Седьмое чувство / The Seventh Sense

Я надеюсь, что ночной сон успокоит меня, но, достаточно предсказуемо, этого не происходит. Отсутствие улучшений раздражает. На самом деле, это настолько раздражает, что я уже достигаю той точки, когда не могу понять, стоит ли мне больше злиться на сами события или на себя за то, что я так слабо контролирую уделяемое им внимание. «Мы находимся во власти событий, и эти события совершенно беспощадны…», — кто мне это сказал? Уверен, это был ты. Это определенно тот тип зловеще-загадочной чуши, который тебе, похоже, по душе, хотя, признаться, он слишком мрачный и фаталистичный, чтобы соответствовать твоей общей философии, так что, возможно, это был все же не ты. На самом деле, почти наверняка нет: ты гораздо более склонен посылать события на хуй. Тем не менее, контраста между твоим спокойным самодовольством и моими собственными, особыми моральными страданиями, достаточно, чтобы осознать, что я не хочу, чтобы ты снова стал их свидетелем, и что мне (и, как следствие, и им), вероятно, стоит на время убраться из квартиры. Тот факт, что ты ненавидишь, когда я хожу куда-то без тебя, означает, что это решение может также стать еще одним источником конфликта, но даже если бы моя тревога не нуждалась в прогулке, я знаю, что все равно бы ушел. Ты ни за что не признаешь, насколько неразумны твои требования, а значит, единственный способ справиться с ними — установить четкие границы: в данном случае показав, что я отказываюсь быть хирургически присоединенным к тебе 24/7. Затем я некоторое время размышляю о том, прикрепил ли бы ты меня к себе буквально хирургическим путем, если бы думал, что тебе это сойдет с рук (почти наверняка да — это именно тот вид ебанутых решений, который тебя привлек бы), а затем отправляюсь в одно из местных кафе с единственной целью — пару часов побездельничать, словно хипстер, притворяясь обычным человеком с обычными проблемами. Это заведение находится всего в нескольких кварталах от дома, и, поскольку владелец меня знает (и всегда угощает бесплатным кофе), я довольно часто туда захожу. Несколько месяцев назад я случайно заговорил с ним, и за это время между нами завязалось некое взаимопонимание, в основном потому, что он тоже американец, и это показалось простой отправной точкой для контакта. У него даже типично американское имя — Хантер — и акцент сильнее моего, несмотря на то что он прожил в Италии гораздо дольше. После первых нескольких визитов он наконец спросил мое имя, и мне показалось, что он ко мне подкатывает. Конечно, это было не так, но это заставило меня осознать, насколько я привык воспринимать отношения как форму сделки, в которой ничего не предлагается без ожидания чего-то взамен. Только оказалось, что ему не нужно ничего, кроме компании, поэтому теперь я прихожу к нему несколько раз в месяц, чтобы посидеть за чашечкой кофе и насладиться той разновидностью бессмысленных, легких разговоров, которые я не могу вести с тобой: об американской политике и спортивных командах или о лучших местах Тосканы, где можно порыбачить. Иногда мы даже полностью прекращаем разговоры и просто сидим, и ворчим друг на друга, в то время как над барной стойкой идет бейсбольный матч, и мы бормочем «Черт» и «Что за хрень» каждый раз, когда Ravens пропускают удар, хотя меня это не так уж и волнует, и, подозреваю, его тоже. На самом деле, если говорить честно, отсутствие разговоров, пожалуй, самое лучшее, потому что это практически невозможно, когда живешь с человеком, который с удовольствием препарирует каждое мое слово. Последняя дружеская инициатива Хантера — одолжить мне криминальные романы, которыми он, похоже, немного одержим и заказывает их онлайн целыми ящиками. Действие всегда происходит в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, и они представляют собой идентичные собирательные образы, в которых убийства похожи на пазлы: каждый кусочек аккуратно размечен и ждет, когда предприимчивый детектив (неизбежно с квадратной челюстью и харизматичный, а не грустный, ненормальный и социально неловкий) неторопливо приблизится и вставит его на место. Другими словами, это полнейшая чушь, потому что в реальной жизни это больше похоже на пазл, в котором большинства фрагментов не хватает, а оставшиеся стерты или напечатаны с обеих сторон — и даже когда их собираешь, всегда остается несколько, которые не складываются. Но, несмотря на очевидное отвратительное качество, романы доставляют определенное постыдное удовольствие, и я все равно их читаю. Единственная загвоздка появилась, когда я осознал, насколько он был разочарован тем, что я всегда мог вычислить убийцу. Думаю, он хотел, чтобы я был так же пленен ими, как и он сам, поэтому теперь я притворяюсь изумленным, когда дохожу до последней главы и все открывается. Полагаю, именно такое внимание уделил бы друг, хотя наше общение, кажется, недостаточно развито, чтобы составить нечто столь же значимое, как настоящая дружба. Не то чтобы я точно знал. Я не привык к наличию друзей, и все мои знакомые, как правило, либо попадают в категорию коллег, влюбленностей, доверенных лиц, смертельных врагов, либо являются тобой (и ты всегда занимал обширную категорию, которая умудряется охватывать остальные четыре). В свою очередь Хантер слишком неформальный для коллеги, слишком отстраненный для влюбленности или доверенного лица, и не подает никаких признаков превращения в смертельного врага (хотя с моей-то жизнью, кто, блядь, знает), и во многом это не требующее прикладывания усилий удобное положение — успокаивающее, как натягивание старых тапочек. На самом деле, в этой уютной ситуации есть только один большой, маниакальный слон в комнате, и это, конечно же, ты и то, что может случиться, если (когда?) ты узнаешь об этом. Можно с уверенностью сказать, что тебе это не понравится, но самое очевидное решение — представить тебя ему, чтобы ты понял, что он не серьезный конкурент за мое внимание — кажется слишком рискованным в смысле возможности, что он тебя узнает. Конечно, это кажется маловероятным, но я все равно не хочу рисковать. К тому же, одержимость криминальными историями ощущается как предупреждающий знак, что его интерес может распространяться и на реальные преступления, и тогда он почти наверняка сразу же обратит на тебя внимание. Я по привычке оглядываюсь, чтобы убедиться, что ты не следуешь за мной (не следуешь), затем толкаю дверь и приступаю к своей рутине — то есть, устраиваюсь на своем привычном месте у окна, заказываю свой привычный эспрессо, пока Хантер наконец не замечает меня и не подходит. Под мышкой у него (также привычно) книга, которую он торжественно бросает на стол и подталкивает ко мне. Я украдкой бросаю взгляд на обложку, но она настолько неотличима от остальных, что на ней почти не на что смотреть: фотография мрачного пустынного городского пейзажа с нулевой насыщенностью цвета и именем автора, напечатанным кричащим красным шрифтом. — Привет, чувак! — говорит он. — Как дела? — он всегда называет меня «чуваком» — на самом деле, он делает это так часто, что, похоже, он действительно забыл, как меня зовут. Точно так же его приветствие уже стало своего рода обрядом посвящения, поэтому я послушно предсказуемо отвечаю («Хорошо, спасибо, а у тебя?»), а затем пытаюсь проявить хоть какой-то интерес к книге. — Тебе понравится, — взволнованно говорит Хантер. — Она действительно захватывающая. Кейдж в отличной форме, — Кейдж — имя главного героя: непревзойденный детектив по расследованию убийств с квадратной челюстью (и, насколько я могу судить, самодовольный и невыносимый засранец, который, как я продолжаю надеяться, еще до конца серии зрелищно и ужасающе умрет). Он также представляет собой такой набор штампов, что автор мог бы назвать его Крутой МакСуровыйКоп и покончить с этим, хотя, судя по рекордным продажам, никого, кроме меня это не волнует. Я вежливо улыбаюсь, а затем продолжаю изучать обложку, словно пытаясь впитать ее великолепие путем осмоса. — Да, на нее стоит потратить время, — продолжает Хантер. — И в середине книги есть очень хитрый обманный маневр. От этого заявления мои губы невольно кривятся в улыбке. Обманный маневр. Такое причудливое выражение: излюбленный термин в старомодных детективных романах, где элегантная леди средних лет узнает, кто убил дворецкого и украл фонд на восстановление церкви, а затем, когда прибывают местные констебли, чтобы доставить злодея в суд, уезжает на автомобиле эдвардианской эпохи. Это совсем не похоже на кровавую бойню и хаос, свидетелем которых я был изо дня в день — и там не было места романтике и интригам обманных маневров. Потому что места действительно не было, верно? Совсем не было. В отделе поведенческих наук у нас никогда не было обманных маневров. У нас были вводящие в заблуждение факты и подозреваемые, а там, где в детективных романах есть осторожные намеки и подозрения, у нас были мазки, пакеты с уликами и фрагменты человеческих тел на плитах. Настоящее расследование убийств — это не игра "Clue". Это никогда не будет похоже на полковника Мастарда в библиотеке с подсвечником, в отличие от Il Macellaio в грязном переулке с мясницким тесаком. — Спасибо, — только и говорю я. — Я попробую. — Да, тебе стоит попробовать. Дай знать, что думаешь. Я одариваю его одной из своих фирменных неопределенных улыбок, и он улыбается в ответ, а затем усаживается на стул напротив — хотя перед этим предлагает мне выбрать из тарелки кусочек панеттоне, который я не заказывал и, честно говоря, не хочу, но который, похоже, мне все равно придется съесть, потому что он поймал ту самую странную тягу, с которой вы с Джульеттой постоянно пытаетесь меня подкормить. — Итак, чем ты занимался? — продолжает он. — Давно тебя не видел. Я пожимаю плечами и на пробу отпиваю кофе. — Ну, знаешь, — отвечаю я поверх кружки. — Ничем таким. Я стараюсь, чтобы это не прозвучало уклончиво, но не уверен, насколько убедительно получается. Подобные вопросы всегда кажутся рискованными, хотя, признаться, мне пока успешно удается придумывать вымышленную версию своей жизни, которая достаточно правдива, чтобы звучать убедительно (в длительном отпуске: путешествую по Европе), но при этом достаточно скучна, чтобы не вызывать последующих вопросов. На данный момент мое главное прикрытие — воображаемая любовь к искусству, а это значит, что он думает, будто я целыми днями брожу по галереям и музеям, торжественно сжимая в руке путеводитель, как типичный турист. Хантер кивает и улыбается в ответ, но предсказуемо не уточняет подробностей. Это было ожидаемо: интерьер кафе помог мне с самого начала сделать вывод, что его не интересует классическое искусство, что стало дополнительным стимулом выбрать его для моего прикрытия. Стоит признать, долгое проживание с тобой разбавило какое-либо отвращение ко лжи, которое я когда-то испытывал, и, по крайней мере, отсутствие вопросов снижает вероятность случайной оплошности. — Ну, я рад тебя видеть, — добавляет Хантер. Он говорит так, будто это искренне… бог знает почему. Не то чтобы настоящая версия была особенно привлекательной, но фальшивая, с ее фетишем на художественные галереи, кажется самым скучным лицемерно-праведным ублюдком, какого только можно вообразить. Что, конечно же, означает, что это тоже я, хотя это и не так. Хм, нет, все-таки это я, не так ли? Я и есть этот скучный лицемерно-праведный ублюдок. Я задумчиво делаю еще один глоток кофе, размышляя над этой довольно интересной дилеммой. — Насколько ты занят в эти выходные? — продолжает Хантер. Он звучит очень воодушевленно: он не заметил, что я нахожусь в процессе экзистенциального кризиса. — Я подумывал съездить в воскресенье на Арно. Рыбалка там просто неземная. Там водятся сомы весом более 100 килограммов, — он разводит руками в преувеличенном жесте рыбаков всего мира: «Посмотри на этого монстра». — Что скажешь? Мы могли бы взять пару пива и провести там день. Я машинально открываю рот, чтобы отказаться, но, прежде чем слова успевают полностью сформироваться, тут же обнаруживаю, что меня охватывает безумное побуждение сказать «да». Этот энтузиазм неожиданный и не совсем желанный, но проблема в том, что мне бы хотелось. На самом деле, очень хотелось бы. Так давно я не поддавался какому-либо эскапизму, и эта идея по-настоящему привлекательна: часы дружеского молчания, обмен советами и наблюдениями за водой с человеком, который (в отличие от тебя) не считает рыбалку ни скучной, ни бессмысленной. Несколько секунд я таращусь на эту приманку, как ребенок в кондитерской, а потом с сожалением заставляю себя повернуться к ней спиной. Не то чтобы ты мог меня остановить, но ты бы вряд ли был этому рад — и даже если бы я захотел тебе солгать (а я не хочу), ты бы все равно неизбежно узнал об этом. Я невольно тихо вздыхаю: слишком поздно мне приходит в голову, что я открываю и закрываю рот, как один из тех гигантских сомов. — Спасибо, — с тоской говорю я. — Это было бы здорово. Но, боюсь, в эти выходные я не смогу. — Ладно, без проблем. Как-нибудь в другой раз. Я согласно киваю, беру кусочек панеттоне и начинаю без энтузиазма откусывать от него. — Ага, — отвечаю я. — Как-нибудь в другой раз. Хантер улыбается, показывая, что не обиделся, затем снова откидывается на спинку стула и начинает бессвязный, добродушный рассказ о своем брате, радужной форели и перевернувшейся лодке на озере Эри. Это одна из тех историй, которые вращаются по кругу и не требуют иного участия, кроме периодических улыбок, поэтому я также откидываюсь на спинку стула и задумчиво отпиваю кофе. Иронично, что эта прогулка должна была поднять мне настроение, но чем дольше я остаюсь здесь, тем яснее осознаю, что мне становится только хуже. Общение с обычными людьми, как правило, к такому и приводит, хотя я знаю, что пока мы вместе, так будет всегда. Это всегда будет ложь, уклончивость и вечная неспособность установить хоть какую-то близость с кем-то, кроме тебя… само твое существование — огромный секрет, который каждую минуту жизни мне придется стараться сохранить. На несколько секунд я ловлю себя на том, что тоскливо смотрю на большое окно, тянущееся во всю стену кафе. Словно я нахожусь по ту сторону, прижимая одну руку к стеклу, и вижу картину нормальной жизни, которую мне никогда не получить. Это напоминает мне, как я когда-то прижимал ладонь к такому же стеклу, а ты находился по другую сторону, — и как теперь, когда я переместился к тебе, места больше не будет ни для кого, кроме нас двоих. Возможно, эта тоска извращена. На самом деле, я знаю, что это так. Это своего рода мазохистское мышление, основанное на принципе «трава зеленее», которое бесцельно гонится за тем, чего у него нет. В конце концов, не то чтобы нормальность так уж волновала меня, когда она была доступна — вот только теперь, когда ее у меня выхватили, я упрямо решил, что скучаю по ней. И дело не в сожалении о своем выборе, потому что я ее не жалею. Я бы ни за что тебя не бросил. И все же, несмотря на это — несмотря на все это — я не могу отрицать, что время от времени я ловлю себя на томительном, виноватом чувстве желания чего-то большего.

***

Меня не было всего два часа, но когда я возвращаюсь, ты ведешь себя так, будто я отсутствовал весь день. Это раздражает, но не удивляет, потому что, хотя ты уже научился быть терпимее к тому, что я провожу время в одиночестве, все, что длится дольше часа, гарантировано тебя раздражает. Нет смысла спрашивать, почему ты так реагируешь, поскольку ты никогда в этом не признаешься, но, подозреваю, дело в совокупности факторов. Отчасти, думаю, это собственничество, отчасти — возмущение моими интересами, которые не включают тебя, но в основном, полагаю, это глубоко запрятанное чувство горечи от того, что я могу вернуться к прежнему «я» и предать тебя — что однажды я просто выйду за дверь и больше не вернусь. Как бы то ни было, твой пристальный взгляд все еще не особо приветствуется, поэтому я раздраженно прохожу мимо тебя и поднимаюсь наверх, чтобы переодеться в более удобную рубашку. Это потому, что я снова надел одну из твоих, и хотя она, бесспорно, стильная, она также невероятно беспощадная в том, насколько ткань жесткая и неподатливая. Бог знает, как ты сам их носишь, хотя, кажется, тебя это никогда не беспокоит. Как и ожидалось, ты следуешь за мной, а затем садишься на кровать — мне даже не нужно оборачиваться, чтобы знать, что твои глаза будут сверкать в мою сторону одним из твоих особенных, крайне пронзительных взглядов. — Что? — наконец спрашиваю я. Получается резче, чем я хотел, и я слегка медлю, а затем поворачиваюсь и намеренно смягчаю тон. — Что с тобой? — Со мной все в порядке, — отвечаешь ты (ага, конечно). — Хотя я мог бы задать тот же вопрос тебе. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что ты исчезаешь на многие часы, а потом возвращаешься домой в исключительно скверном настроении. — Я не отсутствовал многие часы, — возражаю я. — Лишь меньше двух. — Гораздо больше, — отвечаешь ты, хотя это не так. — Ты был в кафе, не так ли? От тебя пахнет дешевым кофе. Я закатываю глаза так сильно, что они чуть не вываливаются из орбит, а потом поворачиваюсь и бросаю на тебя Взгляд. — Не начинай, — говорю я. — Я серьезно. В любом случае, я не понимаю, на что ты жалуешься. У меня всегда скверное настроение — не представляю, как ты вообще можешь заметить разницу. В ответ ты улыбаешься, хотя, кажется, пытаешься сдержать улыбку, прежде чем откидываешься на изголовье кровати и протягиваешь руку. — Иди сюда, — говоришь ты. — Нет. И не разговаривай со мной так, я не собака. — Конечно, нет, — ты все еще улыбаешься и все еще протягиваешь руку. — Пожалуйста? — добавляешь ты. Я устраиваю свое привычное представление с закатыванием глаз, хотя попытка довольно вялая, и в конце концов все равно подхожу и устраиваюсь на кровати рядом с тобой. — Спасибо, — говоришь ты. — Я ценю твою снисходительность. А теперь, пожалуйста, скажи мне, что не так. Я издаю раздраженный звук сквозь зубы. Эта пантомима так типична для нас, ведь, несмотря на всю серьезность вчерашней ссоры, очевидно, что мы оба собираемся притвориться, будто ничего не произошло. — Ничего не случилось, — наконец говорю я, и это подтверждает, что превращаюсь почти в такое же трепло, как ты. — Я просто чувствую себя… сложно. Не знаю. Я не ощущаю себя собой, — ты открываешь рот, чтобы ответить, и я быстро прижимаю палец к твоим губам. — Пожалуйста, избавь меня от философских рассуждений о личности. Просто дай мне почувствовать себя дерьмово, не усложняя. — Мне жаль, что ты чувствуешь себя… — ты колеблешься, явно не желая произносить такое плебейское слово, как «дерьмово». — …не как ты. — Спасибо, — говорю я. Затем я невольно шумно вздыхаю, прежде чем высвободиться из твоих объятий, лечь на спину и прижаться к твоей груди. Ты тянешься вниз и проводишь пальцами по моим волосам. — Ты совершенно прав, ты не собака, — нежно говоришь ты. — Но насколько проще было бы, если бы все же был. Нет, не смотри так обиженно — это наблюдение скорее против меня, а не против тебя. Просто собака чрезвычайно предсказуема и ее легко… — следует небольшая пауза, и у меня такое чувство, что ты собирался сказать «контролировать», но остановил себя. — Ее легко понять, — плавно продолжаешь ты. — В собаке нет ничего особенно сложного: ее потребности невелики, и ее удовлетворения легко добиться. Я же, напротив, теперь делю дом с прекрасным и сложным существом, и, должен признать, не всегда знаю, как лучше всего с тобой управиться. — Что ж, это простая проблема, — резко отвечаю я. — Потому что тебе не нужно со мной управляться. — Ты прав, моя формулировка неудачна. Мне следовало сказать — как лучше о тебе заботиться. — Этого тебе делать тоже не нужно. — Нет, полагаю, нет — но я обнаружил, что хочу. Уилл, я не совсем невосприимчив к твоим эмоциям. Мы прошли слишком долгий путь вместе, чтобы я мог смириться с тем, что ты настолько несчастен. — Я не несчастен, — говорю я тише. — Вовсе нет. Я просто в стрессе. — Возможно, так и есть. Но эти состояния имеют свойство пересекаться, — я пожимаю плечами, не отвечая, а ты тихо вздыхаешь, видя настолько невероятно очевидную попытку уйти от разговора. — Полагаю, мне нужно изучать тебя немного усерднее, — наконец добавляешь ты. — Мы во многом похожи, но в основе своей мы разные. Иногда я забываю, что ты моложе меня, и что наши жизни сложились совершенно по-разному. Неразумно с моей стороны предполагать, что твоя реакция на превратности судьбы всегда будет зеркальным отражением моей. — Я не так уж моложе тебя, — говорю я, и мой голос звучит слегка оборонительно. — Всего на несколько лет. — Гораздо больше: между нами целое десятилетие разницы. Однако дело не только в возрасте. Как я и сказал — наш жизненный опыт был разным. Ты сформировался в совершенно ином горниле, — ты улыбаешься и снова нежно гладишь меня по волосам. — Такие противоположные пути: ты в своем маленьком, непритязательном уголке Америки, а я в своей европейской глуши. Знаешь, я иногда развлекаю себя, представляя альтернативные сценарии нашей встречи, но какой бы сценарий я ни создавал, мой вывод всегда остается неизменным: а именно, я бы твердо решил заполучить тебя. Никакие препятствия не смогли бы меня остановить. Запретный плод, Уилл. Чем значительнее воспрещение, тем сильнее была бы моя решимость. Будь ты моим студентом, платным пациентом — даже зятем. Я издаю стон и зажмуриваюсь. — О боже, просто… не надо. Это мерзко. — Да, — радостно говоришь ты. — Осмелюсь согласиться. — Ты бы правда попытался соблазнить зятя? — Если бы он был тобой? Безусловно. — В таком случае, ты ужасный человек. — Правда? — отвечаешь ты преувеличенно невинным голосом. — Несомненно, нет. Несмотря на все попытки сдержаться, я все равно смеюсь (и это всегда ошибка, ведь последнее, что тебе нужно, — это поощрение), а затем снова с удовольствием устраиваюсь на твоей груди. Ты продолжаешь поглаживать мои волосы, однако, хотя начинается все небрежно, но быстро становится более настойчивым по мере перемещения к моему лицу: ты проводишь пальцем по моей скуле, по челюсти, а затем даже надавливаешь на мою нижнюю губу, словно надеясь, что я открою рот, чтобы позволить тебе проникнуть внутрь. Я этого не делаю, но ты все равно продолжаешь, поглаживания не становятся ни сильнее, ни мягче, а продолжаются в том же плавном темпе, словно ты терпеливо ждешь, когда я подхвачу твой настрой и начну отвечать. Полагаю, последний разговор вызвал у тебя чувство любвеобильности, хотя это неудивительно. В конце концов, любая возможность представить себя полным мудаком гарантированно тебя заведет. — Прекрати, — говорю я, не открывая глаз. — Я не хочу. Я устал. — Бедный мой мальчик, полагаю, так и есть. Но ты также красивый и доступный — так что же мне делать? — Фу, ты ненасытный. — Нет, это не так. — Да, — говорю я. — Да, ненасытный, — я приоткрываю глаза и неодобрительно смотрю на тебя. — Веди себя хорошо. Иначе я разберу твою коробку-головоломку, и тебе придется начинать все сначала, — я замолкаю, а затем бросаю на тебя самодовольный взгляд. — И я не буду помогать тебе решать ее. — Неужели? Какое же ты маленькое чудовище. — Да, знаю. Ну поплачь. — Но в этом случае я не ненасытный, — говоришь ты, очень широко распахивая глаза, словно это должно придать тебе невинный вид. — В этом случае я беспокоюсь скорее о тебе, чем о себе. — В самом деле? — с явным сарказмом спрашиваю я. На этот раз ты отвечаешь лишь долгой, медленной улыбкой, а затем протягиваешь руку и расстегиваешь верхнюю пуговицу моей рубашки. — Раздевайся, — неторопливо говоришь ты. — Нет, не буду. И снова с приказами — неужели я даже не услышу «пожалуйста»? — П-о-ж-а-л-у-й-с-т-а, — отвечаешь ты, нарочито растягивая слоги. — Гарантирую, это будет стоить того. — Убеди меня. — Как я уже сказал: дело в том, что я намереваюсь сосредоточить все внимание на тебе, — ты расстегиваешь вторую пуговицу, затем погружаешь палец под ткань и слегка поглаживаешь мою ключицу. — Я хочу, чтобы ты провел руками по своему телу mylimasis: прикоснулся к себе и доставил себе удовольствие. Я знаю, тебе бы этого хотелось — а я бы хотел на тебя смотреть. Учитывая, как ты обычно ревнуешь, когда я это делаю, подозреваю, что это приглашение — уступка: возможно, это твой способ попытаться извиниться за то, что ты ранее был таким контролирующим. Это также глубоко манипулятивно (так, как это бывает с большинством твоих извинений), однако, несмотря на это, все же остается довольно соблазнительным — не в последнюю очередь потому, что кажется, будто у меня уже целую вечность не было возможности подрочить, и я всегда получаю некоторое удовольствие от того, что ты за мной наблюдаешь. Честно говоря, сложно удержаться: есть нечто, вызывающее невероятную зависимость от того, чтобы быть объектом такого нежного, пристально-сосредоточенного взгляда. Я на несколько секунд замираю, и ты воспринимаешь мое молчание как знак согласия, и резко подтягиваешь меня вверх, так что я лежу на тебе, прижавшись спиной к твоей груди. — Эй, уймись, — сердито говорю я. — Ты же знаешь, что мог бы просто попросить? Тебе не всегда нужно меня швырять. — Ну, теперь ты здесь, — отвечаешь ты, целуя мою шею. — Конечный результат тот же, — я машинально закатываю глаза, хотя ты этого и не видишь, затем немного сдвигаюсь, чтобы тебе было удобнее расстегивать мою рубашку. — Признаюсь, я рад, избавиться от этого, — говоришь ты, медленно проводя ладонью по моему плечу. — Тебе следовало оставить мою. Она тебе больше шла. И мне нравится видеть тебя в моей одежде. — Знаю, что нравится, но в ней было неудобно. — Знаю, что было, но эта уродливая, — я издаю протестующий звук, и ты снова улыбаешься, расстегивая еще одну пуговицу. — Ты не хочешь сделать это сам? — добавляешь ты. — Обычно тебе не нравится, когда я тебя раздеваю. Я откидываюсь дальше назад, так что моя голова ложится тебе на плечо. — Нет. Это была твоя идея, разбирайся сам. — Как пожелаешь. — Желаю. Приложи усилия. — Отлично. Полагаю, через несколько минут ты потратишь все свои усилия, так что будет справедливо разделить труды. — Спасибо за заботу, — самодовольно говорю я. — Но я сам определю объемы своей работы. Ты издаешь позабавленный звук и начинаешь стаскивать рубашку с моих плеч. — Ты притворяешься, что тебе все равно, но я знаю, что это не так. Тебе не терпится начать, правда? Скажи, когда ты в последний раз этим занимался? — Хм, точно не помню. Может, на прошлой неделе, — на самом деле, это было на позапрошлой неделе, но я не могу отделаться от ощущения, что тебе это уже известно — это как раз то, за чем ты будешь изо всех сил следить (а потом чрезвычайно дуться, потому что я не предложил тебе присоединиться). — Тогда скажи мне еще кое-что, — добавляешь ты, словно читая мои мысли. — Мне любопытно. Ты когда-нибудь делал это раньше, думая обо мне? — Ты имеешь в виду, до того, как мы… — я собираюсь сказать «сошлись», но почему-то это звучит как-то неправильно, и я в итоге осекаюсь. Как будто мы всегда были вместе, даже до того, как это технически произошло. Ты снова целуешь меня в шею, судя по всему, понимая без слов. — Да, — говоришь ты. — До того. — Нет. По крайней мере, в отдаленном прошлом, — это не самый лестный ответ, но я знаю, что тебе всегда нравится, когда я честен с тобой. — Не раньше, чем после утеса. Когда ты исчез. — Да, — задумчиво говоришь ты. — Я бы так и предположил. Тогда у тебя было ощущение большей безопасности, не так ли? Ты мог позволить себе потакать своим желаниям, потому что казалось, что риск того, что они когда-нибудь сбудутся, меньше. — Ага, — признаю я. — Пожалуй, так, — пока я говорю, ты наклоняешься, чтобы расстегнуть мой ремень, и у меня перехватывает дыхание, а затем я бесстыдно покачиваю бедрами навстречу давлению. — Конечно, так и было. Должно быть, к тому моменту я уже ощущался запретным, — ты звучишь очень довольным этим фактом. Быть источником искушения тебе явно нравится — вероятно, потому что ты предполагаешь (и ты прав), что это означает занимать больше места в моем разуме. — Итак, где же ты был, когда у тебя впервые была такая фантазия? — продолжаешь ты. — Пожалуйста, расскажи подробнее. — Ни в каком особенном месте, — с небольшим усилием я сбрасываю джинсы и снова откидываюсь назад, опираясь всем своим весом тебе на грудь. — В душе, кажется. В моей старой квартире. — Ах да, та твоя ужасная лачуга — чем меньше о ней сказано, тем лучше. Расскажи, куда ты ходил в своих мыслях? Где произошло это воображаемое взаимодействие? — Это был твой старый кабинет. — Интересно. Значит, не в постели: не у меня или у тебя дома? — Я же сказал, разве нет? — Сказал, — говоришь ты, наклоняясь, чтобы снова поцеловать меня в шею. — И это еще один интригующий выбор. Ты создал эту сцену с минимальной интимностью: в каком-то относительно нейтральном месте, откуда можно было уйти сразу после. Даже в своих фантазиях ты пытался держаться от меня на расстоянии. — Мм-м, да… пожалуй. — Я тебя не виню. Ты же не собирался просто так принять меня в свою постель, правда? Даже в мыслях. Ты ожидал, что я сперва должен доказать свою состоятельность, сделать что-то, чтобы заслужить твое доверие. — Ой, заткнись, — ласково говорю я. — Ты же знаешь, что не считаешь так. Ты бы думал, что делаешь мне одолжение. Ты снова смеешься, затем возвращаешь обе руки мне на плечи, впиваясь большими пальцами в напряженные мышцы. — И, полагаю, ты позаботился о том, чтобы я сделал первый шаг? — Да. — Конечно, да. Ты бы хотел минимизировать свою ответственность за произошедшее. На этот раз вместо ответа я просто киваю и провожу рукой по животу, намеренно дразня и тебя, и себя. К настоящему моменту очевидно, что, когда ты сказал, что все внимание будет сосредоточено на мне, на самом деле ты имел в виду себя, но меня это не особо беспокоит. Признаться, довольно паршиво, что я даже не могу подрочить без психоанализа, но я уже так привык к тебе, что жаловаться мне лень. К тому же, это не так уж и мешает, потому что я и так уже настолько тверд, что это почти неловко: создается впечатление, будто я возбуждаюсь при мысли о себе (то есть, именно то, что было бы свойственно тебе). Ты надо мной одобрительно вздыхаешь, прижимая ладонь к моему лбу, удерживая голову неподвижной, а другой рукой поглаживаешь мою грудь. Твое прикосновение нежное, но настойчивое, и я издаю хриплый стон, а затем наконец обхватываю рукой свой член и большим пальцем медленно потираю его влажный кончик. — Хороший мальчик, — тихо говоришь ты. — Ты так прекрасен. Продолжай, пожалуйста: расскажи мне, как я вел себя в этом твоем видении, — следует пауза, легкое царапанье зубов по моему горлу, мою кожу обдает твое дыхание, очень теплое и влажное. — Я был груб с тобой? — Нет, — выдыхаю я. Твоя рука играет на мне, как на инструменте — легкие, нежные ласки по ребрам и груди. — Это никогда не было в твоем стиле. Ты не давишь. Ты убеждаешь. — Фантазия о соблазнении, — твой голос звучит восторженно, и совершенно очевидно, как сильно тебе нравится эта мысль: я в своей отвратительной, одинокой квартирке, виновато кончаю от мыслей о тебе, не зная, увижу ли я тебя когда-нибудь снова. — Любовь моя, я мог бы сделать это в реальности — тебе достаточно было лишь попросить. Ты был таким грустным и одиноким, все время жаждал, чтобы кто-то прикоснулся к тебе с добротой. Ты даже не ожидал прикосновения с желанием, не так ли? Одного лишь утешения было бы достаточно. В ответ я стону, а затем слегка вздрагиваю, неохотно замедляя движение руки до более плавного ритма, поскольку иначе столкнусь с реальным риском все испортить, кончив слишком рано. Я уже так близко, и это нелепо — рядом на прикроватной тумбочке стоит флакон смазки, но я так сильно истекаю предэякулятом, что не уверен, что она мне вообще нужна. Увидев это, ты в очередной раз удовлетворенно вздыхаешь, проводишь пальцем по блестящей дорожке на моем животе и прижимаешь его к моим губам, призывая открыть рот. Я немедленно подчиняюсь, кружа по нему языком, а затем тихо стону от ощущения, что могу попробовать себя на вкус. — Вот так, — тихо говоришь ты. На несколько мгновений ты замолкаешь, прислушиваясь к издаваемым мною звукам, а затем обхватываешь рукой мою шею и откидываешь мою голову назад до тех пор, пока мое лицо не прижимается к твоему. — Тебе это действительно нравится, правда? В своих фантазиях ты был так же возбужден, как сейчас? — ты снова замолкаешь, а затем продолжаешь целовать мою шею, акцентируя каждое слово легким прикосновением губ и зубов. Я запрокидываю голову еще дальше, чтобы предоставить тебе лучший доступ, и мое дыхание прерывается резким тихим «ох» каждый раз, когда мне кажется, что ты собираешься меня укусить. — Такой твердый… мокрый… жаждущий. — Боже, да, — выдыхаю я, а ты издаешь одобрительный звук и проводишь языком по моей нижней губе. — Да, так и было. — Да, конечно, так и было. В таком виде ты столь соблазнительный, не так ли? Такой отзывчивый. Не могу отрицать, твой вид всегда превосходит меня: разум и рассудок просто покидают меня, и инстинкт берет верх. Это почти словно ты делаешь это нарочно, хотя я никогда не сомневался, что так и будет. Если говорить откровенно, любимый, с тобой всегда было очень трудно быть в качестве друга или коллеги. Эти переменчивые настроения и едкий характер — порой это довольно тяжелая работа. Но я никогда не сомневался, что как любовник ты будешь идеален, — очередная пауза: ты запускаешь пальцы в мои волосы, нежно потягивая их, и проводишь другой рукой по моему торсу. — А теперь… расскажи мне, что именно в твоем воображении я с тобой делал. На этот раз моя очередь сделать паузу, потому что так сложно придумать, как это правильно описать, не испортив настрой. Это всецело твоя вина: для человека, широко известного как хладнокровный ублюдок, ты можешь быть странно сентиментальным в отношении секса и склонен относиться к нему как к чему-то торжественному и священному, что не следует обесценивать чрезмерным использованием сленговых слов. Нецензурная лексика или вульгарность приемлемы, но остальное должно быть сформулировано правильно (помню, как однажды я сказал тебе «римминг», и ты выглядел так, будто вот-вот упадешь в обморок от ужаса). Но мне нужно сказать что-то. Иначе ты сам начнешь предлагать варианты, а меньше всего мне хочется, чтобы ты убил мою эрекцию, вынуждая слушать, как ты своим отрывистым аристократическим голосом лирически разглагольствуешь о «фелляции», «проникновении» или (не дай бог) «анилингусе». Ты бы так и сделал — ты более чем способен на это. — Ты подошел ко мне сзади, — наконец выдыхаю я. — Затем начал меня целовать. Ты издаешь довольный звук — глубоко горловой, почти словно ты мурлычешь. — Я тебя раздел? — Да. — Снял всю одежду? Или только необходимое для доступа? На несколько секунд я снова замолкаю. Серьезно, с чего, черт возьми, ты ожидаешь, что я запомню все настолько подробно? Не то чтобы, признаться, я бы захотел помнить все настолько подробно. Это потребовало бы определенных сознательных усилий, а сама мысль о том, чтобы запечатлеть в памяти Грустную Дрочку с такой криминалистической точностью, — особенно удручающая комбинация жути и трагичности. — Всю, — наконец говорю я, потому что почему бы, черт возьми, и нет. — А что насчет меня? — Нет, ты оставался в одежде. — Ты имеешь в виду, ты оставил меня в одежде? — отвечаешь ты с типичным самодовольством. — Полагаю, это очередная попытка держать меня на расстоянии. К тому же, дисбаланс сил был бы тебе на руку — ты поставил меня на доминирующую роль, чтобы снять с себя ответственность. — О да, — иронично говорю я. — Это определенно твоя вина. Ты издаешь позабавленный звук. — Да, я знаю, как тебе не понравилась бы мысль о потере контроля над собой. Мне нужно было бы действовать медленно, не так ли? Я поднимаю руку и запускаю пальцы в твои волосы, чтобы игриво их потянуть. — Эй, чья это была фантазия? — спрашиваю я. — Моя или твоя? — на самом деле, я только что вспомнил еще один момент, когда я представлял, как встаю перед тобой на колени на полу твоего кабинета: смотрю тебе в глаза, слизывая твой предэякулят, а потом медленно беру твой член в рот, наблюдая, как ты начинаешь распадаться на части. Ты положил бы руку мне на затылок, шепча мое имя — тем уязвимым образом, какого никогда прежде не было. Воспоминания об этом делают меня еще тверже, но мне почему-то неловко в этом признаться — как будто я все еще хочу сохранить что-то лишь для себя. В итоге все сводится к: — Так уж случилось, ты тоже себя сдерживал. — Возможно, так и было, — говоришь ты. — Уилл, тебе бы понравилось наблюдать, как я теряю контроль? Оставил бы тебя дрожащим и опустошенным, потому что я брал тебя так жестко? — от этой мысли у меня перехватывает дыхание, и ты наклоняешься еще ближе, вдыхая запах моей кожи от подбородка до ключиц в безошибочном жесте владения. Ты часто так делаешь — иногда кажется, что ты можешь быть немного под кайфом, просто вдыхая запах моей кожи. — Ты был бы весь в синяках, — тихо добавляешь ты. — Тебе бы это понравилось, любимый? Маленькие памятные местечки по всему твоему телу — свидетельство моей неспособности контролировать себя. Твои коллеги бы все их прокомментировали — в то время ты был таким бледным, что они бы выделялись, словно аметисты на снегу. При следующей нашей встрече я бы заставил тебя прижать к ним пальцы, ровно настолько, чтобы стало больно — как воспоминание о всем удовольствии и страсти, которые поместили их туда. — Ты бы этого не сделал, — негодующе отвечаю я. Ты смеешься над этой очевидной чушью (потому что, конечно же, ты бы так и сделал), а затем снова начинаешь целовать мою шею, еще сильнее, чем прежде. Я тут же отстраняюсь, наслаждаясь тем, как твоя рубашка расстегнулась от моих грубых движений. Твоя грудь у моей спины такая теплая, кожа невероятно мягкая по сравнению с упругими полосами мышц под ней. — Mano mielasis, — бормочешь ты, наконец отстраняясь. — Итак, что было после этого? — Ты нагнул меня над столом, — услышав это произнесенным вслух, я понимаю, насколько это шаблонно, хотя в тот момент ощущалось проникновенно. — Правда? Это было довольно бездумно с моей стороны. Мне следовало положить тебя на диван и заниматься с тобой любовью, очень медленно и нежно, как ты и заслуживаешь. А вместо этого ты брошен на мой стол. Бедный мой мальчик. Как же тебе было бы неудобно. И, конечно же, у нас не было бы под рукой ничего, чтобы использовать в качестве лубриканта, — к этому времени я уже ускорил движение руки, так что ты ждешь, пока я переведу дыхание, прежде чем опустить голову и вылизать мой рот глубоким, грубым поцелуем. — Как мы импровизировали? Ты представлял, что я использовал язык, чтобы подготовить тебя для себя? Нелепо, но я чувствую, как слегка краснею. — Да, — говорю я. — И мои пальцы? Медленно раскрывая тебя? Пока ты говоришь, ты тянешься к прикроватной тумбочке за смазкой, и мой ответ превращается в беспомощный вой, когда ты открываешь флакон, и я чувствую, как теплые кончики пальцев скользят по моей заднице серией нежных, скользких прикосновений. Тугое кольцо мышц уступает давлению так быстро и охотно, что это почти унизительно — тем не менее, ты замираешь за мгновение до того, как толкнуться внутрь. Вместо этого ты прижимаешь большой палец к тому месту, где твои пальцы ласкают меня, вызывая еще один громкий стон, когда я чувствую, как мой член дергается у моего живота. Увидев это, ты бормочешь мое имя, затем грубо вторгаешься в мой рот, прежде чем снова надавить еще сильнее. Эффект мгновенный, и я снова и снова кричу тебе в рот, чувствуя, как видимая рябь удовольствия пробегает по всему моему телу. — Да? — шепчешь ты, целуя меня в висок. — Да. Да. — Это было довольно смело с твоей стороны, — ты говоришь так спокойно, но я знаю, что ты не спокоен — не совсем. — Я думал, ты ограничишь свои фантазии чем-то, напоминающим взаимодействие с женщиной. Чем-то знакомым… оральным сексом, может быть? Но вместо этого я вижу тебя раскинувшимся передо мной, обнаженным и уязвимым, готовым принять все, что я решу тебе дать. Я тихо вздыхаю, беспомощно осознавая, как начинаю выгибаться всем телом навстречу тебе. — О боже, да, так и было. Я действительно думал об этом. — Ты этого хотел все это время? — спрашиваешь ты очень тихим и напряженным голосом. — Чтобы мои пальцы исследовали тебя в таком интимном месте? Тебе достаточно было только попросить меня — ты же знаешь, что я бы дал тебе все, что ты хочешь. Хотя, возможно, это несущественно? В конце концов, ты хотел большего, не так ли? Гораздо, гораздо большего. На этот раз в ответ я лишь покачиваю бедрами, слегка задыхаясь от того, каким горячим и тяжелым кажется мой член, когда я отчаянно сжимаю его правой рукой. По тому, как ты переводишь дыхание, я знаю, что ты тоже это заметил. — Ты даже не был уверен, понравится ли тебе это, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — И все же ты этого хотел — и ты хотел, чтобы я был тем, кто обеспечит тебе это. Ты проявил здравый смысл, любимый. Мысль о том, что ты экспериментируешь с кем-то другим, невыносима. Я бы ни за что не потерпел вида тебя в руках, менее обожающих или компетентных, чем мои собственные, — ты медленно проводишь свободной рукой вверх по моей груди, затем по шее и челюсти, поглаживая нижнюю губу до тех пор, пока я не открываю рот, всасывая твои пальцы. — Уилл, я бы убил любого, кто попытался бы прикоснуться к тебе… ты же знаешь это, верно? К этому моменту мое дыхание вырывается серией отчаянных вздохов. Я ненавижу тот факт, что меня заводит такое яростное собственничество, но отрицать это невозможно, потому что я знаю, что это правда. Именно поэтому ты и говоришь все это: ты хочешь услышать, как я это признаю. Как по команде, ты прижимаешься ртом к моей челюсти — легкое прикосновение губ; едва заметный намек на зубы — а затем снова скользишь рукой вниз, впиваясь большим пальцем в ложбинку моей тазовой кости. — Ты никогда прежде не чувствовал ничего подобного, правда? — спрашиваешь ты. — Ни с кем другим — ни с кем, кроме меня. Я снова беспомощно вздыхаю и качаю головой — такое ощущение, будто теперь давление твоих зубов расходится по всей моей коже, хотя на самом деле меня не кусают. — Это не… я… о боже. — Никто, кроме меня, — тихо повторяешь ты. — Скажи это. Я снова вздыхаю, затем обнимаю тебя за шею, смутно осознавая обволакивающее чувство безопасности, которое означает, что как бы сильно я ни отталкивал тебя, мне не позволят упасть. — Никто, кроме тебя. О боже. Боже… как же хорошо. Ты издаешь довольный звук, а затем на мгновение зарываешься лицом в мои волосы, словно в попытке вдохнуть меня. — Боюсь, тебе было бы больно, любимый. Я бы изо всех сил старался позаботиться о тебе, но тогда ты был так неопытен. Ты бы не знал, как расслабиться настолько, чтобы принять все, что я хотел тебе дать. Хотя, возможно, ты намеревался представить себе боль? Краткое наказание за твой проступок, прежде чем удовольствие возьмет верх. Ты бы наслаждался этим гораздо больше, чувствуя, что заслужил. Я согласно стону, затем поворачиваю лицо, прижимаясь к твоей шее, чтобы ты чувствовал тепло моего дыхания на своей коже. К этому моменту я уже не могу выдавить из себя ничего, кроме серии задыхающихся вздохов, мой член становится все более скользким и тяжелым, и я несколько неистово двигаю рукой. Увидев это, ты резко вдыхаешь, затем крепче сжимаешь меня, прежде чем снова наклониться, чтобы поцеловать. На этот раз все медленнее и нежнее, и я тихо, прерывисто вздыхаю, подаваясь к тебе. — Раздвинь для меня ноги, — говоришь ты. Твой голос хриплый от желания, и от этого звука я мое дыхание учащается. — Шире, mylimasis — раскрой их по-настоящему. Однако, по правде, я едва вижу тебя, когда держу вот так. Я должен купить нам зеркало, верно? Я поставлю его у изножья кровати. Я хочу видеть тебя яснее — и хочу, чтобы ты мог видеть себя. Ты такой щемяще прекрасный. Изысканный. Такой утонченный, но в то же время страстный. Такой развратный. Практически… съедобный. Я открываю рот, чтобы возразить («съедобный»… ради бога), а ты слегка ухмыляешься, затем прижимаешь пальцы к моим губам, останавливая меня, и снова сжимаешь мое горло. Я задыхаюсь от ощущения внезапного давления, и ты наклоняешь голову, чтобы горячим влажным прикосновением провести по нему языком. — Смотри, какая у тебя тонкая шея, — одобрительно говоришь ты. — Все эти маленькие изгибы косточек. Они так идеально лежат в моей руке, словно созданы для того, чтобы я их держал. Должен признать, любимый, мысль о том, чтобы видеть ее в ошейнике, кажется мне почти невыносимо привлекательной. Я мог бы надевать его на тебя по особым случаям, правда? Черная кожа, думаю: нечто непристойное и прекрасное, чтобы выделяться на фоне этой бледной кожи. Я тут же распахиваю глаза. — Нет, — резко говорю я. — Не смей. Ты издаешь позабавленный звук, а затем опускаешь голову еще ниже, чтобы ритмично потереться своей щекой о мою. — Все в порядке, дикое создание. Успокойся. Я знаю, что ты бы ни за что этого не позволил. — Не позволил бы. Ни при каких условиях. — Знаю, — отвечаешь ты почти мечтательно. — Просто позволь мне сохранить этот образ для себя, чтобы смаковать его втайне. Уилл, это такой поразительный образ. В напряженности момента ты бы выглядел возвышенно: так сильно возбужден, но так сладостно унижен, изо всех сил стараешься не наслаждаться этим, но бессилен сдержаться. Думаю, для твоей подготовки я бы использовал масло. Я бы очень медленно нанес его кончиками пальцев, а затем заставил бы тебя раздвинуть ноги, чтобы я мог наблюдать, как оно блестит в свете свечей. Только представь, каким прекрасным и уязвимым ты будешь выглядеть в своем ошейнике: дрожащим от предвкушения того момента, когда ты почувствуешь, как я скользну внутрь тебя и покажу, кому ты на самом деле принадлежишь. Твоя голова была бы опущена под тяжестью кожи, шея выставлена напоказ, как у юного мученика, твоя кожа была бы покрыта блестящей испариной, от чего создавалось бы впечатление, будто она светится, — ты снова замолкаешь, затем проводишь пальцем по краю моей скулы. — Я заворожен твоей кожей. Я уже говорил тебе об этом? Она бледная, но не мертвенная, такая кремовая, сияющая, теплая и гладкая на ощупь. Похоже на оттенок бежевого. Или даже на кость… Несмотря на то, что ты полностью одет, ты настолько твердый, что я чувствую горячее толстое очертание твоего члена, прижимающегося к моему позвоночнику, и это ощущение меня настолько возбуждает, что я почти готов закричать. К счастью, ты, по-видимому, чувствуешь мою потребность, потому что тут же опускаешь голову, а затем глубоко проникаешь языком в мой рот — в тот же самый момент, когда кончики твоих пальцев изгибаются и потирают мою простату. Я почти дико стону, затем болезненно выгибаю шею, овладевая твоим ртом, одной рукой цепляясь за твое плечо и почти жестоко сжимая другой кулак на своем члене. Твои пальцы такие скользкие, что вторгаются в меня без малейших усилий: твоя рука почти полностью выходит, задерживается на несколько секунд, а затем резко входит обратно, и мой член дергается в моей руке от горячего прилива предэякулята. Ох, блядь, ты теперь так глубоко во мне. Ты сможешь почувствовать, насколько тугим я становлюсь — ощутить, как я беспомощно сжимаюсь вокруг твоих пальцев, словно в попытке ухватить тебя. Ты знаешь, что я вот-вот кончу. — Нет, не сдерживайся, — говоришь ты, заметив, как я начинаю кусать губу, чтобы заглушить издаваемые мной звуки. — Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль. Я обожаю это. Ты даже не представляешь насколько. Просто прими это, mylimasis. Ты же хочешь этого, правда? Впусти глубже. Вот так — так идеально. А теперь выгни спину. Представь, что ты снова лежишь на моем столе, демонстрируя мне это прекрасное тело. Ты боишься, да? Ты переживаешь, что меня может быть слишком много для тебя. И все же ты так возбужден. Ты знаешь, что вот-вот почувствуешь меня внутри себя в первый раз. Ты обвиваешь рукой мою грудь: покачивая меня в том же ритме, что и твои движения, и легко принимая мой вес, чтобы прижать меня к себе в тот самый момент, когда ты изгибаешь палец. Я издаю пронзительный крик, подставляя горло, чтобы ты мог провести по нему зубами, а затем лихорадочно подаюсь бедрами, скользя по твоим длинным пальцам, и в мой кулак изливается очередная струя предэякулята. — Да, только представь, — ласково говоришь ты. — Представь это так же, как ты делал это тогда. Тебя вот-вот растянут, а затем наполнят, и ты будешь наслаждаться каждым постыдным мгновением этого. Ты чувствуешь, как дрожишь, да? Ты истекаешь так сильно, что оставил влажное пятно на моем ковре — ты знаешь, что я тоже это вижу, и это унизительно. Ты бы хотел остановиться, но не можешь — твое тело выдает тебя. И вот я стою позади, держу тебя за бедра: смакую последние мгновения, прежде чем глубоко погрузиться в это напряженное, дрожащее тело и полностью завладеть им. Это может произойти в любой момент, любовь моя. Ты готов? Я покажу тебе, что ты принадлежишь мне: что ты мой — что ты всегда был моим. Я дам тебе то, чего ты хочешь, обещаю. В любую секунду. Ты уже так близок к краю, не так ли? Все, что нужно, чтобы ты упал за грань — это легкий толчок. Всего… один… маленький… толчок… Говоря это, ты изгибаешь палец вверх, умело исследуя и лаская, а затем одновременно сильно надавливаешь большим пальцем. Я в ответ издаю хриплый стон, а затем выдыхаю твое имя: напрягаясь, дрожа, а затем становясь совершенно неподвижным, чувствуя, как мои бедра совершают последний неистовый толчок. — Идеально, — благоговейно говоришь ты, оставляя восторженные поцелуи на каждом участке моего лица, до которого можешь дотянуться. — Мой прекрасный мальчик. Да. Вот так. — О боже, — выдыхаю я. — Я не могу… я сейчас… О, Ганнибал, блядь. О… я кончаю, о боже, я кончаю, я кончаю… Я… Ощущение настолько ошеломляющее, что я обрушиваюсь на твою грудь, а ты ждешь, пока все закончится, прежде чем сделать последний, медленный толчок пальцем. Мой член тут же снова дергается, и я издаю тихий стон, а ты целуешь меня в лоб, затем достаешь салфетки, чтобы вытереть мой живот. Это кажется немного инфантилизирующим действием, и в обычной ситуации меня бы это раздражало, но в этот раз я настолько бескостный и одурманенный, что просто позволяю тебе это делать. Твои ноги все еще переплетены с моими, и это неудобно, но даже решить эту проблему кажется слишком сложным, поэтому я просто вяло толкаю их. В любом случае, меня это не особо волнует. Если честно, меня немного завораживают твои ноги — в чем я ни за что не признаюсь даже под страхом смерти, хотя это не обязательно неправильно, учитывая, что ты такой высокий и длинноногий, что кажется, будто большая часть твоего тела состоит из конечностей. Они невероятно сильные и мускулистые, но при этом сохраняют гибкость и скульптурность, словно у танцовщика или атлета. Если подумать, твои запястья и руки точно такие же: словно от природы ты стройнее и изящнее, чем предполагает мощная внешняя оболочка. Ты заканчиваешь очищать меня и игриво целуешь меня в живот. — Нетрадиционный метод, — самодовольно говоришь ты, — но все же терапевтический. Теперь ты выглядишь немного расслабленнее, mylimasis. Тебе полезно на время заглушить шум в голове и дать волю инстинктам. Я в ответ бормочу что-то бессвязное, а затем, как обычно, мимолетно впадаю в панику от мысли, что соседи могли все это услышать, хотя уже слишком поздно предпринимать что-либо (иногда мне даже немного жаль наших соседей… им, вероятно, было бы спокойнее жить над лабораторией по производству метамфетамина). Ты тоже откидываешься на кровать и снова ненадолго замолкаешь, нежно откидывая мои влажные волосы со лба. — Но, если говорить со всей серьезностью, — наконец добавляешь ты, — я бы хотел, чтобы ты был более откровенен со мной в том, что тебя беспокоит, — ты определенно говоришь это серьезно — необычно серьезно, — и я приоткрываю глаза, чтобы посмотреть на тебя. Ты несколько секунд смотришь на меня, а затем едва заметно пожимаешь плечами. — Уилл, ты так яростно независим. Из-за этого тебе не хочется просить о помощи, когда она нужна, но постарайся запомнить, что я тебе говорил. Настоящая сила — это смелость обратиться за помощью, смелость рискнуть быть уязвимым перед другими. Твоя уязвимость — источник твоей величайшей силы. Я тут же снова закрываю глаза и тихо, беспокойно вздыхаю. — Да, помню, — устало говорю я. — Только в теории это гораздо проще, чем на практике. — Еще одна практика, к которой нужно привыкнуть, — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — Возможно, мне стоит подать пример? Мне придется усерднее работать, чтобы показать тебе некоторые из моих самых уязвимых сторон. — А у тебя такие вообще есть? — спрашиваю я и тут же жалею об этом, потому что, конечно же, я знаю, что есть. Проблема в том, что они, как правило, настолько разрушительны, что легче притворяться, будто их нет. Но они действительно есть, и нет сомнений, что ты их разделяешь — даже твое явное беспокойство из-за моего отсутствия сегодня было их признаком. На самом деле, это иллюстрирует твою мысль о том, что уязвимость не является признаком слабости, потому что, показывая мне, как сильно я тебе нужен, ты просто имеешь смелость быть открытым. Ты говоришь мне, что у меня есть сила причинить тебе боль, но все же веришь, что я этого не сделаю — хотя и знаешь, что я мог бы. В молчаливом согласии я обхватываю твое лицо, нежно поглаживая большим пальцем щеку, чтобы показать, что понимаю. — Я хочу, чтобы ты был счастлив и спокоен, — вот все, что ты говоришь. — И свободен от страха. — Да, я знаю… я знаю, что хочешь. — Так что, пожалуйста, перестань беспокоиться о Джеке — или о ком-либо еще — и воздай себе должное за то, как безупречно ты управляешь окружающими. Я бы даже сказал, что ты управлял мной… или, по крайней мере, был к этому ближе, чем кто-либо другой. Последнюю часть ты говоришь настолько неохотно, что я не могу сдержать смеха, и, поймав мой взгляд, ты тоже улыбаешься. — Да, это настоящее достижение, — говоришь ты. — Хотя ты редкий вид, поэтому имеешь основания иметь редкие отличительные черты. Уилл, Макиавелли гордился бы тобой — ты играешь в достойную восхищения игру. Ты ни разу не предпринимал попыток добиться силой того, что мог достичь обманом. — Это просто вежливый способ сказать, что я хорош в манипулировании людьми. — Не совсем. Только то, что ты был чрезвычайно успешен в убеждении мира в присущей тебе праведности. Ты создал маску безупречных пропорций. Словно Ричард III на современной сцене, — ты неопределенно мрачно улыбаешься, и цитата, произнесенная твоим дымчатым голосом, звучит еще более зловеще, чем обычно: — «И так злодейство нагое я прикрываю лохмотьями священных ветхих текстов. И, сердцем дьявол, выгляжу святым». — Вообще-то, — сухо говорю я, — это больше похоже на тебя. — За одним важным исключением, — отвечаешь ты, снова начиная гладить меня по волосам. — В моем случае маскировка была скорее добровольной, чем вынужденной. Однако твои другие завоевания… для них это не было вопросом выбора. Великие Красные Драконы и Мэттью Брауны мира. Знаешь, мне почти жаль таких созданий. Неудивительно, что они преследовали тебя: единственного, кто способен их разоблачить. Доведя до совершенства свою маскировку, вполне естественно искать того, кого она не обманет. Но сейчас тебе также стоит вспомнить совет Бодлера, Уилл — ведь самый изощренный трюк дьявола заключался в том, чтобы убедить мир в своем несуществовании. Я нетерпеливо стону и закрываю лицо рукой. — Ладно, я понял, — говорю я. — Просто оставь это, можешь? Я не в настроении. Ты снова улыбаешься, притягиваешь меня ближе и опускаешь голову так, что наши лбы соприкасаются. — Прости меня, — нежно говоришь ты. — Я тебя раздражаю, правда? Иногда я так погружаюсь в собственные размышления, что забываю, насколько озабоченным ты себя чувствуешь. Тебе хочется отдохнуть и занять свой замечательный разум менее тревожными темами. И все же, знаешь, нет причин бояться дьявола… — твой тон почти ласкает, твои губы медленно скользят по моей челюсти. — Бог наслаждается стыдом и самобичеванием, но дьявол всегда будет восхвалять тьму и хитросплетения нашей истинной сущности. Разрушение, разврат, стремление к власти: искушения, которые он преподносит роду человеческому, не противоречат нашим порывам, а лишь дополняют и поощряют их. В конце концов, что заботит дьявола, кроме нашей способности проявить верность своей истинной природе? Верность своему подлинному «я»? — Уф, ты невозможный, — говорю я отчасти раздраженно, отчасти весело. — Тебе это известно? Ты никогда не знаешь, как остановиться, когда ситуация складывается в твою пользу, — с некоторым усилием мне удается приподняться, затем взобраться на тебя и оседлать твое колено — и ты снова улыбаешься и обхватываешь меня за талию, чтобы помочь. — Хотя одно могу сказать, доктор Лектер, — добавляю я, — а именно, что вы умеете представлять дело интересным. Рассказать, как все это звучало для меня? — И как же все это звучало для тебя, Уилл? Ослепи меня великолепием своей проницательности. — Это звучало, — отвечаю я, тщательно растягивая каждое слово. — Совсем. Как. Терапия. — Совсем как терапия, — повторяешь ты, не разрывая зрительного контакта. — В самом деле. Какой же ты губительно умный мальчик. — Так что прими мой совет и остановись, пока ситуация еще складывается в твою пользу. Потому что взывание к моему «истинному я» не убедит меня, что остаться здесь и встретиться с Джеком — хорошая идея. — Я бы не стал предпринимать попытки убедить тебя, — ты снова слабо улыбаешься, берешь меня за руку и легко целуешь тыльную сторону. — К тому же, в этом не будет необходимости — ты все решишь сам. Часть меня жаждет огрызнуться, что это не так, вот только я не хочу еще одного спора сразу после предыдущего. Конечно, в какой-то момент нам придется поговорить об этом: должным образом, а не чем бы, черт возьми, ни были те разговоры, со всеми этими излишними перевоплощениями и метафорами. Но этот момент еще не настал, и пока у меня не появится четкое понимание, как с этим справиться, нет смысла форсировать события. Не то чтобы тем временем я намеревался признаваться тебе в этой неопределенности. В конце концов, годы опыта показали, насколько может быть полезно подыгрывать любой игре, которую ты сам создал, позволяя тебе думать, что ты добился большего преимущества, чем есть на самом деле. Чтобы доказать это самому себе, я поднимаю руку и хватаю тебя за горло, достаточно сильно, чтобы надавить, и достаточно дразняще, чтобы дать тебе понять, что я не совсем серьезен. — Да, полагаю, твоя терапия совершенно уникальна, не так ли? — говорю я. — Очень индивидуальна. Потому что «постоянное отвержение и отрицание своего истинного "я" — один из величайших актов самонасилия, какой только возможно совершить». — Это я тебе говорил? Полагаю, это возможно. Звучит похоже на то, что мог бы сказать я. — Ты же знаешь, что говорил. — В таком случае, тебе стоит меня послушать, не так ли? — Нет, — иронично отвечаю я. — Вообще-то нет. Ты снова улыбаешься, запрокидывая голову назад, предоставляя лучший доступ к своему горлу. — Несомненно, тебе стоит. И именно поэтому ты изменишь свое мнение насчет пребывания здесь, потому что знаешь, что жизнь во лжи делает тебя таким же. Например, прими во внимание мою предыдущую аналогию. Бог — тот, кто говорит нам, что думать, как действовать и кому верить, но дьявол принуждает нас чувствовать. А после он проповедует, что все наши человеческие чувства приемлемы, — ты снова замолкаешь, а затем намеренно ловишь мой взгляд, и твои губы изгибаются в очередной непостижимой улыбке. — В стыде или вине есть что-то ужасно снисходительное и эгоистичное. В том, как мы упрекаем и обвиняем себя прежде, чем кто-либо другой получит возможность сделать это, а затем ищем в этом чувство добродетели. Как говорится, не священник отпускает грехи грешнику, а сама исповедь. — Так вот почему дьявола называют «Великим Соблазнителем»? — я закатываю глаза, а затем наклоняюсь еще ближе, медленно покачивая бедрами навстречу твоим, касаясь губами твоей челюсти. — Все хотят танцевать с дьяволом. — Определенно, — легкомысленно отвечаешь ты. — В таком случае, по-видимому, Ницше был прав, и бог мертв. Да здравствует сатана. Ты кажешься немного слишком довольным собой: я хмурюсь, хотя знаю, что этого недостаточно, чтобы тебя остановить. — Хочешь знать почему? — бормочешь ты, хватая меня за бедра, поощряя меня потираться о тебя сильнее. — Потому что разрушение приятно. А почему бы и нет? Богу это нравится. Сильно сомневаюсь, что он выразит нам свое недовольство, ведь убийство ему также доставляет удовольствие — он делает это постоянно. Это избитая тема, с которой я никогда не чувствовал себя комфортно. Я даже помню, как ты говорил об этом в нашей прошлой жизни: как блестели тогда твои глаза, и на твоем лице мелькала знакомая сфинксоподобная улыбка. «Только на прошлой неделе в Техасе он обрушил крышу церкви на головы тридцати четырех своих прихожан — как раз когда они пресмыкались перед ним…» Конечно, это также постоянный риск играть с тобой в подобные словесные игры, потому что ты никогда не ограничивал себя в том, чтобы нарушать правила каким-нибудь особенно коварным приемом. — Первородный грех, — говорю я, и в моем голосе слышится отчетливая резкость. — Думаю, тебе стоит прекратить это, Ганнибал. В своей метафоре ты заходишь слишком далеко. — Разве? — задумчиво спрашиваешь ты. — Возможно, да — возможно, нет. Или, возможно, дело просто в том, что нам всем нужно научиться жить полной жизнью. В конце концов, осознание того, что наша жизнь может в любой момент оборваться, позволяет нам ценить красоту и ужас всего, что может предложить мир, — ты бросаешь на меня долгий, медленный взгляд из-под ресниц, и я внезапно испытываю желание рассмеяться. Мне приходит в голову, что, возможно, на самом деле это твой способ флиртовать. — Не сомневаюсь, Джек со мной согласился бы, — добавляешь ты, — потому что он, как и мы, знает, что это высший дар хищника своей жертве. Хищник олицетворяет смертность, поэтому вынуждает свою жертву жить как можно полнее и плодотворнее, понимая, что в любой момент она может лишиться жизни. Carpe diem, Уилл. Хищник побуждает нас праздновать и освящать каждую отпущенную нам минуту, и в большинстве случаев мы этого даже не осознаем. Тайный дьявол в маске, который ходит среди нас и манипулирует нашими представлениями о мире… в маске, как у Il Macellaio, — на этот раз ты выдерживаешь более долгую паузу, а затем слегка царапаешь зубами мое горло. — Или даже у Чесапикского Потрошителя. Не то чтобы ты высказывал нечто такое, чего я уже не слышал, но почему-то столь безжалостно-небрежное упоминание твоего прошлого все равно заставляет меня отшатнуться, хотя я не могу толком объяснить почему. — Ладно, достаточно, — резко говорю я. — Просто прекрати. Ты всегда… — и тут же ловлю себя на том, что тоже замолкаю, потому что, честно говоря, так сложно точно определить, что именно ты делаешь. — Ты всегда заходишь слишком далеко, — заключаю я, но даже произнося это, я осознаю, насколько несоответствующе это звучит. — Да, безусловно, — к этому моменту твоя улыбка наконец стала такой, словно ты наслаждаешься какой-то личной шуткой. — И все же ты тоже, любимый — и, несомненно, сделаешь это снова в будущем. Ты толкаешь и толкаешь, Уилл… однажды толкнешь прямо через край. Я крепче сжимаю твои плечи, на этот раз ровно настолько, чтобы было больно. — Я. Сказал. Достаточно. — И я тебя услышал, — без малейшей заминки отвечаешь ты. — Я просто последовал твоему совету немного не так, как ты планировал, — мои брови предупреждающе хмурятся, и ты наконец уступаешь и поднимаешь руку, чтобы разгладить их обратно. — Очень хорошо, — добавляешь ты мягче. — Достаточно. Твой дядюшка Джек пока не здесь, и, если верить новостям, не будет еще как минимум неделю. Лучше скажи, о чем ты хочешь поговорить. Я молча сползаю с тебя и снова перекатываюсь на кровать, чтобы лечь на спину — ты улыбаешься мне сверху вниз, а затем наклоняешься и поправляешь простыню на моих плечах, так что я оказываюсь уютно укрыт. — Как насчет о тебе? — наконец спрашиваю я. — И о том, какой ты совершенно невыносимый. — Если желаешь, — ты издаешь позабавленный звук, а затем снова наклоняешься ко мне, проводя пальцем по моей переносице. — Полагаю, это будет достаточно содержательная тема для долгого и интересного разговора. Но, прежде чем мы начнем, прошу тебя вспомнить мое предыдущее признание. — Ах да — то самое, в котором ты сравнил меня с собакой? — То самое, — нежно отвечаешь ты. — А именно, что, хотя я не всегда справляюсь с обязанностями по заботе, мои намерения по отношению к тебе абсолютно благие. Я всегда хотел лишь лучшего для тебя. Конечно, более правдивая версия этого утверждения была бы: «Я всегда хотел лишь того, что, по моему мнению, лучше для тебя», но я знаю, что это не то различие, которое ты готов признать. Ты убежден, что твои мысли и мои чувства по сути своей одинаковы — или, по крайней мере, должны быть одинаковыми после небольшой манипуляции, искусно нанесенными, как лак, а затем оставленными застывать и затвердевать, пока я не приму твою точку зрения, даже не осознавая этого. Полагаю, так было всегда. Даже в те дни, когда я все еще пытался поступать правильно, я никогда не был так эффективен и успешен, как когда ты был в моем разуме, дергая за ниточки и направляя мой окончательный замысел. Мы идентично разные, не так ли? Ты и я. В наступившей тишине я провожу рукой по лицу и решительно смотрю в потолок, изо всех сил стараясь не пересекаться с тобой взглядом. Это та же дилемма, что была у нас всегда, и такие моменты — мрачное напоминание о том, что, когда ты сказал, что готов принять мои ограничения, ты на самом деле не был честен. Не то чтобы меня это удивляло. В конце концов, не то чтобы ты когда-либо говорил правду, и неизбежно, что, раз уж ты переманил меня на свою сторону, ты не будешь доволен, пока не попытаешься утянуть меня еще дальше. Я как растение, которое ты хочешь постоянно опрыскивать каплями крови, чтобы оно росло. Может быть, нам просто суждено застрять в этом самом тупике? Я с одной стороны, ты с другой — неподвижная сила и неудержимый объект, у каждого из нас свои представления о том, каким должно быть наше будущее, и ни один из нас не совсем готов идти на компромисс. В глубине души я знаю, что это одна из причин, по которой мысль о браке так меня настораживает, но, несмотря на это, я всегда возвращаюсь к одной и той же позиции. Эта позиция сама по себе противоречива, но она также достаточно ясна, чтобы успокоить меня всякий раз, когда я чувствую разногласие с собой: а именно тот простой факт, что мы можем быть невероятно неправильными вместе, но в то же время мы так глубоко и в высшей степени правильны. Наконец, мои глаза встречаются с твоими, и ты грустно улыбаешься. — Уилл, не стоит выглядеть так обеспокоенно, — говоришь ты, и это тот нежный, задумчивый голос, который я крайне редко слышу. — Я знаю, что в тебе много конфликтов — и я знаю, что ты не готов довериться мне в них — но они все же не повод для скорби. Ты чувствуешь их тяжесть каждый раз, когда отбрасываешь мораль и подчиняешься инстинктам, но твои конфликты всегда обладали способностью вырывать из мира уродство и оставлять на его месте нечто прекрасное. Разве я не говорил тебе всегда, что ты алхимик? Определенно, я нахожу эту синхронность невероятно увлекательной. Потому что, независимо от того, что ты сделаешь в будущем, твои действия до сих пор превращали то, что недостойно и бесполезно в нечто художественное. Они запускали цепочку событий, которая порождает красоту и целеустремленность. — Почему ты так считаешь? — тихо спрашиваю я. Ты снова улыбаешься, затем наклоняешься, чтобы в очередной раз поцеловать меня в лоб. Твоя рука снова на моем лице: ладонь нежно обхватывает подбородок, так что ты можешь погладить кончиками пальцев мою скулу. — Потому что, — отвечаешь ты, — они привели тебя сюда, ко мне.