни хочется расслабиться, не играя в странные игры разума. Не то чтобы в этом не было определенной иронии, учитывая, что игры разума — одна из тех вещей, которые привлекают меня к тебе — и всегда так было. — Тогда пойдем в постель? — спрашиваю я, чтобы сменить тему. Втайне мне любопытно, что это за подарок, но ты о нем еще не упомянул, а я стесняюсь поднимать эту тему (в том числе потому, что сложно придумать, как спросить: «А что насчет моего подарка?», не выставив себя надувшимся пятилетним ребенком, да и не думаю, что у меня хватит на это находчивости). Вместо ответа ты просто откидываешься на пятки и какое-то время разглядываешь на меня с той же легкой улыбкой на лице. — Что? — негодую я. — На что ты смотришь? — На тебя, — говоришь ты. — Очевидно. — Хочешь узнать, что еще очевидно? — ты тут же поднимаешь бровь: пожалуйста, просвети меня. — Твой взгляд жуткий, — добавляю я с ноткой торжества. — И грубый. Так что прекрати. — Но я не могу прекратить. Я раб своего собственного очарования. К тому же, я думаю о том, что хочу, чтобы ты сделал. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — Я думал, что это также очевидно, — вкрадчиво говоришь ты. — Я хочу, чтобы ты снял с себя одежду. Я не могу не рассмеяться — обычно ты не так прямолинеен, и это действительно немного забавно. — «Снял с себя одежду», — повторяю я с (признаться, ужасным) подражанием твоему акценту. — Ты себя вообще слышал? Ты такой властный. — Да, — отвечаешь ты с медленной улыбкой. — Осмелюсь сказать. — Я устал. И, знаешь… навеселе. Ты не можешь сам это сделать? — Да, полагаю, мог бы, — ты делаешь паузу в несколько секунд, а затем одариваешь меня долгой, медленной улыбкой. — Но я не буду. Я хочу наблюдать за тобой. — Но я навеселе, — говорю я. — Да, это очень большая трагедия, — ты ухмыляешься и нарочито скрещиваешь руки. — Тебе просто придется приложить усилия. Я закатываю глаза, а затем делаю нечто опасно близкое к надуванию губ. Но совершенно ясно, что ты не передумаешь, поэтому в конце концов я просто снова вздыхаю, словно человек, на плечах которого лежит вся тяжесть мира, и одной рукой расстегиваю рубашку, а другой тяну ремень. Нельзя не признать, что это не очень соблазнительно — я немного неуклюже управляюсь с пуговицами, а джинсы цепляются за щиколотку (ублюдки), и мне приходится недостойно дергать их, — но в конце концов мне это удается. Затем я выпрямляюсь и бросаю на тебя вызывающий взгляд из-под ресниц. Странно думать, насколько неловко я чувствовал себя когда-то. Теперь меня это не просто не волнует, но я даже получаю от этого определенное удовольствие. Я никогда особо не любил внимание, но не могу отрицать, что есть нечто, вызывающее невероятную зависимость, в том эффекте, который я могу произвести на тебя, просто позволяя наблюдать за мной. Ты тянешься, чтобы заправить мне за ухо выбившуюся прядь волос. — Превосходно, — говоришь ты. — Я ценю твою сговорчивость. А теперь, пожалуйста, повернись. — Мне обязательно это делать? — я уже начал теребить твою одежду, но ты продолжаешь улыбаться и отталкиваешь мои руки. — Ложись, можешь? — властно добавляю я. — Веди себя хорошо хоть раз, — честно говоря, я уже отчаянно хочу просто накрыть тебя своим телом и трахнуть (я бы с тобой поборолся, если бы пришлось), но по решительному изгибу твоих губ ясно, что у тебя на уме нечто совсем иное. И конечно же, ты берешь меня за предплечья, мягко, но уверенно разворачивая. — Будет еще много возможностей, — говоришь ты. — Но сегодня у меня другие планы на нас. Я несколько мученическим образом стону, но мне действительно не хочется опять спорить, поэтому я послушно отодвигаюсь аккуратным полукругом, в то время как ты тянешься через кровать за сумкой. Делая это, ты держишь руку на моем плече, и я улыбаюсь — словно ты не хочешь, чтобы я чувствовал себя пренебрегаемым пусть даже на те несколько секунд, которые понадобятся, чтобы передвинуться. Затем следует череда интригующих шорохов, и желание повернуться и бросить взгляд украдкой становится почти непреодолимым. Вместо этого я просто смеюсь над тем, насколько все это нелепо, а ты целуешь мою лопатку, прежде чем притянуть меня к своей груди. В какой-то момент ты, должно быть, тоже снял рубашку, потому что я сразу чувствую тепло твоей кожи. — Вот так-то лучше, — говоришь ты, начиная потираться щекой в мое лицо. — Какой ты покладистый — я собираюсь извлечь из этого максимум пользы, пока это возможно. Mano mielasis… мое маленькое дикое создание. В ответ я опять смеюсь. — Ладно, прекрати сейчас же, — говорю я. — Ты странно себя ведешь. — Да, вполне возможно так и есть, — отвечаешь ты. Твой голос кажется очень счастливым — как будто я могу оскорблять тебя сколько угодно, и тебя это не волнует. — Но это правда. Ты такой неукротимый. Всегда был таким. Когда прибудет Джек Кроуфорд… — я быстро толкаю тебя в ногу, предупреждая, чтобы ты не заходил слишком далеко, и ты тоже смеешься, затем хватаешь мою руку и целуешь тыльную сторону. — Когда прибудет Джек Кроуфорд, — добавляешь ты, ничуть не смутившись, — тогда можешь спросить его об этом. Думаю, он согласится с моими рассуждениями. Он тоже никогда не смог бы тебя контролировать. Мне хочется снова тебя толкнуть, но в этом едва ли есть смысл: с твоей точки зрения, эмбарго на Джека снято, и совершенно ясно, что ты возьмешь за привычку упоминать его как можно чаще, просто чтобы спровоцировать. — Ну, по крайней мере, ты признаешь, что не можешь, — многозначительно говорю я. Ты издаешь позабавленный звук, а затем притягиваешь меня к себе чуть ближе, прижимаясь лицом к моему. Это приятно, и я поворачиваю голову как можно дальше, чтобы несколько неуклюже поцеловать тебя в челюсть. — Естественно, — говоришь ты. — Но в отличие от него, у меня никогда не было такого намерения. Столкнувшись с чем-то диким, можно попытаться укротить его силой — что Джек и сделал, но потерпел неудачу — или вместо этого потратить необходимое время и терпение, пытаясь завоевать его доверие. По довольному тону твоего голоса ясно, что ты приписываешь себе огромную заслугу за выбор последнего варианта — как будто ждешь аплодисментов или чего-то в этом роде. Я слегка закатываю глаза, а потом снова поворачиваюсь, на этот раз чтобы ласково боднуть тебя лбом. — Доверие, — повторяю я с явной иронией. — Не то слово, что использовал бы я. — Нет, полагаю, не использовал бы. Но это потому, что я его не заслужил — скорее всего, никогда не заслужу. На самом деле, почти наверняка не заслужу, потому что в тот день, когда это случится, я смогу полностью предсказать тебя, а я не могу представить, что такое когда-либо произойдет. Знаешь, кого ты мне напоминаешь, любимый? Ты словно тигренок, которого воспитали люди. В один момент ласковый и игривый, в следующий — дикий и враждебный, и все потому, что ты не можешь подавить свою истинную природу. Это значит, что я не могу тебя одомашнить — и не осмелюсь даже попытаться. Полагаю, это не самая худшая аналогия, которую ты когда-либо использовал (на самом деле, учитывая каукасы и их эпическую паршивость, это даже не самая худшая аналогия, которую ты использовал сегодня), но она все равно вызывает у меня неопределенный дискомфорт. Тем не менее, ты прав. Прошло много времени с тех пор, как я боялся, что ты причинишь мне физическую боль, но мысль о том, что ты получишь хоть какой-то серьезный психологический контроль, остается настолько же тревожной, как и всегда. Моя независимость очень важна для меня, и я знаю, что ты бы ее забрал, если бы мог. — Одомашнить, — говорю я, пытаясь пошутить, чтобы скрыть это. — По твоим словам создается впечатление, будто меня нужно приучить к лотку. Ты повторяешь тот же самый позабавленный звук, что и прежде, а затем целуешь меня в край скулы (твоя собственная умудряется на полпути вмешаться и чуть не выбивает мне ухо: серьезно, этим ублюдкам нужна личная оценка риска). — Все не настолько сурово, — отвечаешь ты. — Но ты же не можешь отрицать, что не полностью приспособлен к совместному проживанию — по крайней мере, со мной. Ты такой дикий и настороженный. Теперь я определенно чувствую дискомфорт. Не думаю, что ты делаешь это умышленно — твой тон слишком нежен и ласков, — но, несмотря на намерения, ты все же уделяешь внимание некой неприятной правде, которую я не в настроении признавать. — Я не такой, — возражаю я. Даже для моих собственных ушей это отрицание звучит невероятно неубедительно. — Такой, — спокойно отвечаешь ты. — Не пойми меня неправильно — я не сержусь на тебя за это. Кто знает, может, ты и прав, ведя себя так? Но, тем не менее, мне кажется, что ты все еще инстинктивно видишь во мне угрозу, с которой постоянно должен бороться, чтобы сдержать, — ты еще раз целуешь меня, словно заверяя, что это не критика. — Ты так яростно защищаешь себя, и я не хочу, чтобы ты был другим — это усиливает удовольствие каждый раз, когда мне удается умиротворить тебя хотя бы на час. К тому же, мне всегда нравился твой протест. Как бы я иначе мог наслаждаться твоим сопротивлением? — Ага, — неопределенно отвечаю я. Затем следует продолжительная пауза, которую мне, наверное, следовало бы заполнить чем-то проникновенным, но в настоящий момент я не могу развить эту тему лучше, чем: «Ну, ты всегда был по отношению ко мне таким ублюдком, так чего же ты ожидаешь?» Наконец я решаю, что у меня нет другого выхода, кроме как пойти на крайние меры и превратиться в пятилетнего ребенка. — В любом случае, — говорю я. — Разве ты не говорил, что купил мне что-то? — Не волнуйся, я не забыл. Но я так наслаждаюсь нашими маленькими беседами. — Я знаю, — иронично говорю я. — Но я же сказал, что не в настроении разговаривать. — Действительно, сказал, — ты снова целуешь меня, на этот раз в шею, а затем слегка царапаешь зубами — ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание. — Прошу прощения. Иногда я бываю к тебе очень несправедлив. — Что, только иногда? — спрашиваю я, начиная смеяться. — Ты поистине мастерски владеешь искусством преуменьшения. — И, как обычно, мы перечим друг другу, — отвечаешь ты. — Ты говоришь о прошлом, а я о настоящем. Что значит, что я, по крайней мере, могу возместить свою неразумность и предложить тебе подарок. Ты тянешься назад за сумкой, и меня вдруг охватывает паническое предчувствие: это может быть обручальное кольцо. Это именно тот самый манипулятивный трюк, который ты мог бы провернуть, и от одной мысли о последующей неловкости меня бросает в холодный пот. Я все еще не готов сказать «да»… но как бы я смог вынести резкий отказ, сказав тебе «нет»? Одно дело сказать, что мне нужно больше времени, чтобы все обдумать, и совсем другое — отвергнуть настоящее кольцо. К счастью, когда появляется сверток, я вижу, что он слишком велик для этого — хотя и слишком мал для виски, так что и эта догадка также явно неверна. — Как мило, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком облегченно. — Спасибо. Я обязательно оставлю шкатулку себе, — я высвобождаюсь из твоей хватки и провожу указательным пальцем по крышке, которая сделана из мягкой, как масло, кожи с маленькой бронзовой застежкой сбоку в форме геральдической лилии. Дизайн простой, но элегантный — очень в твоем вкусе — и вполне может быть подарком сам по себе. — Тебе стоит приберечь свою благодарность, пока ты ее не откроешь, — говоришь ты. Ты снова целуешь меня в шею, медленно скользя по рукам, пока наши ладони не переплетаются, и ты можешь, словно кукловод, заставить меня открыть крышку. — Должен признать, мне любопытно, какова будет твоя реакция. Это заставляет меня на мгновение замереть, невольно насторожившись. С кем-то другим это ничего бы не значило, но твое любопытство обычно сигнализирует о чем-то зловещем, и мои опасения по поводу обручального кольца тут же смещаются в сторону чего-то, связанного с Джеком. — Эм, да, полагаю, мне следовало бы попробовать угадать, — осторожно говорю я. — Но я не уверен, что… Говоря это, я наконец-то открываю крышку — и мои слова мгновенно испаряются, когда я вижу, что внутри. Затем я открываю рот, закрываю его снова и в итоге просто сижу, поглощенный огромным чувством облегчения от того, что ты меня не видишь и не заметишь, что я почти наверняка начал краснеть. — О, — наконец выдавливаю я из себя. Теперь я борюсь с желанием рассмеяться — мне кажется, что я качнулся через весь спектр эмоций от крайней степени унижения до истеричного хохота. — Ты не мог. — Но я смог, — безмятежно говоришь ты. — Как и обещал. — Ты невероятен, — да, я определенно краснею — должно быть, я целиком цвета коммунистического красного. Я осторожно опускаю голову еще ниже, чтобы ты этого не заметил. — Я не думал, что ты это всерьез. В любом случае, это было давно. — Д-а-в-н-о, — повторяешь ты, начиная прокладывать дорожку поцелуев на моих лопатках. — На самом деле, когда мы еще были в Америке. Судя по всему, я выжидал подходящего времени. — Ага, — говорю я. — Ясно, — затем я осознаю, что после двух слов у меня закончились ответы, поэтому снова закрываю рот и просто смотрю на шкатулку. Часть меня хочет воскликнуть: «Не могу поверить, что ты купил мне анальную пробку» (так сказать, официально запротоколировать это), но кажется невозможным сказать это в твоем присутствии. Это, признаться, нелепо для взрослого человека, но по какой-то причине я просто не могу. В конце концов, мне потребовалась целая вечность, чтобы научиться говорить «секс» без смущенного ерзания, а «анальная пробка» — это совершенно новый рубеж лингвистической неловкости. К тому же, не то чтобы ты сказал это. На самом деле, я уверен, что не скажешь. Не потому, что тебе стыдно (в отличие от меня), а потому, что ты посчитаешь это ниже своего достоинства — так же, как ты никогда не начнешь ругаться по-английски. Теперь я озабочен попытками придумать, как обманным маневром заставить тебя сказать «анальная пробка» вслух (совершенно безуспешно, потому что единственное, что приходит мне в голову — это притвориться, что не понимаю, что это такое, чтобы тебе пришлось объяснить, и это опустило бы меня до того уровня наивной тупости, пересекать который не хочется даже мне). Затем я снова смотрю на саму пробку, которая недвусмысленно провокационно блестит в свете лампы: непристойно выпуклая, сверкающая золотом, довольно нелепо угнездившаяся на подложке из лоснящегося черного бархата, словно кто-то сказал ей, что она украшение, и она теперь твердо решила вести себя как ювелирное изделие. Хотя это, конечно же, не настоящее золото — несомненно, даже ты не зашел бы так далеко? Я украдкой подаюсь вперед, чтобы рассмотреть ее поближе, на мгновение возмущенный мыслью о подобных тратах. О боже, держу пари, это оно… держу пари, ты зашел так далеко. Как мне полагается жить с моральным чувством вины за это? Как кто угодно может жить с моральным бременем от того, что ему в задницу засунули нечто, чьей рыночной стоимости хватило бы на месяц питания семьи из четырех человек… — Итак, что думаешь? — спрашиваешь ты, начиная целовать меня, скользя по краю моей челюсти. — Надеюсь, это было недорого, — резко говорю я. — Не особо, — отвечаешь ты (что на первый взгляд звучит приемлемым ответом, но на самом деле означает примерно нихуя). Я бросаю на тебя подозрительный взгляд, а ты смотришь в ответ с самым безмятежно-невинным выражением. «Посмотри на мое ЛИЦО, — словно говорит это выражение, — разве это лицо СОЛГАЛО бы тебе?» — Ага, ну, — мятежно продолжаю я. — Лучше бы так и было. Ты делаешь нарочито небрежный жест рукой, а затем изображаешь новый вариант выражения «разве это лицо СОЛГАЛО бы тебе?». У меня вдруг возникает реальное ощущение, что если ты начнешь лирически разглагольствовать о том, сколько в ней карат, то желание ударить тебя может стать непреодолимым. — Что ж, не хочу усиливать твое возмущение, — вот и все, что ты говоришь. — Но я также должен предупредить тебя, что это лишь одна из нескольких. Ты многозначительно замолкаешь, а затем начинаешь скользить обеими ладонями по моей груди и талии. Это явное приглашение моему воображению перетрудиться, представляя, как могут выглядеть эти другие, но я изо всех сил стараюсь тебя игнорировать — не в последнюю очередь потому, что у меня и так достаточно проблем с тем, чтобы справиться с этой конкретной, не говоря уже о ее разнообразных членах семьи (которые, без сомнения, припрятаны по всему дому и в ближайшие несколько недель начнут спонтанно возникать, словно из засады). Наконец я сдаюсь и снова начинаю смеяться. — Не знаю, — говорю я. — Не знаю, хочу ли я. То есть… посмотри на нее. Теперь мы оба одновременно опускаем взгляд. Пробка продолжает валяться между нами на своем бархатном покрывале, словно прислушиваясь к разговору, умудряясь при этом ловить свет в череде дорогих бликов. Эта ебучая штука, кажется, подмигивает мне. Следует еще одна пауза, прежде чем я чувствую легкое царапанье зубов по шее. — Но тебе будет настолько приятно, — говоришь ты. Ты слегка растягиваешь свистящее «с», как тебе иногда свойственно — и которое, в зависимости от твоего настроения, может напоминать либо угрожающее шипение, либо долгий томный вздох. Сейчас это определенно первое, и при этом звуке я чувствую, как моя решимость начинает давать сбои. Я знаю, что ты делаешь это нарочно. Ты прекрасно осведомлен, насколько поразительным может быть твой голос для носителей английского языка, и всегда использовал это на полную мощность: намеренно раскатывая гласные, понижая тон и добавляя тембру тот дымчатый оттенок, которого обычно нет. Однажды ты сказал мне, что при нашей первой встрече я иногда краснел благодаря этому, хотя я твердо утверждаю, что это чушь. — Просто рассмотри этот вариант, — добавляешь ты, снова начиная целовать мое горло. — Я ее тщательно продумал, желая подобрать наиболее подходящий дизайн и размеры. Полагаю, последнее уточнение — это отсылка к изгибу пробки на конце, предположительно, чтобы упираться в простату, и произносится оно с завидным отсутствием смущения или застенчивости. Как будто Тщательно Продумывать механику анальной пробки — это в высшей степени стоящее дело. Если уж на то пошло, твой голос звучит так, будто ты очень доволен собой: с тем же успехом ты мог бы описывать мысль, вложенную в нечто благородное (планирование мира во всем мире; решения проблемы голода в мире). Не то чтобы я тебе вообще верил. В смысле, как много обдумываний кто угодно мог бы посвятить покупке анальной пробки? Ты почти наверняка просто неспешно зашел в магазин с названием из разряда "Gentleman’s Plugs", выбрал самую дорогую и притягивающую внимание и на этом остановился (хотя, притягивающая внимание анальная пробка… на хуй мою жизнь). Бог знает, чего ты вообще от меня ждешь? Как будто ожидаешь какого-то столь же торжественного признания: «Большое спасибо за размышления, вложенные в дизайн и размеры моей золотой анальной пробки. Ты заслужил мою вечную благодарность». — О боже, — говорю я и тут же снова начинаю хихикать. Даже не знаю почему, не то чтобы это было забавно. Скорее всего, просто от смущения. — Не могу поверить, что вообще об этом думаю, — добавляю я. — Что бы сказали люди, если бы узнали? Я даже не уверен, о каких «людях» говорю, просто они собрались в моей голове в огромную серую фалангу неодобрения (возможно, скандируя «Позор!»… возможно, при этом указывая на пробку). Конечно, тебя это ни в малейшей степени не волнует, ты просто снова улыбаешься, а затем томно потягиваешься, разминая мышцы шеи, наслаждаясь моим очевидным дискомфортом. — Меня это нисколько не беспокоит, — отвечаешь ты. — Меня по-настоящему интересуют только два мнения: твое и мое. — Но это так… — я осекаюсь, пытаясь подобрать подходящее слово. «Дегенеративно» — это слишком (и это даже неправда, учитывая, что я бы ни за что так не подумал, если бы это делал кто-то другой, а не я). Я рассматриваю, а затем отвергаю «стыдно», «неловко» и «глупо», прежде чем наконец остановиться на: — Странно. — Это вовсе не странно, — оживленно отвечаешь ты. — Но даже если бы и было, боюсь, я бы не принял это в качестве возражения, — затем ты медленно улыбаешься, откидываясь на пятки, со всем своим кошачьим очарованием и непринужденной грацией, оба твоих глаза прищурены, как у кота. — К настоящему моменту ты должен достаточно хорошо понимать меня, чтобы знать, что я не поклонник нормирования удовольствия в чем угодно. И если это то, чего правила общества подстрекают меня избегать, то я, вероятно, буду стремиться к этому еще более… страстно. — Вот только в этом случае стремишься не ты, — мрачно отвечаю я. — Не так ли? Я вижу, как твои губы начинают растягиваться в одну из самых непостижимых улыбок. — Я бы порекомендовал тебе хотя бы попробовать. Это сказано настолько соблазнительным и страстным тоном, что его следовало бы сопровождать предупреждением о возрастных ограничениях. На самом деле, он настолько заманчив, что граничит с неотразимым, и я бросаю на тебя несколько беспомощный взгляд, призванный выразить мое негодование («Ты коварный ублюдок — какой хитрый ход!»), на который ты отвечаешь несколькими медленными морганиями («Действительно — ну, подай на меня в суд»). Я хмурюсь, решительно настроенный предпринять еще одну попытку возразить, но в итоге просто осекаюсь, еще даже не успев заговорить. Ты, конечно же, не отвечаешь и продолжаешь целовать мою шею настойчивее, чем когда-либо. — Ну… ладно, — наконец говорю я. К этому моменту мой голос звучит совершенно мученически — любой мог бы подумать, что ты целишься мне в голову золотым дробовиком или размахиваешь золотой бейсбольной битой. — Полагаю. Может быть. Ну давай. Только на сегодня. — Отличное решение, — отвечаешь ты. — Поздравляю тебя с ним. Ты говоришь невероятно самодовольно, и я решаю, что больше этого не выдержу, поэтому просто падаю на кровать и смотрю в потолок. Я неловко осведомлен, насколько я напряжен и осмотрителен — не столько как получатель золотой анальной пробки (выбранной с Тщательной Продуманностью), сколько как человек в кабинете врача в ожидании ректального осмотра. Возможно, ты думаешь о том же, потому что издаешь позабавленный звук, а затем наклоняешься и целуешь меня в лоб. — Успокойся, — говоришь ты. — Ты выглядишь положительно трагично. Я бросаю на тебя суровый взгляд из-под волос. — Нет, — отвечаю я с чрезвычайным достоинством. — Это не так. Это утверждение заставляет тебя улыбнуться, хотя ты и не пытаешься мне возражать. Вместо этого ты спрашиваешь, не слишком ли мне все еще жарко, и, когда я киваю, снова улыбаешься. — Да, я так и думал, — говоришь ты. — Ты кажешься интригующим сочетанием бледности, испарины и капризности, — я открываю рот, чтобы возразить этому (впечатляюще нелестному) описанию, и ты слегка ухмыляешься, а затем взъерошиваешь мне волосы. — Нам придется что-то с этим сделать, верно? Подожди секунду. Ты снова наклоняешься к сумке, на этот раз появляясь с одним кубиком льда (завернутым, как ни абсурдно, в крошечный клочок пестрой ткани), проводя им по моему лбу, а затем по щеке. Он обжигающе холодный, и когда я задерживаю дыхание, ты издаешь успокаивающий звук, а затем свободной рукой поглаживаешь мою нижнюю губу, нежно усиливая давление до тех пор, пока я не открываю рот, и ты скользишь туда двумя пальцами, чтобы я их пососал. — Вот так, — ласково говоришь ты. — Разве так не лучше? Говоря это, ты проводишь льдом по обеим ключицам, а затем вниз к моей груди, периодически опуская голову, чтобы слизнуть струйки воды. Ты часто прикасаешься ко мне таким образом. Прикосновение исследовательское, но в то же время преклоняющееся, с тщательным вниманием к каждой грани костей и изгибу мышц с почти ошеломляющей интенсивностью. То, как твоя рука опускается все ниже, заставляет меня невольно вздрогнуть и выгнуть спину, неосознанно раздвигая ноги все шире, и мое дыхание становится прерывистым. Услышав этот звук, ты одобрительно бормочешь, а затем медленно проводишь языком по моей шее. — Как же идеально ты сложен, Уилл, — говоришь ты. Голос твой звучит очень задумчиво — словно ты размышляешь вслух. — Твоя анатомия изысканна. Длинные кости и стройность конечностей; упругость мышц, уравновешенная всеми этими плавными контурами. Мягкость твоей кожи… чистая эстетика. — Это не так, — неловко отвечаю я. — Не глупи. — Напротив. Это вовсе не глупость, а просто констатация факта. У тебя такой хрупкий фасад, но посмотри, какой ты сильный и жилистый. Ты — настоящий канон художественных пропорций. Le proporzioni del corpo umano secondo Vitruvio; «Витрувианский человек» Леонардо. Представьте себе мой личный восторг, если бы ты сперва пришел ко мне как врачу, а не как психиатру? Как бы я смог контролировать себя, когда мне потребовалось бы осмотреть тебя? В ответ я тихо стону, а затем жмурюсь. На самом деле, похоже, за эти годы у меня неосознанно развился некий кинк на похвалу, ведь, несмотря на смущение, почти невозможно не возбудиться, когда я слышу в твоем голосе откровенное желание. Я надеюсь, что ты поцелуешь меня, чтобы подтвердить свою мысль, но когда я открываю глаза и смотрю вверх, ты упрямо остаешься вне досягаемости. Я наконец теряю терпение и тянусь к тебе головой, а затем тут же издаю раздраженный рычащий звук, когда ты намеренно отдергиваешь лицо. — Что ты делаешь? — сердито спрашиваю я. — Почему ты не приближаешься? — Потому что я хочу видеть твое выражение лица, когда тебя трогают. Ты такой отзывчивый — это весьма пленительно. Я издаю еще один раздраженный звук, который заставляет тебя снова улыбнуться, прежде чем наконец уступить и приблизиться к моим губам. Я прерывисто вздыхаю и подаюсь к тебе. — Посмотри на себя, — нежно говоришь ты, отстраняясь. — Такой нуждающийся и прекрасный. Как долго, по-твоему, ты сможешь так продержаться? — Ага, кстати об этом, — отвечаю я. — Ты не можешь просто… ну, ты знаешь. — Что? — Ты знаешь, что, — напыщенно говорю я. — Ты имеешь в виду засунуть в тебя это интересное маленькое устройство? — спрашиваешь ты (и тут я начинаю ухмыляться, потому что знал, что ты ни за что не скажешь «анальная пробка» вслух). — Теперь эта идея становится более привлекательной? — тихо добавляешь ты. — Она тебя возбуждает? Я бормочу что-то умышленно бессвязное, и ты улыбаешься чуть шире, затем обхватываешь мою голову одной рукой, а другая опускается вниз (наконец-то, блядь). Я сразу же приободряюсь — хотя, стоит признать, это длится недолго, потому что ты решительно игнорируешь мой член, несмотря на то что он почти болит от недостатка внимания и лежит твердым и влажным у меня на животе. На самом деле, осознание, что я настолько сильно истекаю предэякулятом заставляет меня чувствовать себя неловко — будто я помочился на публике, потому что это настолько очевидный признак неотложного желания. — Терпение, — добавляешь ты, начиная тереться щекой о мою. — Я скоро это сделаю, обещаю. Ты же идеально ее примешь, правда? Я уже это вижу. Я подаюсь к тебе всем телом, прикусывая губу, чтобы скрыть тихие задыхающиеся звуки, которые начали периодически вырываться из моего рта. — Хм… Нет, — говорю я. — Не знаю. — Я знаю, — отвечаешь ты. — Тебе понравится, когда все закончится. — Ты имеешь в виду, когда ты кончишь, — сердито говорю я. — Поторопись, можешь? Чего ты ждешь? Твоя улыбка тут же становится шире, прежде чем ты наклоняешься за шкатулкой, не отрывая взгляда от моего лица. Я надеюсь, что ты подрочишь мне, пока ты там, внизу, но, конечно же, ты этого не делаешь, и я знаю, что глупо было ожидать этого — очевидно, что ты в одном из тех настроений, когда хочешь заставить меня ждать. Вместо этого ты устраиваешь целое представление, нанося немного смазки по всей длине пробки, прежде чем медленно втереть ее в мою задницу серией опустошительно дразнящих движений. Смазка, должно быть, хранилась в холодильнике, потому что она настолько холодная, что я судорожно втягиваю воздух и почти шепотом бормочу «ух-х». — Еще нет, — тихо говоришь ты. — Ты все еще такой тугой, я не хочу причинить тебе боль, — ты быстро целуешь мою бедренную кость, а затем с шелестом выдавливаешь еще немного смазки. — Постарайся расслабиться, любовь моя. Тебе понравится, обещаю. Теперь ты начинаешь скользить свободной рукой по моим ребрам и талии, наконец останавливаясь на верхней части бедра. Я издаю тихий воющий звук и выгибаю спину, охваченный такой степенью предвкушения, которая граничит с пыткой. Это неотложное желание смущает, но его невозможно контролировать, когда ты ласкаешь меня так приятно — тупая головка пробки трется взад-вперед нежными движениями, которые становятся все более настойчивыми и прощупывающими, хотя ты и не толкаешься ею внутрь. Мое дыхание учащается, и я снова стону, неистово потираясь бедрами навстречу давлению. — Идеально, — говоришь ты. У тебя тоже немного учащенное дыхание — очевидно, как сильно тебе нравится это зрелище. — Ты действительно хочешь этого сейчас, да? Я подозревал, что ты хорошо отреагируешь, и так приятно получить подтверждение. Только представь, если бы я сделал это с тобой много лет назад — что бы случилось, если бы я попытался тренировать тебя подобным образом? Я издаю полусмешок-полувздох. — Господи, тебя ничто не заткнет, верно? Просто помолчи, ладно? Сосредоточься на своих действиях. — Но это правда, — ты наклоняешься вперед, нежно тянешь зубами мочку моего уха, потому что тебе нравится, как это заставляет меня дрожать (а потом, что еще хуже, закусывать губу, чтобы сдержать свое маниакальное хихиканье). — Бедный мой мальчик. Насколько униженным ты бы себя почувствовал. — Тебе обязательно все время выставлять меня жертвой? — выдавливаю я. — Можем ли мы хотя бы предположить, что мне бы понравилось, если бы я позволил тебе это сделать? — О, тебе бы, несомненно, понравилось. Но стыд был бы очень существенным. — Если честно, он и сейчас довольно существенный. — Без сомнения, — говоришь ты. Теперь ты усиливаешь давление пробкой, скользя ею вокруг так, что это странно напоминает движения твоего языка и губ, когда ты меня вылизываешь. Совершенно ясно, что ты хочешь выяснить, до какого состояния ты можешь меня довести без реального проникновения — я вижу, как ты время от времени поглядываешь вниз, чтобы проверить, насколько тверже я становлюсь. — Да, но ты все равно этого хочешь, не так ли? — добавляешь ты. — Ты так сильно этого хочешь, как хотел бы и тогда. Конечно, при нашей первой встрече ты был более податливым, чем сейчас, так что уговорить тебя было бы несложно. Думаю, я бы начал с гораздо меньшего размера, чем этот, а потом заставил бы тебя носить его внутри весь день. — О боже, — слабо говорю я. Ты одобрительно мычишь, затем наливаешь еще смазки, прежде чем ненадолго отложить пробку, чтобы вместо нее ввести в меня палец. Ты действительно не торопишься: массируешь маленькими круговыми движениями, проверяя мое сопротивление, дразнишь меня кончиком, затем ждешь, пока тугое кольцо мышц ослабеет, прежде чем наконец толкнуться внутрь, вздыхая от удовлетворения, почувствовав, как я сжимаюсь вокруг тебя. Это всегда невероятное ощущение, когда ты так делаешь. Большинство людей поспешили бы сделать это как обязательную часть подготовки, но ты щедро одариваешь это действие вниманием, словно это нечто чувственное и приятное, заслуживающее того, чтобы помедлить. Честно говоря, когда это происходит, я всегда чувствую себя немного развратно: лежать, раздвинув ноги, зная, что когда придет время заменить твои пальцы членом, я буду настолько скользким и растянутым, что ты сможешь войти в меня без малейших усилий. — Мм-м, да, представь себе, — тихо говоришь ты. — Ты изо всех сил стараешься общаться с коллегами, скрывая при этом такой постыдный секрет, — теперь твой палец движется быстрее, такой скользкий от смазки, что, стоит мне лишь слегка повернуть бедра, и он глубоко проникает внутрь, до самых костяшек. Я издаю тихий хныкающий звук, чувствуя, как мой член дергается на моем животе. — После я бы отвез тебя домой и заставил бы сидеть совершенно неподвижно, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Это изысканное давление все нарастало бы и нарастало, и не было бы никакой возможности получить облегчение. К тому времени, как я довез бы тебя до дома, ты бы уже был вне себя. Я бы с удовольствием наблюдал за этим. Я снова стону и опять толкаюсь бедрами. Другая твоя рука скользит по моей шее, и я подозреваю, что ты проверяешь, не участился ли мой пульс. Ты часто так делаешь — тебе нравится использовать это как показатель того, насколько сильно меня заводят твои слова. — Да, держу пари, ты бы так и поступил, — умудряюсь я ответить. — Тебе бы понравилось смотреть, как я страдаю. — Безусловно. Mano mielasis… Я ведь не всегда был к тебе добр, правда? Что-то в твоем тоне привлекает мое внимание, и, когда я ненадолго открываю глаза, я вижу, как ты смотришь на меня с задумчивой улыбкой. Это нетипично. В обычной ситуации ты бы ни за что не признал, что поступил неправильно (в основном потому, что, по-твоему, это не так), поэтому это редкий случай, когда ты признаешь последствия своих методов, несмотря на непоколебимую убежденность в том, что они были для моего же блага. Конечно, типично и то, что ты решил заняться самоанализом в тот момент, когда дальнейший разговор невозможен, и я делаю мысленную заметку, чтобы напомнить тебе об этом позже. — Нет, не закрывай глаза, — добавляешь ты, когда кажется, что я вот-вот зажмурюсь. — Держи их открытыми. Я хочу наблюдать за тобой, пока делаю это. Итак, каково твое мнение, Уилл? Как считаешь, ты готов? — говоря это, ты возобновляешь потирающие движения пробкой, медленно увеличивая давление, пока я не издаю тихий стон. — Мм-м, ты определенно звучишь готовым. Это прозвучало как согласие, любимый. Ты ждешь, когда что-то скользнет сюда — что-то, что заполнит тебя? Ты этого хочешь? К этому моменту я уже слишком далеко зашел, чтобы разговаривать, так что просто издаю скулящий звук (смущающий). Услышав его, ты улыбаешься, затем быстро опускаешь голову, проталкивая язык между моих губ, и в тот же самый момент твоя рука отстраняется, чтобы затем одним плавным толчком засунуть всю длину пробки глубоко в мою задницу. Я беспомощно вою тебе в рот, а затем резко прижимаюсь головой к подушке, мой позвоночник выгибается, а бедра дрожат, когда ты целуешь мое горло, начиная покачивать ручкой причудливыми спиралевидными движениями. — Прекрасный, — тихо говоришь ты. — Это идеально. Посмотри, как хорошо ты ее принимаешь. Я знал, что так и будет. Кажется, все мое тело содрогается, когда я слышу, как выдыхаю: — Ганнибал, ох. О, блядь. Мне нравится… Мне очень нравится, — отчаянным скандированием, перемежаемым чем-то, опасно близким к хныканью. Это унизительно, но я не знаю, как удерживать себя под контролем, когда ощущения настолько невероятно интенсивны — почти как будто мне дрочат изнутри. Я действительно чувствую, как становлюсь все туже вокруг пробки, мышцы сжимаются и обхватывают ее, словно я пытаюсь втянуть ее глубже. В то же время твоя другая рука сдвигается вверх, чтобы схватить меня за бедро, сильнее притягивая меня к пробке, пока ты трахаешь меня ею, прижимаясь губами ко всем участкам моей кожи, до которых можешь дотянуться: покусывая и облизывая мою челюсть, горло и плечи, прежде чем вонзить язык в мой рот для еще одного грубого поцелуя. От долгого нахождения на грани я потею от напряжения, и как только накатывают первые волны удовольствия, я резко вскрикиваю, отчаянно сжимая свой член в кулаке и дергая тебя за волосы другой рукой. — Это приятно, — задыхаюсь я. Мой голос хриплый от постоянного задыхающегося дыхания, и когда ты поворачиваешь пробку, я снова вскрикиваю и прикусываю нижнюю губу. — О боже. Боже. Это так приятно. — Так приятно, — повторяешь ты. — Sei talmente bello così. Тебе действительно нравится, правда, любимый? — О да, блядь, мне нравится. Мне так нравится. — Я знаю: твое тело очень жаждущее, — ты вытаскиваешь пробку почти полностью, затем несколько секунд медлишь, прежде чем снова погрузить ее глубоко внутрь. — Я был бы склонен возмутиться этим, но знаю, что, когда придет время, ты примешь меня еще лучше. Уилл, ты сделаешь это для меня? Ты раздвинешь ноги так же, как сейчас? Ты будешь умолять меня об этом? Я бы хотел увидеть, как ты умоляешь. Ты бы делал это так красиво, что устоять было бы невозможно. На этот раз я просто стону, и ты кладешь мне на грудь ладонь, словно считаешь мои вдохи, а затем медленно проводишь ею вниз, чтобы раздвинуть мои ноги шире. И ты впервые отводишь взгляд от моего лица, и я сразу понимаю, что ты любуешься мной, растянутым вокруг блестящего конца пробки. Если это возможно, эта мысль заводит меня еще сильнее, и я осознаю, насколько горячим и тяжелым ощущается мой член между ног — как пульсирует в нем кровь — и как я беспомощно истекаю на себя, пока мое тело сжимается и напрягается, уже дрожа на грани оргазма. Предвкушение невыносимо, и твои дразнящие поглаживания по моему бедру и тазовым костям близки к настоящей пытке. Я издаю задыхающийся звук, глаза расширяются от интенсивности происходящего, а затем дрожу и судорожно сглатываю, когда ты успокаивающе проводишь ладонью вверх и вниз по моей ноге. — О, блядь, — шепчу я. Мой голос звучит именно так, как я себя чувствую: отчаянно и напряженно, немного неконтролируемо. — Я сейчас… о боже… кажется, я сейчас кончу. Я очень близко. Это правда — я так близко — но как только я это говорю, я чувствую, как меня рывком поднимают, и ты прижимаешь меня к своей груди. Я издаю разочарованный стон, а ты утыкаешься носом в мою челюсть, а затем осыпаешь мое лицо и волосы восторженными поцелуями. — Посмотри на себя, — ласково говоришь ты. — Ты почти как будто в бреду. Я опять стону, а затем отстраняюсь на несколько дюймов: раскрасневшийся и почти косящий от переизбытка ощущений. — Какого черта? — запинаясь, бормочу я. Затем я несколько раз моргаю, пытаясь собрать воедино разрозненные чувства, прежде чем прижать обе руки к твоей груди лишь наполовину игривым жестом. — Да ради бога, — наконец удается мне добавить. — Почему ты остановился? — Потому что, — отвечаешь ты с вызывающим спокойствием, — все происходило быстрее, чем мне бы хотелось. Я пытаюсь еще раз издать рычащий звук, но в итоге сдаюсь и обрушиваюсь вперед, прижимаясь лбом к твоему. — Ага — чем тебе бы хотелось, — бормочу я. — Господи, ты такой садист. — Хм, да, — отвечаешь ты. — Вполне возможно, — твой тон жутко гипнотичен, а затем следует быстрая улыбка — трепещущая и змеиная, — которая даже в моем нынешнем состоянии кажется мне слегка отталкивающей. Я знаю, что ты делаешь это нарочно — вне зависимости от ситуации, ты как будто просто не можешь остановиться. Будь у меня силы, я бы, наверное, пнул тебя. — Но не в этот раз, — добавляешь ты уже своим обычным голосом. — В этот раз я остановился ради тебя. — Ты шутишь, — огрызаюсь я с откровенным сарказмом. — Вовсе нет, — отвечаешь ты. — Я совершенно серьезно. Ты не кажешься особенно серьезным, но я ничего не могу с этим поделать. Когда ты принимаешь какое-либо решение, это подобно застывшему цементу: лучше уж разберусь с собой, чем потрачу силы на то, чтобы ты изменил подход. Стоит признать, дрочить себе, когда ты сидишь с самодовольным и самоуверенным видом, — не самая эротичная атмосфера на свете, но мне уже все равно. В любом случае, на хуй — я люблю вызовы. Я откидываюсь на кровать и бросаю на тебя испепеляющий взгляд («Пошел ты, — говорит этот взгляд, — это можно сделать руками»), но, прежде чем я успеваю что-либо начать, ты уже набрасываешься на меня, хватаешь за запястья, нежно, но крепко выворачиваешь их к изголовью и удерживаешь одной рукой. Несколько секунд я искренне недоумеваю, что ты, черт возьми, делаешь, но потом вижу, как ты снова лезешь в сумку и сердито фыркаю. — О нет, черт возьми, — говорю я. — Ты меня ни за что не свяжешь. Даже не думай об этом. Ты молча смотришь на меня, невинно вращая пальцами правой руки один из своих галстуков. Господи, зачем они тебе вообще? Это уже за гранью абсурда. Только ты мог притащить дизайнерские галстуки в знойную страну, находясь в бегах от многочисленных правоохранительных органов. — Только на время, — отвечаешь ты. — Совсем недолго, — выражение твоего лица умоляющее — на несколько сюрреалистических секунд мне кажется, что ты начнешь хлопать ресницами. — Уилл, ты в последнее время слишком часто был сосредоточен на своей голове. Тебе нужна возможность вернуться в свое тело. — Нет, — угрюмо повторяю я. Слишком поздно я понимаю, что говорю как ребенок, отказывающийся от чего-то. — Тогда компромисс, — ты проводишь ртом по моей челюсти — легкое прикосновение губ; легчайший намек на зубы — затем ведешь кончиками пальцев по моим запястьям, словно определяя, где будет проходить путы. — Я свяжу тебя очень свободно. И тогда, если ты действительно захочешь освободиться, ты сможешь, — ты слегка улыбаешься и снова целуешь мое запястье. — Кроме того, даже если бы я так не сделал, у меня нет сомнений, что ты все равно справился бы. У тебя такие исключительные навыки в снятии наручников. Я издаю раздраженный звук, поистине великолепный по своей выразительности (он включает в себя одновременное выдыхание воздуха между зубами и ноздрями, словно кто-то задувает свечи на гигантском торте). Тем не менее, я все же не пытаюсь пошевелиться, потому что, вопреки самому себе, обнаруживаю, что не совсем против этой идеи. Следует признать, что ты, скорее всего, догадался, что я начинаю уступать, но если и так, то ты никак не подаешь виду и просто фиксируешь мои запястья несколькими аккуратными движениями, а затем дергаешь их, проверяя натяжение. — О боже, — говорю я. — Не могу поверить, что позволяю тебе это делать, — я изо всех сил пытаюсь сдержать смех, а ты улыбаешься мне сверху вниз необычайно благосклонным образом, прежде чем наклониться, чтобы завязать второй галстук вокруг моих глаз. Ты очень осторожен последним, нежно приглаживая мои волосы пальцами, чтобы они не запутались в узле. — Это тупо, — протестую я в темноту. — Надолго это? — Нет, — слышится шуршащий звук, когда ты наклоняешься, чтобы поцеловать меня в щеку. — Я скоро вернусь и позабочусь о тебе, даю слово. А тем временем я хочу, чтобы ты сосредоточился на ощущениях. Вот и все. Не думай — просто чувствуй. Ты проводишь пальцем по обоим моим запястьям, словно любуешься произведением рук своих, затем слезаешь с кровати и исчезаешь в серии тихих шагов. Я тут же осторожно тянусь руками. Я ожидал худшего, но, к моему удивлению, похоже, ты в кои-то веки сказал правду и действительно оставил их так, чтобы я мог освободиться, если захочу. Галстуки сделаны из очень мягкого и гладкого материала, скорее всего, шелка, а на том, что на моем лице, остался запах твоего одеколона. В нем есть что-то успокаивающее, и мне интересно, не сделал ли ты это умышленно. Затем я запрокидываю голову и напрягаю слух, пытаясь понять, где ты и что делаешь. Подразумевалось, что ты собираешься выйти из комнаты, но, зная тебя, ты, вероятно, останешься здесь на все это время, наблюдая и ожидая в молчаливом удовлетворении. Затем я закрываю глаза (что, признаться, бессмысленно, учитывая, что я ничего не вижу, даже когда они открыты) и начинаю двигать бедрами, неистово пытаясь добиться давления. Вот только в той позе я не могу этого сделать, и через некоторое время я осознаю, что мое отчаянное желание кончить становится настолько сильным, что это почти болезненно. О боже, бьюсь об заклад, ты все же здесь, наблюдаешь. Держу пари, тебе это нравится — тебе всегда нравилось видеть, как я распадаюсь на части. Под этим углом пробка почему-то кажется гораздо больше: она растягивает меня и, кажется, все глубже погружается внутрь с каждым моим извиванием. К этому моменту мое тело становится влажным от пота, а фокус сужается и сводится к интенсивности ощущений. Кажется, я здесь не слишком долго, но я понятия не имею, сколько времени прошло на самом деле: минуты или часы. Я делаю рваный вдох. Выдыхаю. Пытаюсь сосредоточиться и понимаю, что не могу, потому что, о боже — все так интенсивно. Мы так интенсивны. Мы всепоглощающи, и это уже не имеет значения, потому что прямо сейчас я хочу, чтобы мы поглотили друг друга, и я хочу видеть, как это происходит… заводить и смотреть, как оно идет. Часть меня отчаянно хочет позвать тебя, но каждый раз, когда я открываю рот, чувство гордости останавливает меня и заставляет закрыть его, чтобы не признать поражение. Вместо этого я решаю начать обратный отсчет от ста, обещая себе, что если я действительно не выдержу, то освобожу запястья, когда дойду до нуля. Вот только и этот план проваливается, потому что я не могу достаточно сосредоточиться, чтобы вести счет — а это значит, что, когда ты и правда наконец появляешься, чтобы медленно повернуть пробку, я окончательно теряю контроль: кричу, а затем дрожу так сильно, что тебе приходится свободной рукой обвить мою талию, чтобы удержать. — Mylimasis, — говоришь ты. Твой голос звучит невероятно довольным собой — это вроде как раздражает. — Я здесь. Я же обещал, что вернусь. Мне хочется с сарказмом заметить, что ты чуть не опоздал, но, честно говоря, я уже не могу. Вместо этого я просто стону, поскольку в течение нескольких секунд чувствую, как твоя рука обвивает мое горло. Твои пальцы такие твердые и ловкие — странно осознавать, что если бы ты захотел, ты мог бы раздавить его прямо сейчас, без малейших усилий. В какой-то момент ты даже умудрился развязать мне руки и снять повязку, но я все еще слишком одурманен, чтобы делать что-то еще, кроме как лежать с закрытыми глазами. Затем я смутно осознаю, что ты снова говоришь, но кажется слишком сложным сосредоточиться на словах. Что же ты говоришь? Похоже на «пожалуйста», что само по себе неопределенно подозрительно. Ты почти никогда не просишь о чем-то (вместо того, чтобы просто взять что пожелаешь), поэтому я наконец открываю глаза: и в тот же момент я так цепенею от возмущения, что чуть не растягиваю чертову мышцу. — Что, черт возьми, — говорю я, — ты творишь? — мой голос звучит как шипение, и мне приходится несколько раз прочистить горло, пытаясь говорить более нормально. — Даже не думай об этом. Большинству хватило бы приличий хотя бы притвориться, что они смущены, но ты, конечно же, просто сидишь тут со своей любимой улыбкой Моны Лизы, небрежно держа в руках черный кожаный ошейник, саму мысль о котором, как тебе было известно, я возненавидел, но ты все равно его приобрел. Откуда у тебя вообще взялся такой эпический уровень бесстыдства? Такое ощущение будто ты просто нашел, где купить его (вместе со всеми этими фетиш-приспособлениями). Чтобы доказать, насколько ты совершено ни в чем не раскаиваешься, ты просто наклоняешься и целуешь меня в шею. Я чувствую, как твоя рука порхает по моему лицу: ласкает щеку, поглаживает волосы, а потом нежно заправляет прядь мне за ухо. — Все в порядке, любимый, — бормочешь ты между каждым прикосновением языка. — Ты же знаешь, я бы никогда не сделал бы ничего, чтобы навредить тебе, — ты говоришь томным, чувственным тоном, который всегда устремляется прямиком к моему паху, и хотя я знаю, что это полнейшая чушь, все равно невероятно сложно не возбудиться. Ох, блядь! Значит ли это, что у меня есть кинк не только на похвалу, но и на голос? Бьюсь об заклад, что да. Уверен, так и есть. — Просто позволь мне… — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Только на сегодня, — ты обнимаешь меня за плечи и продолжаешь гладить лицо — твои прикосновения нежные и в то же время совершенно неумолимые. — Пожалуйста, Уилл. Хоть ненадолго. Просто позволь мне. Просто позволь мне обладать тобой… Я открываю рот, чтобы сказать «нет», но тут же запинаюсь и снова закрываю его. Думаю, меня зацепило именно это «пожалуйста». В том, как ты это сказал, есть неподдельный намек на уязвимость, и мне приходит в голову, что, хотя это меня просят подчиниться, у меня все же есть реальная власть дать или же отказать тебе в том, чего ты хочешь. На самом деле, я подозреваю, что это больше, чем просто то, чего ты хочешь — это то, что тебе нужно. Не то чтобы я не был осведомлен, насколько ты собственнический, но такие моменты — это проблеск за занавесом того, насколько глубоко ты зависим от желания верить, что я принадлежу тебе. Также невысказанно — но каким-то образом невероятно очевидно — то, что это желание упрочить свое право владения каким-то образом связано с Джеком. Не то чтобы это было удивительно, потому что с твоей точки зрения, полагаю, он стал одновременно и хищником, и добычей. Ты хочешь убить его (предпочтительно с моей помощью), но в то же время видишь в нем единственного человека, способного заманить меня от тебя обратно в Америку. Размышляя об этом, я начинаю смотреть на тебя с обновленным чувством понимания. Да, твоя просьба неуместна — ты уже знал, что я не хочу этого делать. И все же я не могу заставить себя негодовать на тебя за это, потому что каким бы напряженным ни казалось иногда твое желание меня, я знаю, что все же скучал бы по нему, если бы его не было. Странным образом это напоминает мне об огне в камине, который я зажигал зимними ночами в прежней жизни: нечто пылающее, обжигающее и немного ошеломляющее, когда его оставляют без присмотра, но в конечном счете без чего невозможно комфортно жить. Признаться, сейчас я не более воодушевлен мыслью об ошейнике, чем когда ты впервые об этом упомянул (в смысле, вообще не воодушевлен), но и вреда это не принесет — и в конечном счете желание успокоить тебя и сделать тебя счастливым перевешивает любое затяжное чувство застенчивости. Поэтому в конце концов я просто слегка киваю (сопровождая это суровым «Только один раз»), а ты испускаешь долгий, блаженный вздох, прежде чем наклониться и застегнуть его на моем горле. Ты делаешь это очень осторожно, просунув под него палец, чтобы убедиться, что вышло не слишком туго, затем проверяя, не запутались ли мои волосы в пряжке, и снова прерывисто вздыхаешь, когда она застегивается. — Любимый, — говоришь ты, начиная осыпать мое лицо восторженными поцелуями. — Посмотри на себя. Sei perfetto… ты даже не представляешь. Ты еще не полностью раздет, но по натянутым слоям ткани я вижу, насколько ты невероятно тверд, и несколько туманно гадаю, как ты вообще в состоянии выносить этот дискомфорт. На самом деле, одного этого вида более чем достаточно, чтобы вырвать меня из прежнего состояния, вызывая легкую дрожь предвкушения, когда ты целуешь мой лоб, а затем спускаешься руками вниз, пока они не оказываются на моих бедрах, выводя на коже маленькие круги. Твои пальцы легко скользят по гладкой, влажной от пота коже, и я издаю сдавленный стон, когда ты замираешь на несколько мгновений, а затем нежно откидываешь мою голову назад, чтобы лизнуть мой рот. Я запутываюсь пальцами в твоих волосах, не прерывая поцелуя, а затем опускаю руку вниз, чтобы обхватить ею свой болезненно твердый член. Часть меня хочет посмаковать момент и продлить его, но к настоящему моменту это практически невозможно. Вместо этого я просто несколько раз провожу большим пальцем по головке, ритмично сжимая и поглаживая, прежде чем, отказавшись от любых попыток самоконтроля, в каком-то исступлении толкнуться в кулак всей длиной. Увидев это, ты издаешь одобрительный звук — насыщенная вибрация глубоко в горле — и смотришь на меня сверху вниз, словно завороженный. Ревность обычно мешает тебе быть таким поощряющим, но на этот раз нет ни намека на нее, и я подозреваю, что это твой способ вознаградить меня за согласие на ошейник. — Вот так, — добавляешь ты, после чего бормочешь несколько ласковых слов по-итальянски. — Именно так. Дай себе то, в чем нуждаешься. — О боже, — хрипло говорю я. — Да, — ощущение от всего этого феноменальное: словно каждый нерв горит, когда мы покачиваемся навстречу, ищем губы друг друга, а я издаю поток все более нетерпеливых звуков, хриплых и задыхающихся, каждые несколько секунд прерываемых, чтобы отстраниться и выдохнуть твое имя. Твоя кожа на моей горячая, как клеймо, и я извиваюсь в твоих объятиях, выгибая спину сильнее, а затем упираясь ногами в матрас, чтобы получить достаточную опору, чтобы тереться о тебя. Теперь ты положил руку поверх моей, задавая ритм и диктуя скорость, идеально совпадающую с тем, как другая твоя рука вдавливает пробку в мою простату. В каком-то смысле это почти слишком, и одна часть меня хочет попросить тебя остановиться, в то время как другая хочет, чтобы это никогда не кончалось… как это вообще возможно? Вместо этого я выгибаю шею, болезненно поворачивая ее, чтобы дотянуться до твоих губ, а затем, словно от этого зависит моя жизнь, сжимаю член свободной рукой. Пробка уже так глубоко погружена в мою задницу, что когда я толкаюсь бедрами, двойная стимуляция настолько интенсивна, что почти ошеломляет. — О боже, — выдыхаю я. Мой голос звучит совершенно дико, словно я вот-вот распадусь. — Ох, блядь… — Дыши, Уилл, — тихо говоришь ты. — Я не могу, это… это просто так… — Просто дыши вместе со мной. Я сдерживаю еще один стон и наклоняюсь вперед, чтобы провести языком по твоей верхней губе. — Не останавливайся. Просто… о, пожалуйста, пожалуйста. Это так приятно. — Все хорошо, — говоришь ты. — Я не собираюсь останавливаться. Мое дыхание громко и резко хрипло звучит в тишине комнаты, когда ты проводишь рукой между моих ног, другой осторожно обхватывая бедро. Затем я снова задыхаюсь, резко поворачивая лицо, чтобы впиться зубами в нежную кожу твоего плеча. Я делаю это сильнее, чем намеревался — в какой-то момент чувствую медный привкус крови — а затем откидываюсь на подушку, дыхание вырывается прерывистыми вздохами, когда я чувствую, как мои бедра начинают дрожать от напряжения. На этот раз, когда ты резко поворачиваешь пробку, этого достаточно, чтобы заставить меня вскрикнуть, задрожать, а затем напрячься всем телом, когда мой член истекает по нашим рукам густым потоком предэякулята. — Mylimasis, — говоришь ты. Твой голос звучит так нежно. Это необычно — когда мы в таком положении, это словно проявляется другая твоя сторона. Я просто снова бормочу твое имя, и ты нежно зажимаешь мою губу зубами, прежде чем начать целовать, спускаясь вниз по моей груди. Ты не торопишься — очень медленно, очень размеренно — а затем наконец устраиваешься между моих ног, чтобы скользнуть языком по тугой, скользкой коже вокруг пробки. — О боже, ох, блядь, — мой голос звучит уже так, словно немного не в себе: как будто это слишком много, чтобы постичь. — Я… о боже. О боже, я сейчас кончу. Я кончаю, я… о боже, Ганнибал… Понятия не имею, зачем я тебе это говорю — не то чтобы это не было очевидно. Но я все равно это делаю (и продолжаю тебе об этом сообщать, даже когда уже кончил на тебя), прежде чем откинуться на подушки, как полумертвый. Я пребываю в таком забытьи, что, кажется, лежу так уже несколько часов, прежде чем наконец-то просекаю, что ты делаешь: а именно, устраиваешься между моих дрожащих ног, чтобы неспешно подрочить себе. В твоих глазах знакомый собственнический блеск, по которому очень легко догадаться, что ты задумал. Тем не менее, тот факт, что я этого ожидаю, не меняет того, насколько интенсивными оказываются ощущения, когда ты резко выдергиваешь пробку и вместо этого вдавливаешь в меня толстую, набухшую головку своего члена. Ты не только идеально рассчитал время, но и, судя по всему, я невероятно основательно растянут, потому что ты можешь кончить глубоко в моей заднице, даже не толкаясь полностью. Я убежден, что действительно чувствую это — серию густых, горячих импульсов, некоторые из которых выплескиваются мне на бедро, — и когда ты снова берешь пробку, я издаю еще один сдавленный стон, а затем зарываюсь лицом в свое предплечье. Инстинктивно я знаю, что ты не захочешь торопиться со следующей частью, и, конечно же, ты так и делаешь: пальцами проталкиваешь свою сперму как можно глубже в мое тело, совершая несколько дразнящих поглаживаний тупой головкой пробки, а затем, наконец, как можно медленнее проталкиваешь ее обратно, смакуя каждую мою дрожь и хриплый вздох. Не то чтобы осторожность была необходимой: на этот раз она скользит внутрь невероятно легко, без какого-либо сопротивления. Ты издаешь звук явного удовлетворения, а затем целуешь мое колено, в то время как я лежу, краснея и пытаясь решить, что перевешивает: крайнее наслаждение или крайнее смущение от того, что я только что позволил тебе сделать. Что же из них? Я не могу решить… на самом деле, это своего рода дилемма. — Что ж, — наконец объявляешь ты в тишине. — Думаю, этот эксперимент можно считать успешным. На несколько секунд мне кажется, что ты смеешься надо мной, но потом я ловлю твой взгляд, и твое выражение лица настолько расслабленное и ласковое, что я забываю о неловкости и просто улыбаюсь в ответ. Затем я закатываю глаза (потому что старые привычки трудно искоренить), прежде чем обрушиться на кровать взъерошенной кучей (потому что к настоящему моменту я уже закончил, и мне все равно, кто об этом знает). Ты притягиваешь меня чуть ближе и трешься лицом о мои волосы. — Не вынимай ее пока, — говоришь ты. — Я хочу, чтобы ты спал вот так. Я хочу, чтобы ты держал меня в себе всю ночь. Я приоткрываю глаза и бросаю на тебя недоверчивый взгляд. — Серьезно? — спрашиваю я, хотя знаю, что да. Конечно, будет некомфортно (и вроде как немного противно), но почему-то сама мысль о том, насколько это тебя осчастливит, означает, что я знаю: я все равно это сделаю. Ты смотришь на мое лицо, пытаясь (и безуспешно) скрыть грозящую прорваться грандиозную ухмылку от того, что ты настоял на своем, затем снова целуешь меня и наклоняешься, чтобы расстегнуть ошейник. — Прошу прощения, — добавляешь ты необычайно нежным голосом. — Я знаю, что не должен был просить тебя об этом, — ты бросаешь его на край кровати и осторожно поворачиваешь мою шею из стороны в сторону, проверяя, нет ли ожогов от трения. — Не больно? — спрашиваешь ты. Я качаю головой, и ты снова улыбаешься, а затем скользишь губами по всей длине моего горла. — Я ценю, что ты мне потакаешь. Ты очень терпеливый, любовь моя. Ты был идеален — ты так хорошо справился. — В чем хорошо? — иронично спрашиваю я. — Я кончил на себя. Это вряд ли достойно Нобелевской премии. Ты в ответ смеешься, а потом целуешь меня в четвертый раз, а я просто лежу, чувствуя себя все более покоренным интенсивностью того, что мы только что сделали (в сочетании с жгучим чувством застенчивости от того, что я вообще позволил тебе это сделать). Совершенно ясно, что тебя это не беспокоит, но, полагаю, и не должно. В любом случае, ты привык к тому, что у меня бывает подобные настроения. Поначалу ты пытался вывести меня из них, но теперь ты усвоил, что лучшая реакция — просто помолчать (в кои-то веки) и дать мне самому вернуться в нормальное состояние. И вот ты услужливо замолкаешь, а я какое-то время лежу к тебе спиной, прежде чем наконец оттаять настолько, чтобы дюйм за дюймом приблизиться к тебе, пока мы не переплетаемся — моя голова у тебя на груди, а ты проводишь ладонью по моему позвоночнику. Это несколько успокаивает, но мне кажется, что мне нужно что-то большее, поэтому в конце концов я накрываю тебя своим телом и обнимаю обеими руками (а потом, немного поерзав, и обеими ногами). Честно говоря, я не понимаю, почему меня всегда тянет к тебе за утешением. Не то чтобы ты когда-нибудь гарантировал, что скажешь что-то хоть отдаленно утешительное — разве что череду загадочных замечаний, а может, и вообще ничего — и всегда есть вероятность, что разговор получится крайне неравномерным: я буду болтать без умолку, а ты будешь сидеть в позабавленном молчании. Тем не менее, я все равно всегда так делаю. Когда я полностью оказываюсь в твоих объятиях, ты издаешь довольный звук, а затем прижимаешься ко мне, укладывая лицо на мои волосы. — Мне нравится видеть тебя таким, — наконец говоришь ты. Твой голос невероятно мягок, словно все острые углы сглажены. — Ты выглядишь таким умиротворенным. И уязвимым: и, должен признать, это мне тоже нравится. — Почему? — спрашиваю я, хотя и так знаю. — Потому что это показывает, что ты чувствуешь себя со мной в безопасности. — Наверное, да, — усмехаюсь я. — Бог знает, почему. Ты на мгновение крепче обнимаешь меня, и когда ты снова заговариваешь, мне кажется, что я слышу улыбку в твоем голосе. — В самом деле. Полагаю, можно сказать, что я не самый… достойный доверия человек. — Да, полагаю, можно так сказать, — я смеюсь, а затем провожу рукой по лицу. — Должно быть, я сумасшедший. — Нет, — отвечаешь ты с той же нежностью. — Я бы не поставил такой диагноз. Конечно, я, как никто другой, должен знать, что твои диагнозы (или их отсутствие) ни хрена не значат, но все равно не могу не быть тронутым этим. Ты никогда не считал меня ущербным так, как делали все остальные. В твоей философии недостатки и дисфункции становятся знаками почета — чем-то, чем можно восхищаться. Я мысленно улыбаюсь и слегка извиваюсь, осознав, как ты начал гладить мою руку. — Прекрати, пожалуйста, — бормочу я. — Это… — я делаю небольшую паузу, пытаясь подобрать слово более достойное, чем «щекотно». — Это неприятно. — Что, это? — невинно спрашиваешь ты, делая то же самое. Я издаю рычащий звук, чтобы отбить тебе желание продолжать, но на полпути что-то идет не так, и он превращается в зевок — и, полагаю, ты находишь это умилительным, учитывая, как ты тут же возвращаешь пальцы на мою руку, пытаясь заставить меня сделать это снова. — Не надо, — говорю я, изо всех сил стараясь не рассмеяться. — Фу, если бы я не был настолько уставшим, я бы тебя прикончил. — Неужели? Тогда, полагаю, имеет смысл воспользоваться ситуацией, пока я еще могу. Я немного скатываюсь с тебя, так, чтобы видеть твое лицо, а затем игриво дергаю тебя за волосы. — Не относись ко мне снисходительно, старик, — говорю я. — Думаешь, я не смог бы тебя покончить? — Думаю, очень немногие способны на это, — отвечаешь ты с привычной неторопливостью. — Однако я давно смирился с тем, что ты один из них. — Ты совсем в это не веришь, правда? — я снова делаю вид, что дергаю тебя за волосы, а затем блаженно улыбаюсь. — Ты такой тщеславный. Это как твое отношение к Джеку: считаешь себя непогрешимым. Ты превращаешься в стереотипного мачо-альфа-самца-качка. — Это определенно не так, — отвечаешь ты с достоинством. — Ты нелепый мальчик. — Ты нелепый нарцисс. Ты издаешь мученический звук, и я ухмыляюсь, а затем снова устраиваюсь так, что оказываюсь на сгибе твоей руки и кладу голову тебе на плечо. Ты целуешь меня в висок, и я слегка ерзаю, а затем резко прочищаю горло, охваченный внезапным желанием сменить тему и отвлечься от того, как не по себе мне при мысли о Джеке — несмотря на то, что это я его упомянул. — Эй, прости, что укусил тебя, — говорю я, толкая твое в лицо своим. — Я немного увлекся. — Не стоит. Все в порядке. — Но я причинил тебе боль. — Боюсь, ты льстишь себе, любимый, — томно говоришь ты. — Для этого потребуется гораздо больше, чем твои крошечные зубки. Я смеюсь, благодарный за возможность выпустить немного внутреннего напряжения, затем снова взбираюсь на тебя, чтобы слегка укусить тебя за лопатку. Ты издаешь неопределенный звук неудобства, но не отстраняешься. — В самом деле? — добавляю я. — Я покажу тебе крошечные зубки. — Достаточно, — говоришь ты с улыбкой. — Прекрати покусывать меня. — Нет, не прекращу. — Тебе действительно следует. — Заставь меня, — говорю я. Затем я вспоминаю разговор внизу и не могу не добавить: — Ганнибал-покусал. Несколько секунд ты выглядишь так, будто изо всех сил пытаешься сдержать смех. — Ты — угроза, — наконец отвечаешь ты. — А еще ты противоестественный. Как тебе удается сделать грубость очаровательной? — Потому что ты ужасный лицемер. — О да, — говоришь ты. — Полагаю, в этом и есть причина. Я снова улыбаюсь и беру тебя за руку, переплетая наши пальцы. — Знаешь, я действительно не хочу думать о Джеке, — добавляю я уже серьезнее. — Не знаю, зачем я только что о нем упомянул. — Потому что ты озабочен им, — говоришь ты. По тону твоего голоса становится ясно, что ты не преисполнен радостью по этому поводу. — Представь, как бы он был чрезвычайно польщен, если бы узнал. — Нет, я не озабочен. И ему было бы все равно, — я толкаю тебя локтем. — Перестань проецировать. Не все так одержимы мной, как ты. — Дело не в одержимости. — Да, с Джеком — нет. В любом случае, он был бы менее заинтересован в том, что я думаю о нем, чем в контексте, в котором я это делаю. А именно, как твой… — я снова замолкаю — я готов сказать «парень», но даже в шутку это звучит слишком глупо. — Как твой сосед по квартире, — наконец добавляю я. Ты издаешь согласный мычащий звук, затем осторожно выпутываешься из моих объятий, укладывая меня на матрас и накрывая собой. Это одновременно защитный и собственнический жест — то, к чему ты особенно склонен, когда речь заходит об аспектах нашей прежней жизни — и хотя удушающее ощущение иногда меня беспокоит, сейчас я счастлив принять это проявление внимания. Вместо того чтобы высвободиться, я, наоборот, прижимаюсь еще ближе, прежде чем потянуться, чтобы поправить простыню, чтобы убедиться, что ты уютно укрыт. Затем я несколько секунд медлю, обдумывая последнее утверждение и пытаясь разобраться со всей серьезностью его значения. Не то чтобы Джек когда-либо поверил в это: он мог бы войти сюда прямо сейчас и, вероятно, ему было бы легче принять, что это пара чрезвычайно похожих мужчин, чем реальность нашей совместной постели. Я бы его даже не винил. Иногда мне самому трудно в это поверить. — Это так странно, — неопределенно говорю я. — Правда? — Что? — Вся ситуация, полагаю. Я никогда не мог представить нас такими. То, что мы только что сделали — ну, знаешь? — Знаю, любимый. Я был там тогда. Я предпринимаю нерешительную попытку пнуть тебя по ноге. — Я просто никогда бы не подумал, что мы можем быть такими. — Ты имеешь в виду как любовники? — Ага. Ну, по крайней мере… вроде того. Не знаю. Сложно объяснить, — я снова замолкаю, слишком уставший, чтобы придумать правильный ответ, но в то же время опасаясь сказать слишком много или бессмысленно. — Думаю, я мог бы попробовать описать, — осторожно говорю я. — И ты собираешься это сделать? — отвечаешь ты, когда за этим следует лишь тишина. — Или мне придется угадывать? Я снова закатываю глаза. — Не уверен. В любом случае, я сейчас чувствую себя неловко. Я слишком много наговорил. Ты улыбаешься, затем наклоняешься ко мне, прижимаясь лбом к моему. — Тогда говори медленнее. — Ну, наверное, дело в том, что я вроде как видел в тебе нечто большее, — наконец отвечаю я. — Больше, чем просто секс. Как утверждение, это кажется жалко несоответствующим глубине чувств, которые я пытаюсь выразить, но ты, кажется, ничуть не обижен. Это одна из особенностей, которые я всегда ценил в тебе: то, как ты умеешь прочитать смысл между строк. — Хорошо, — отвечаешь ты. — Таким образом у нас еще есть к чему стремиться. — Ты понимаешь, о чем я? — Да, конечно. Как ни странно, я чувствую то же самое. — Расскажи мне, — говорю я. Мне не нравится, как звучит мой голос: неловко и слегка застенчиво, словно в романе XIX века, где близость — это высшее табу, и люди прибегают к сложным ритуалам, чтобы не говорить то, что в действительности имеют в виду. Но я ничего не могу с собой поделать. Даже спустя столько времени я все еще не чувствую, что полностью овладел нужным языком для обсуждения подобных вещей. — И-т-а-к, — задумчиво отвечаешь ты, — что на самом деле означает называть кого-то любовником? Полагаю, в самом простом смысле это относится к сексуальной близости. Эрос, как сказали бы греки. Пылающая страсть и тоска, словно любовь подожгли… как падение с утеса вниз головой, — я тихо стону, а ты смеешься, а затем снова наклоняешься и подталкиваешь меня в щеку. — Конечно, есть и другие способы любить человека, — добавляешь ты. — Филия: дружба и единение душ. Или агапе: бескорыстная любовь. — Бескорыстная любовь, — повторяю я. — Ты правда в это веришь? Следует небольшая пауза, прежде чем я чувствую, как ты крепче обнимаешь меня за плечо. — Нет, — тихо отвечаешь ты. — Такого не существует, потому что любовь эгоистична. Мы любим не в качестве акта благотворительности. Мы любим ради себя и поэтому чувствуем себя возвышенными и смелыми, даруя свою любовь. Ты, например, — неукротимый Уилл Грэм. Ты не хочешь быть любимым столь же сильно, как хочешь быть понятым. И все же никто не может полностью познать другого, если он его не любит. Благодаря этой любви мы видим потенциал в наших возлюбленных. С этой любовью мы позволяем нашим возлюбленным увидеть их потенциал. Если мы выражаем эту любовь, потенциал наших возлюбленных становится реальностью. Ты ждешь несколько мгновений, но на этот раз я тебя не перебиваю, и после очередной паузы ты снова целуешь меня, а затем берешь мою руку, чтобы погладить костяшки большим пальцем. — Предательство и прощение сродни влюбленности, — добавляешь ты тем же тихим голосом. — Вот почему я понимаю, что ты пытался сказать, потому что я тоже вижу в тебе нечто большее. Больше, чем любовника — больше, чем просто взаимодействие для тела, но скорее как пробуждение для души. Как в «Пире» Платона: одна душа, обитающая в двух телах. У человека может быть много любовников, но истинный объект желания неизменен. Уилл, есть только одно имаго. Только одно близнецовое пламя. За этой речью следует долгая тишина, во время которой я просто продолжаю лежать очень близко к тебе, сосредоточившись на ощущении твоего дыхания на моем лице, пока сам я глажу рукой твое плечо. На самом деле, это должно быть сигналом ко сну — как будто мне больше нечего сказать. Но как бы ни устало мое тело, разум все еще мечется, и я вдруг выпаливаю (тихо, напряженно, даже не намереваясь этого делать): — Я никогда тебя не оставлю. В ответ лишь еще больше тишины, и я понимаю, что этой вспышкой умудрился удивить даже себя самого. Честно говоря, я не совсем уверен, что побудило меня это сказать. Может быть, то самое «пожалуйста» ранее? Или, может быть, тоска в твоем голосе? Но что бы это ни было, оно заставило меня осознать, как сильно я хочу дать тебе понять, что на этот раз я здесь навсегда. То, что ты сам настолько молчалив, подтверждает, что я, возможно, задел тебя сильнее, чем намеревался, и теперь я протягиваю руку, чтобы обхватить руками твое лицо. — Ганнибал, посмотри на меня, — добавляю я. — Я бы ни за что не вернулся в Америку. Если бы тебя там тоже не было. Даже сейчас ты все еще молчишь. Это длилось уже достаточно долго, чтобы почувствовать тревожность, но я не могу заставить тебя довериться, если ты сам этого не хочешь, поэтому в конце концов просто прижимаюсь к тебе ближе и обнимаю тебя за шею. Это очевидная попытка близости и утешения, и ты отвечаешь, обнимая меня еще крепче, чем прежде. — Я люблю тебя, — тихо говорю я. Снова пауза: в темноте я вижу, как блестят твои глаза. — Пожалуйста, повтори это, — наконец говоришь ты. На этот раз моя очередь пристально смотреть. Это так на тебя не похоже — я с трудом верю, что ты меня попросил. — Что, думаешь, не люблю, или что-то в этом роде? — отвечаю я. — Что случилось с твоим гениальным уровнем IQ? — и тут мне становится стыдно за себя, потому что очевидно, что эта легкомысленность — лишь способ скрыть собственный дискомфорт, в то время как я должен сосредоточиться на том, чтобы дать тебе то, что тебе нужно. Это невероятно, правда. Все наши разговоры за эти годы — все расчленения наших самых темных мыслей и самых сокровенных желаний; все препарирования убийства и безумия — и все же именно откровенный анализ моих чувств к тебе заставляет меня терять самообладание. — Я люблю тебя, — говорю я теперь гораздо тверже, чем прежде. — Ti amo. Je t’aime. Aš tave myliu, — твои губы изгибаются в улыбке на последней фразе, и я улыбаюсь в ответ, а затем нежно глажу твой подбородок большим пальцем. — Как ты можешь сомневаться в этом? — спрашиваю я. — Ты мне веришь? — Да, — отвечаешь ты — и простота этого единственного слога среди твоего обычного красноречия кажется душераздирающей в своей искренности. — Да, я верю тебе. Но не забывай, как долго я ждал этих слов, Уилл — я ждал очень долго. Их звучание никогда не потеряет своей привлекательности. — Даже с моим акцентом на литовском? — Напротив, — говоришь ты. — Это трогательно тем, насколько ужасно. Я в ответ смеюсь, затем нежно поглаживаю твои волосы, прежде чем наклониться и поцеловать тебя в лоб. Я так устал, что мои глаза, кажется, вот-вот закроются. Физической интенсивности последнего часа было более чем достаточно, но это кажется ничтожным по сравнению с эмоциональной силой последних нескольких минут. Я не уверен, что могу продолжать думать или говорить… я не могу сделать ничего, кроме как заснуть в твоих объятиях, зная, что когда я проснусь завтра, ты будешь первым, кого я увижу. Я чувствую, как твоя рука медленно и ритмично движется вверх и вниз по моей спине, словно пытаясь успокоить нас обоих. — Вот так, — тихо говоришь ты. — Будь рядом со мной, любимый: отдыхай, пока можешь. Я знаю, ты беспокоишься о будущем. Ты думаешь, что надвигается буря, и, скорее всего, ты прав. Но бояться нечего. Просто еще один этап нашего пути, — слышится шуршащий звук, когда поднимаешь руку, чтобы погладить меня по щеке — выбрав, как обычно, сторону со шрамом. — Постарайся довериться мне, хорошо? — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Доверься мне настолько, насколько можешь. Потому что все это для тебя — все. И так было всегда.