Седьмое чувство / The Seventh Sense

На следующее утро я просыпаюсь позже обычного с затекшей шеей и раскинутыми в разные стороны конечностями, словно лучи звезды. Я медленно перемещаю их в менее нелепую позу, затем несколько секунд озадачено пытаюсь понять, почему матрас стал таким странным и костлявым, прежде чем осознаю, что в какой-то момент ночи умудрился переместиться через кровать и распластаться на твоей спине. Удерживать мой вес, должно быть, неудобно, но ты все же не просишь меня передвинуться, поэтому я решаю, что могу воспринять это как приглашение устроиться и оставаться там, где я есть. Честно говоря, это на удивление уютно: твоя кожа теплая на ощупь и (если только я избегаю гребней твоих плеч) приятно гладкая. Ты кажешься совершенно неподвижным подо мной, но по частоте твоего дыхания я понимаю, что ты не спишь, поэтому подтягиваюсь вверх и бодаю тебя лбом. — Попался, — говорю я. Ты издаешь позабавленный звук, затем замираешь на несколько секунд, прежде чем наморщить нос — отчего мне тут же хочется рассмеяться, потому что я знаю, что это означает, что ты устал и стараешься этого не показывать. — Похоже на то, — отвечаешь ты. — Признаться, это не особо приятно, когда ты «попался». — Нет, — самодовольно отвечаю я. — Держу пари, что нет. — Определенно, — ты внимательно смотришь на меня. — Хотя, полагаю, если кто-то и сможет это сделать, то, скорее всего, это ты. Говоря, ты снова морщишь нос, затем замечаешь, что я хихикаю, и тихо вздыхаешь, будучи снова подловленным. Создается впечатление, что ты не можешь вынести быть чем-то меньшим, чем непогрешимым: даже твоя собственная сонливость тебя оскорбляет. Другое твое главное разоблачение — это то, что ты просыпаешься и сразу выпаливаешь какое-то случайное слово на иностранном языке, и как бы часто это ни случалось, это всегда забавно (как и неизбежное последующее раздражение, словно ты злишься на свой рот за то, что он не поспевает за твоим мозгом). Полагаю, самым добрым поступком было бы слезть с тебя и дать тебе проснуться как следует, но раз уж я здесь, я решил, что не хочу спускаться, поэтому просто несколько раз потягиваюсь и начинаю изучать небольшую сеточку шрамов на твоей лопатке. Признаться, сами по себе они не особо интересны, но меня охватил один из моих внезапных приступов собственничества, и это значит, что я не смогу перестать одержимо думать о тебе, пока это не пройдет. Не думаю, что я когда-либо действительно уставал смотреть на тебя, и к настоящему моменту ты уже на горьком опыте усвоил, что лучше молча страдать, пока я окончательно не потеряю интерес и не прекращу. На самом деле, это довольно забавно: видеть, как тебе приходится просто лежать и мириться с этим. — Один из твоих осмотров? — спрашиваешь ты привычным многострадальным тоном. — Да. Не двигайся, — я толкаю твою лопатку, чтобы показать, что настроен решительно, а затем кладу ладонь тебе на шею, желая предотвратить любые движения, и продолжаю осматривать твой акромион. На самом деле, это хороший костный образец: очень твердый и округлый, с притаившимся под кожей гладким пучком мышц. Ты подо мной снова ерзаешь, явно раздраженный этим ощущением. — Лежи неподвижно, — властно говорю я. — Ты что, щекотки боишься? — Нет. Я просто не могу не замечать, когда меня тычут в спину. — Я проявляю к тебе интерес. Ты должен быть польщен. — Я необычайно польщен, — отвечаешь ты невозмутимым голосом. Я не могу не рассмеяться над тем, как мученически ты это говоришь, — а затем тут же жалею об этом, когда ты, пользуясь моей невнимательностью, перекидываешь меня со своей спины на матрас. Типичное действие мудака, и я смотрю в потолок, втайне чувствуя раздражение и одновременно облегчение, что ты в ответ не залез на меня сам. Это, несомненно, хорошо (возможно, даже спасает жизнь), учитывая, что ты весишь целую тонну. Не то чтобы я знал, как кто-то такой подтянутый и стройный может весить тонну, но ты определенно как-то это делаешь. Подозреваю, что это сочетание мышечной массы и зловредности. Одержав верх, ты слегка ухмыляешься, а затем наклоняешься и проводишь кончиком пальца по краю моей скулы. — Кажется, у тебя их стало больше, — говоришь ты. Это намек на легкую россыпь веснушек, появившихся от частого пребывания на солнце, и при упоминании о них я закатываю глаза. Эти проклятые штуки стали источником фиксации, которая граничила бы с комизмом, если бы не была настолько раздражающей — ты словно одержим этими маленькими уебками. На самом деле, скорее всего так и есть. Зачастую ты, кажется, знаешь мое тело лучше, чем я сам, а это значит, что даже самые банальные изменения становятся объектом твоего увлечения. — Они по-своему весьма очаровательные, — задумчиво добавляешь ты. — Можно даже сказать, хорошенькие. — Фу. Назовешь меня хорошеньким еще раз, и я тебя прикончу. — Ну, так и есть, — говоришь ты с преувеличенной искренностью. — Словно крапинки в серединке тигровой лилии. Зачем приканчивать меня за то, что я являюсь вестником плохих новостей? — ты ждешь несколько секунд, а затем несколько злорадно улыбаешься. — Ты, как никто другой, должен ценить идею не стрелять в гонца. Ты сейчас ведешь себя ужасно раздражающе, но я все равно начинаю смеяться — в основном потому, что использование слова «хорошенький» — это, очевидно, месть за то, что я катаюсь по тебе, разглядывая твои плечи. Не то чтобы у меня были какие-то реальные основания жаловаться, ведь я настолько же увлеченный, как и ты — просто в ином смысле. Менее признательно и более… криминалистически. Поэтому я никогда не буду лирически разглагольствовать о том, какой ты хорошенький (даже если бы ты был таковым — а ты, как и я, таковым не являешься), но я все равно достаточно раз прикасался к твоему лицу, чтобы прочитать его кончиками пальцев, как слепой читает шрифт Брайля. И я не буду заполнять альбомы рисунками тебя, но буду спрашивать о происхождении каждого шрама и отметины на твоем теле до тех пор, пока не завершу свою задачу — начертить ментальную карту, отражающую каждую твою деталь. Быть объектом такого пристального внимания часто кажется изнурительным, но даже спустя столько времени невозможно отрицать, что мы все еще совершенно увлечены друг другом. На самом деле, в моменты большей откровенности я даже задумываюсь, не является ли это просто формой нарциссизма, когда каждый из нас видит во втором настолько точное отражение себя, что этот интерес — просто бессознательная форма выражения самоуважения. Другими словами: это внушительная интеллектуальная групповая мастурбация. Я как раз взвешиваю возможные варианты избавления от веснушек — варьирующиеся от избегания солнца (неудобно) до консилера (унизительно), — как вдруг раздается щелчок входной двери, а затем тихий топот шагов по плитке. Учитывая, что сегодня вторник, это значит, что мы так долго пролежали в постели (используя ласку, чтобы мучить друг друга), что уже 10 утра, и пришла наша домработница, чтобы выполнить ту бытовую рутину, для которой мы слишком ленивы (я) и слишком претенциозны (ты), чтобы поднять свои задницы и сделать самим. Нанять ее предложил ты — я был не в восторге от этой идеи, но в конце концов принял ее, осознав, насколько мы оба безнадежны в домашнем хозяйстве. Для двух взрослых мужчин это, признаться, довольно трагично, но, без сомнения, это правда. Возможно, это также объясняет, почему мы оба необычайно хорошо справляемся с пребыванием в тюрьме — потому что охранники там просто все делают за тебя. Некоторое время я лежу неподвижно, рассеянно постукивая пальцем по твоей лопатке, прислушиваясь к скрипу открывающихся и закрывающихся шкафчиков, а затем раздается тихий стук в дверь спальни, и — дерьмо! — дверь сама открывается, и входит Джульетта. Я ныряю под одеяло так быстро, словно сработала сигнализация, но ты просто перекатываешься на том же месте, не предпринимая никаких попыток пошевелиться. Ты всегда необычайно расслаблен в подобных вопросах. Я приписываю это твоей отчужденной, царственной жилке, которая не обращает внимания на чужое мнение — словно аристократ, который ни на секунду не задумается о том, что слуга опорожняет его ночной горшок, — и иногда меня беспокоит, что на этом фоне моя собственная застенчивость делает меня мелочным и провинциальным. Но этого никогда не достаточно, чтобы заставить меня прекратить вести себя так — несмотря на осведомленность (тайную и виноватую), что будь ты женщиной, мне, возможно, было бы все равно, что кто-то увидит нас в постели. — Mi dispiace signore, — говорит Джульетта. Ее итальянский слишком беглый для меня, но я понимаю, что говорит она обо мне, по тому, как нежно и небрежно ты протягиваешь руку и проводишь пальцами по моим торчащим из-под одеяла волосам. — Non è affatto un problema, — отвечаешь ты. — Will sta bene. На нескольких ужасных мгновений я искренне опасаюсь, что ты сейчас начнешь с ней полноценную беседу, намеренно затягивая ее до тех пор, пока у меня не кончится кислород, и я не буду вынужден вынырнуть из темноты, моргая, как пещерный житель. К счастью, Джульетта более милосердна, чем ты, и, прошептав еще несколько слов по-итальянски, выскальзывает из комнаты и тихо закрывает за собой дверь. Это и к лучшему — у меня действительно почти кончился кислород. Ты приподнимаешь одеяло в знак того, что на горизонте чисто, и я снова вылезаю и падаю на подушку рядом с тобой. — Недоразумение, — говоришь ты, прежде чем я успеваю спросить. — Джульетта не поняла, что мы дома… — Ясно. — …поэтому, она извинялась. Она беспокоилась, что потревожила тебя, — ты делаешь паузу и слегка ухмыляешься. — Естественно, я позволил ей так думать и не сказал, что ты прячешься, а не спишь. Я жду, что ты добавишь что-нибудь еще, но ты этого не делаешь и вместо этого просто сидишь молча, выглядя чрезвычайно довольным собой. Бог знает, чего ты ждешь. Возможно, ты ждешь, что я тебя поблагодарю (в таком случае можешь просто продолжать ждать и мариноваться в собственном самодовольстве). Как обычно, я первый теряю терпение и в итоге бормочу что-то невнятное, прежде чем потянуться за джинсами (которые запутались в одной из твоих дизайнерских рубашек и в сравнении выглядят довольно жалко). Ты несколько секунд смотришь на меня, затем наклоняешься и берешь меня за бедра. Твоя хватка кажется крепкой, собственнической и почти — но не совсем — достаточно сильной, чтобы причинить боль. — Прекрати, — говорю я. — Отвали. Ты молча смотришь на меня, медленно моргая, как кошка, с едва заметной улыбкой на губах. — Не вставай, — наконец отвечаешь ты. Я сразу вижу, что ты тщательно подбираешь интонацию: нотка властности, смягченная достаточной легкостью, которая позволит тебе отрицать контролирующее поведение, если я попытаюсь уличить тебя в этом. — Я хочу, чтобы ты остался здесь со мной. — Нет, — мой голос звучит немного резче, чем планировалось, поэтому я поворачиваюсь и игриво взъерошиваю тебе волосы, чтобы сгладить его. — Ты не можешь просто так приказать мне лечь в постель. Ты что, считаешь меня своим мальчиком по вызову или что-то вроде того? — ты не отвечаешь: зная тебя, это почти наверняка означает, что ты думаешь: «Ну, да, крошечный ученик-убийца — очевидно, им ты и являешься». — В любом случае, мы не можем, — добавляю я. — Джульетта где-то там. Твоя легкая улыбка становится чуть шире. — Определенно. В гостиной. За двумя закрытыми дверями. — Нет, — повторяю я еще тверже, чем прежде. — Это совершенно исключено, — о боже, я говорю как Джек — уверен, он говорил мне так прежде. Или, может быть, нам обоим? Он, склонившийся над столом, и его гневная морщина между бровями пролегла после особенно неуместного предложения: «Нет, вы двое, это совершенно исключено». — Не глупи, — добавляю я вслух. — Что она подумает? — Что ты имеешь в виду под «что она подумает»? Она подумает то, что совершенно очевидно — иначе зачем бы ей так быстро уходить? Она догадалась, что я хочу, чтобы мы остались наедине, чтобы я мог заняться с тобой любовью. — Нет, — повторяю я. — Ни за что, — теперь в моем голосе слышится легкое возмущение: меньше похоже на Джека, больше — на чью-то престарелую мать. Чтобы показать, что я действительно имею это в виду, я возвращаюсь к охоте на свои джинсы, что, к сожалению, включает в себя недостойность процесса, когда я свешиваюсь с кровати, и моя задница качается на ветру, пока я шарю по полу в их поисках. По-видимому, они умудрились завязаться вокруг твоей рубашки самым неприступным образом — почти словно это специально сделал ты. Возможно, так и есть. На самом деле, учитывая недосягаемый угол, кажется, что вы с рубашкой в сговоре. — Ты в порядке? — спрашиваешь ты с легчайшим намеком на сарказм. — Очевидно, — отвечаю я. Я говорю это с максимально возможным самообладанием — которого, признаться, учитывая мое положение, не очень-то много. «Да ладно, — мысленно увещеваю я джинсы. — Угомонитесь, вы, полнейшие ублюдки!» После того, что ощущается как несколько часов извиваний, мне наконец удается их разъединить, затем с намеком торжествующий вид натянуть на себя твою сброшенную рубашку, потому что мне не хочется утруждаться поисками своей. Все это время я намеренно избегаю встречаться с тобой взглядом: отчасти потому, что начинаю чувствовать себя неловко, но в основном потому, что не хочу давать тебе шанс морочить мне голову и заставлять передумать. По правде говоря, я бы втайне хотел остаться, но еще с самого начала я пообещал себе, что буду защищать свою независимость, не уступая всем твоим просьбам. Иногда это касается серьезных вопросов, иногда — мелочей, но эта привычка ценна, и я твердо намерен не отступать от нее. Приняв окончательное решение, я оставляю тебя в постели (к этому моменту ты уже начал дуться, как огромный, маниакальный малыш — могу поставить на это любые деньги), а сам иду на кухню, чтобы поздороваться с Джульеттой и помочь ей закинуть остатки вчерашней посуды в посудомоечную машину. Тебя всегда раздражает, когда я ей помогаю, но мне, честно говоря, уже все равно, потому что я не могу вынести мысли о том, чтобы сидеть здесь, как какой-то изнеженный инфантильный взрослый, пока женщина, которая мне в матери годится, моет посуду, которую мне лень мыть самому. «За что, по-твоему, мы ей платим?» — спросил ты, когда впервые увидел меня за этим, но дело не только в деньгах. Ну, отчасти в деньгах. Но, на самом деле, я думаю, дело скорее в солидарности. В конце концов, в этой жизни есть люди, которые моют посуду, а есть люди, которые платят за то, чтобы им мыли посуду, и, без сомнения, я больше ассоциирую себя с первыми, чем со вторыми. Однажды я пытался объяснить тебе это, но у тебя на лице появилось такое выражение, будто я только что выхватил «Капитал» и назвал тебя «товарищ», так что больше я никогда не утруждался этим вновь. — Grazie mille, — говорит Джульетта. — Ты добрый мальчик, — она улыбается мне, ее глаза темные и веселые на морщинистом лице, словно изюминки в булочке. — Ты голоден? — Я в порядке, — я указываю на одну из тарелок: особенно экстравагантный образец китайского фарфора, которым в прошлой жизни мне было бы искренне стыдно обладать. — Я вчера плотно поужинал. — Ты уверен? — уточняет Джульетта. В ее голосе зазвучали уговаривающие нотки, которые, как я полагаю, она использовала бы в разговоре с ребенком. — Я принесла вам фетте бискоттате. Такие, как ты любишь. Конечно, почти невозможно найти способ отказаться, не выглядя при этом полным мудаком, поэтому в итоге я просто беру из одно пакета и довольно неохотно откусываю, пока Джульетта лучезарно улыбается на заднем плане. В процессе я мельком вижу себя в зеркале: я похож на большого грызуна. Честно говоря, я не понимаю, что заставляет людей хотеть меня покормить, но вы с ней друг друга стоите, и между двух огней у меня такое чувство, что в итоге я стану слишком огромным, чтобы пролезть в дверь. На несколько секунд я погружаюсь в интересную фантазию о том, как меня поднимают из кровати по воздуху, предварительно убрав потолок: я только дохожу до той части, когда Джек видит в интернете статью о том, как итальянца вытаскивают из дома на вертолете (и его выражение лица, когда он осознает, что это я), как Джульетта суетливо возвращается, и мне приходится снова брать печенье и делать вид, что мне нравится. Ей очень свойственны такие материнские жесты, и хотя иногда они смущают, я все равно наслаждаюсь ими больше, чем хотел бы признать. Иногда она даже похлопывает меня по щеке или взъерошивает волосы, хотя я заметил, что она никогда не делает этого, когда ты находишься неподалеку. Эта настороженность кажется немного чрезмерной, но совершенно ясно, что она поняла, что тебе не понравится, если она будет прикасаться ко мне без твоего разрешения. Думаю, даже твоя безумная собственническая ревность могла бы с этим справиться (возможно), потому что очевидно, что эта нежность даже отдаленно не романтична и просто проистекает из того, что я напоминаю ей ее собственного сына. Она даже как-то показала мне его фотографию. Определенно, внешнее сходство было, но больше всего меня зацепило выражение его лица. Такой ревностный и серьезный в форме карабинера, словно мой призрачный близнец — образ того, как я мог бы жить, если бы не встретил тебя. Словно по команде ты входишь на кухню, и я быстро откладываю печенье. Не то чтобы «входишь» — действительно подходящее слово. Входят обычные люди, а это больше похоже на то, как будто ты влетаешь на кухню с тем же пафосом, с каким актер вышел бы на сцену. Ты останавливаешься в дверях, словно ожидая аплодисментов, а Джульетта быстро поворачивается ко мне спиной и возвращается к тарелкам с вежливым "buongiorno". Это типично, ведь она всегда заметно более официальна, когда рядом ты. Ее голос меняется и приобретает почтительную интонацию, которой никогда не бывает со мной, и, в то время как я просто «Уилл», ты всегда «синьор» или "Dottore". Я почти уверен, что она тебя не боится, но, несмотря на твою постоянную вежливость, очевидно, что у нее четкое представление о границах дозволенного. Ты действуешь так на большинство людей, и иногда мне грустно, что тебя так часто считают отчужденным и недоступным — холодным, любопытным и обезличенным, как лунный пейзаж, — в то время как я знаю, что ты нечто гораздо большее. Чтобы не исключать меня, Джульетта начинает говорить с тобой по-английски — и, словно ты читаешь мои мысли (и хочешь показать, что ты совершенно не нуждаешься в сочувствии, большое спасибо, маленький человечек), ты нарочно отвечаешь на настолько беглом итальянском, что я совершенно не могу уследить за разговором. Ясно, что ты делаешь это намеренно, чтобы наказать меня за сказанное ранее, поэтому я беру газету и начинаю читать ее, громко и вызывающе переворачивая страницы, чтобы показать, что я тебя раскусил и мне все равно. Джульетта, совершенно не замечая напряжения, улыбается мне, а затем, не дожидаясь просьбы, берет мои очки со стойки и протягивает их мне. — Grazie, — говорю я. — Lo apprezzo. — Prego, — отвечает Джульетта. Она снова улыбается и поворачивается к тебе. — Это вы его учили? Ты не отвечаешь сразу, поэтому я говорю «да» за нас обоих. Прошло уже несколько месяцев, хотя, думаю, справедливым будет заметить, что тебе этот процесс нравится гораздо больше, чем мне. Мы все еще ковыляем по основам, поэтому меня пичкают всеми теми банальностями, которыми изобилуют словари: ручки, карандаши, окна, пекари и как спросить дорогу на пляж. «Omicidio, — иногда говорю я, чтобы немного оживить словарный запас. — Cannibalismo». Ты не считаешь меня особенно забавным, однако, конечно, это меня не останавливает. В любом случае, мне нравится видеть, как ты щуришься и вздыхаешь: выражаешь многострадальное раздражение от абсурдности так же, как и все остальные. Это делает тебя более человечным. Недавно я научился произносить "Ti amo", чтобы исправить это, и на несколько секунд выражение твоего лица озарилось. Было приятно это видеть. У тебя обычно такое меланхоличное лицо, даже когда ты счастлив: костлявые скулы и мрачная улыбка. — Ho bisogno di fare pratica con il me Italiano, — говорю я вслух. — Mio, — отвечает Джульетта. — Не me. В остальном — очень хорошо. Ты умный мальчик, — она снова поворачивается к тебе, словно спрашивая разрешения высказать свое мнение. — Разве он не умный? — Безусловно, так и есть, — говоришь ты. — Хотя акцент у него отвратительный, — говоря это, ты ловишь мой взгляд, и твое прежнее каменное выражение лица слегка смягчается. Джульетта тут же вскрикивает, возражая от моего имени, а я снова ловлю твой взгляд и чувствую, как изо всех сил пытаюсь сдержать смех. — Sì, — говорю я. — Abominevole. Ты одариваешь меня едва заметной улыбкой, и когда ты проходишь мимо моего стула, я хватаю твою руку и быстро ее пожимаю. Я уже чувствую себя виноватым за то, как избегал тебя ранее — хотя, признаться, это краткосрочная вина, потому что, как только Джульетта уходит, я тут же снова переключаюсь в режим избегания и начинаю усиленно изучать газету, в попытке уклониться от разговора, который, как я подозреваю, тебе не терпится завести. Из крайности в крайность: это на самом деле довольно иронично. Очень иронично — или, по крайней мере, было бы таковым, если бы в нашем случае ирония не умерла и не была похоронена много лет назад. Несколько секунд я хмурюсь, размышляя о том, как сложно справляться с ироническими ситуациями, когда сама ирония официально скончалась. Это словно труп иронии вытащили из могилы, хотя по какой-то причине кажется, будто этого все еще недостаточно. Нет, это как будто мы пинками прогнали ее тело по Кладбищу Сатиры, чтобы оно отскочило от каждого надгробия, а затем снова забросали труп иронии землей и… — Уилл? — зовешь ты. — Хм-м. — Я спросил тебя, собираешься ли ты сегодня куда-нибудь? — Ах да, — отвечаю я. — Извини, я… — «Я думал о том, как иронию забили насмерть». — Я не слушал. Следует еще одна неестественная пауза — я прочищаю горло и переворачиваю страницу газеты, изо всех сил стараясь изобразить увлеченность успехами местной футбольной команды. Размахивая трофеем, игроки широко ухмыляются, словно самодовольные ублюдки — их зубы невозможно белые и ровные на загорелых лицах. — Я знаю, что на самом деле ты это не читаешь, — наконец говоришь ты. — Твои глаза движутся слишком медленно. Господи. Я раздраженно пожимаю плечами, а затем из-под ресниц наблюдаю, как твой силуэт отделяется от стены и делает шаг вперед. — Ты не сможешь вечно меня избегать, — добавляешь ты. Я переворачиваю страницу, не поднимая глаз. — Каким образом я тебя избегаю? Я же здесь, не так ли? Ты делаешь еще один шаг вперед, очень медленный и нарочитый, и мне внезапно приходит в голову, что ты пытаешься меня запугать. Или, может быть, нет. Может быть, это просто тот случай, когда старые привычки умирают с таким трудом, что ты даже не осознаешь, что делаешь это. — Ты понимаешь, о чем я, — говоришь ты. С тех пор, как ушла Джульетта, я избегал зрительного контакта, а теперь ты подходишь и берешь меня за подбородок, нежно, но твердо поднимая мою голову до тех пор, пока у меня не остается другого выбора, кроме как смотреть на тебя. Это невероятно неловко, и я изо всех сил стараюсь придать лицу подходящее выражение, похожее на carpe diem, собираясь с духом для предстоящего разговора. «Умственная подготовка, укрепленная решимость…» на ум приходит фраза «препоясывая чресла». Даже несмотря на то, что это достаточно глупое высказывание — что оно вообще значит? С чего бы чресла хотели быть препоясанными… — Уилл? — повторяешь ты. Ты кажешься позабавленным — и немного нетерпеливым — и я начинаю несколько дико гадать, как бы ты отреагировал, если бы я объявил: «Не обращай на меня внимания, я просто препоясываю чресла — продолжай». Несомненно, это лицо carpe diem — вот, что подняло тревогу; оно, вероятно, не столько указывает на душевную стойкость, сколько на человека, страдающего от острого расстройства пищеварения (или, возможно, на слишком туго препоясанные чресла). «О, ради бога, — раздраженно думаю я, — возьми себя в руки, ты, тупое дерьмо» Затем я прочищаю горло, открываю рот, опять закрываю его, затем аккуратно складываю руки на столе, и ты выжидающе поднимаешь брови. Я довольно беспомощно вздыхаю и наблюдаю, как твои брови снова опускаются и начинают хмуриться над переносицей. Конечно, даже мой уровень избегания не может оправдать невежество относительно происходящего, но я все равно испытываю искушение попытаться притвориться, потому что я все еще не готов к чему-то, хоть отдаленно напоминающему полноценный разговор. О боже, я совершенно и полностью лишен чресл. Мне не нужно их препоясывать. — Да-а-а, — наконец говорю я. — Я понимаю, о чем ты, — ты удовлетворенно киваешь, явно довольный, услышав подтверждение. — Я просто не знаю, что еще тебе сказать, — добавляю я. — По крайней мере, в данный момент. Мне нужно больше времени подумать. Естественно, ты не отвечаешь. С чего бы? Многолетний опыт научил меня, что ты всегда предпочтешь видеть, как я скручиваюсь во все более мучительный узел, чем сделать что-то, чтобы самому снять напряжение. Умным решением было бы раскрыть твой блеф и начать разговор, пока мои нервы (или, определенно, чресла) окончательно не подвели меня, но на этот раз я, похоже, не могу, потому что искренне не знаю, что сказать. — Слушай, это не вопрос обязательств, — наконец выдавливаю я из себя. Боже, это же просто дерьмо — несомненно, я могу придумать что-то лучше? — Ты же знаешь, что я хочу быть с тобой, — добавляю я тверже. — Ты знаешь это, верно? Просто мысль о браке… — я колеблюсь несколько секунд, пытаясь придумать более достойное выражение, чем «меня пугает». — Она немного ошеломляет. Ты опускаешь голову, словно собираешься ответить, и зомби-ирония тут же снова умирает, потому что, несмотря на раздражение от твоего молчания, я осознаю, что мне действительно не хочется слушать твои исследующие психологические речи. К тому же, ты едва ли можешь добавить что-то полезное: твои взгляды на человеческую близость всегда были из тех, что позорят само понятие чуши. Я резко высвобождаюсь, встаю на ноги, а затем на несколько секунд замираю, прежде чем наклониться вперед и поцеловать тебя. Я целюсь в твои губы, но к этому моменту смущение делает меня неуклюжим, и в итоге я промахиваюсь, и вместо этого попадаю в твою скулу. — Ti amo, — говорю я. — Всегда. Но просто оставь это пока, ладно? Мне нужно еще время. Вместо ответа ты одним из своих пугающе быстрых движений хватаешь мое лицо, заставляя его снова повернуться, чтобы пристально посмотреть мне в глаза и попытаться заставить меня опустить взгляд. Ненавижу, когда ты так делаешь: как будто думаешь, что мы вернулись на несколько лет назад, и ты можешь нести любую чушь, а я просто приму это. Не то чтобы я мог тебя всецело винить. В конце концов, так упорно уклоняясь от ответа, я практически гарантировал, что это произойдет, потому что эмоциональные конфликты всегда были для тебя как кошачья мята. Честно говоря, я не знаю, почему я сам себе создаю проблемы. Словно я ходячий автогол. — Я серьезно, — резко говорю я. — Позже. В качестве реакции это совершенно неадекватно, но я все еще не готов к чему-то более существенному, и нет смысла пытаться притворяться, что готов. Поэтому в конце концов я просто высвобождаюсь из твоей хватки и ухожу по-настоящему — все время с тревогой и чувством вины размышляя о том, сколько еще времени пройдет, прежде чем это «позже» действительно наступит.

***

Я планировал выйти сегодня днем, но недавнее напряжение сжимает мой череп, как тиски, и после пары часов попыток игнорировать его, я в итоге ложусь спать, чтобы попытаться унять головную боль. На самом деле, она довольно сильная, но я уже решил не говорить тебе, потому что знаю, что ты будешь ужасно занудным — возможно, даже сделаешь что-нибудь действительно унизительное, например, попытаешься измерить мне температуру. Я нахожу твою заботу о моем физическом здоровье… ироничной, и часто говорил тебе об этом. Отчасти, думаю, это в тебе проявляется врач, но есть и кое-что еще. Не совсем чувство вины (которое ты не испытываешь) и не тревога — по крайней мере, не в том смысле, в каком ее понимает большинство людей. Но что бы это ни было, результаты настолько изматывают, что это крайне мотивирует меня избегать твоего пристального внимания и держать все свои недуги при себе. Мое лицо в зеркале в ванной осунулось и побледнело, и даже веснушки выглядят несчастно, поэтому я всухую проглотил обезболивающее и лег, натянув на глаза маску, словно какой-то пенсионер. Я не намереваюсь засыпать, но музыка, которую я включил, такая расслабляющая — а твой запах на подушке такой успокаивающий — что мне все же удается это сделать, и в итоге я сплю несколько часов подряд, так что, когда я наконец просыпаюсь, уже темно. Хотя уже достаточно поздно, чтобы ты и сам был в постели, тебя нигде не видно, поэтому я накидываю на плечи одеяло и спускаюсь на поиски вниз, где и нахожу тебя, сидящим на кухне с альбомом для рисования. Это стало почти постоянной привычкой, и мне кажется ироничным (снова), что из всех твоих занятий рисование посреди ночи — одно из немногих, которые я решил выделить как эксцентричное. На твоем лице — довольное, отсутствующее выражение, часто присущее тебе, когда ты делаешь наброски, и вид твоей открытости наполняет меня новой волной вины за то, что я не готов дать тебе то, чего ты хочешь. Я даже испытываю желание забраться к тебе на колени и обнять — вот только это было бы уже за гранью неловкости — поэтому в итоге я просто становлюсь позади тебя и прижимаюсь лицом к твоей шее. Ты тут же протягиваешь свободную руку, чтобы погладить меня по волосам. — Посмотри на себя в саване, — нежно говоришь ты, когда одеяло падает тебе на запястье. — Как маленькое привидение. — Я не маленьк… Ты издаешь позабавленный звук — без сомнения, от того, как быстро я клюнул на приманку. — О да, кажется, мы это уже выяснили, не так ли? Прошу прощения. Ты настоящий титан. — Хорошо. Принимаю твои извинения. — И ты совершенно прав, — торжественно говоришь ты. — Все твои пять футов и десять дюймов. Во всех галактиках нет титана больше, чем ты. Я преувеличенно громко вздыхаю, а затем зубами нежно тяну тебя за ухо. — Идем в постель. — Через минуту. Я почти закончил. Я вытягиваю шею, заглядывая через твое плечо, совершенно готовый увидеть очередную версию себя. Поэтому от меня не ускользает (какая ирония!), что после бесконечных жалоб на твое одержимое рисование меня, теперь, когда ты решил нарисовать кого-то другого, мне это тоже не нравится. — Кто это? — спрашиваю я, стараясь говорить как можно небрежнее. — Не знаю, — твой карандаш на мгновение замирает, когда ты останавливаешься, чтобы рассмотреть лист с разных ракурсов. — Она была на Пьяцце несколько дней назад и случайно привлекла мое внимание. Очень интересное лицо. — Да, — отвечаю я беззаботно. — Так и есть. Мысленно я утешаю себя тем, что это только твоя прорисовка привносит такую степень интереса, и что в реальной жизни эта женщина была бы успокаивающе обычной. Признаться, рисунок не выглядит гламурным в традиционном для кино или телевидения смысле, но пронзительный взгляд и решительный изгиб губ все равно производят, безусловно, поразительное впечатление. Присмотревшись, я даже чувствую легкое ощущение чего-то знакомого, однако, обдумав это, я решаю, что оно настолько слабое и неуловимое, что в итоге полностью отмахиваюсь от него — несомненно, это еще одно доказательство того, что это было скучно банальное лицо, которое могло принадлежать кому угодно. — Ты с ней разговаривал? — продолжаю я. Мне не нравится, как звучит этот вопрос — такой навязчивый и параноидальный, — но он вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. — Нет, — твой голос звучит искренне удивленно. — С чего бы? — Не знаю, — отвечаю я так же небрежно. — Полагаю, потому что она там была. Потому что она интересно выглядела. Ты бросаешь на меня быстрый взгляд. — Не так уж и интересно. Кроме того, было несколько противодействующих этому факторов. — Например? — Например, то, что было поздно, мне становилось скучно, и мне нужно было домой, чтобы ты мог мне нагрубить. Этот ответ заставляет меня улыбнуться, и я невольно испытываю облегчение. — Звучит как прогресс, — говорю я. — Я бы ни за что не подумал, что ты научишься быть более терпимым к грубости. Ты тоже улыбаешься и вытягиваешь руки перед собой, гибкий и грациозный, как разминающая лапы кошка. — Не особенно — ты всегда был исключением, подтверждающим правило. Как думаешь, почему я раньше имел привычку видеться с тобой в конце дня, когда все остальные пациенты уже уходили? — Я не знаю, доктор Лектер, а почему? — Потому что ты был моей наградой за то, что я выносил чужой идиотизм. Приберегал тебя напоследок… как особенно изысканный десерт. Я смеюсь, а затем игриво тычу тебя в затылок. — Ой, заткнись. Ты хоть представляешь, как странно это звучит? — Несомненно, так и есть, — отвечаешь ты с привычной сардонической интонацией. — Хотя аналогия все равно не подходит, потому что подразумевает, что остальные были основным блюдом, а они никогда не были такими уж сытными. — Совершенно не подходит, — пока я говорю, ты снова потягиваешься, и я наклоняюсь, чтобы растереть твои плечи, впиваясь большими пальцами в тугой узел мышц и наслаждаясь тем, как ты благодарно подаешься навстречу прикосновению. Полагаю, ты чувствуешь себя зажато — ты, вероятно, просидел так несколько часов. Только ты и незнакомка с ее интересным лицом. — Я не хочу быть десертом, — добавляю я вслух. — Слишком неосновательно и приторно. — В таком случае, ты можешь быть кем хочешь. Этот конкретный обед может быть сервирован по-французски: все блюда подаются одновременно. — Тогда я буду послеобеденными сигарами. — Естественно, так и будет, — говоришь ты с улыбкой. — Зажигательно, вызывает привыкание и потенциально опасно для здоровья. — Ладно, отлично. Молодец. Ты такой романтичный, правда? Ой, прости — я имел в виду педантичный. Ты широко ухмыляешься и выгибаешься вперед, давая понять, что хочешь, чтобы тебе помассировали спину. — Да, осмелюсь сказать, — продолжаешь ты. — Однако, хотя очень забавно, когда ты меня оскорбляешь, я предполагаю, что не это было основной мыслью, которую ты хотел донести? Или, возможно, так и было — в таком случае, можешь продолжать. Я нахожу странно приятным сидеть здесь и выслушивать твои лекции о моих конечных недостатках. — В том, как ты кончаешь, нет недостатков. — О, это просто шокирует. Какой у вас грязный рот, агент Грэм. Ты что, разъяснял людям их права этим ртом? Я снова смеюсь и тоже наклоняюсь вперед, опираясь подбородком о твою макушку. — Но серьезно… — Я совершенно серьезно. — Серьезно, — говорю я. Мой голос приглушен из-за того, что мои губы прижаты к твоим волосам, поэтому я немного отодвигаюсь, поворачиваясь в сторону и прижимаюсь к ним щекой. — Я хочу, чтобы ты был осторожнее вне дома, — добавляю я. — Я не шучу — помни, о чем мы договорились. — Вряд ли я забуду, — сухо отвечаешь ты. — Уилл, что случилось? Столько тревоги из-за простого наброска. — Дело не только в этом. Ты же знаешь, что тебя все еще ищут. — О. И, полагаю, это твой способ предупредить меня не разговаривать с незнакомцами? — А что, если тебя кто-то узнает? — спрашиваю я. — Ты такой… — я колеблюсь, пытаясь придумать, как выразиться, чтобы это не прозвучало грубо. — Ты такой отличительный. — Меня уже узнавали, — спокойно отвечаешь ты. — Я разобрался с этим. — Нет, тебе повезло, — ты издаешь скептический звук, явно ожидая, что я объясню, как что угодно можно объяснить простой удачей, а не твоим божественным мастерством. Хоть убей, я никогда не пойму, как твое высокомерие умудряется быть привлекательным, в то время как у любого другого я нахожу такое поведение отталкивающим. — А что, если бы он решил пойти прямиком в полицию? — добавляю я, пытаясь выразиться более ясно. — Вместо того, чтобы самому пойти за тобой? — я прерываю массаж и довольно злобно тыкаю тебя в ребра. — Вместо того, чтобы получить от тебя денежную награду? — Он сам был из полиции, — спокойно отвечаешь ты. — Кроме того, он все же ходил к ним — он обращался к Джеку. И я с этим тоже разобрался. — Едва-едва, — ты пренебрежительно пожимаешь плечами, и я вздыхаю, а затем вытягиваю шею через твое плечо, заглядывая в отброшенную утром газету. — Полагаю, ты видел? — добавляю я нарочито зловещим тоном. — Произошло еще одно убийство. — Видел. — И? Что думаешь? — Что ты имеешь в виду под «что я думаю»? — твой голос снова звучит позабавлено, хотя не совсем ясно, искренне это или ты просто играешь со мной. Даже сейчас мне все еще трудно тебя понять. — Полагаю, я мог бы высказать свое профессиональное мнение, — добавляешь ты более задумчивым голосом. — Что он входит в фазу эскалации — что худшее еще впереди. Но не думаю, что тебя это сильно заинтересует — ты и сам это знаешь. — Ну… — я шумно сглатываю с противным скребущим звуком в горле, затем делаю еще более долгую паузу, прежде чем решиться просто выпалить. — Что, если они пошлют за помощью в его поимке? — спрашиваю я, и слова вылетают на одном дыхании. — Что, если они пошлют за Джеком? Как только я это говорю, я вижу, как по твоему выражению лица пробегает рябь: этот странный блеск в глазах — верный признак того, что ты заинтересовался. Игра началась. — Ну, если пошлют, значит так и будет, — только и отвечаешь ты. — Вот только сейчас его здесь нет, верно? И, следовательно, это не имеет особого значения. Я ни на секунду не верю в это безразличие — не могу поверить, что такая возможность как минимум не приходила тебе в голову раньше — но очевидно, что ты не собираешься развивать эту тему, и пока ты не решишь, что хочешь этого, пытаться совершенно бессмысленно. К тому же, нет сомнений, что мысль о том, что половина ФБР высадится в Италии, никогда не будет беспокоить тебя так, как меня. Ты, вероятно, будешь разочарован, если Джек не появится. Я так озабочен этим вопросом, что для осознания, что ты снова заговорил мне требуется несколько секунд — и это, как и предполагалось, одна из твоих радикальных смен темы разговора, в которую я никогда не поверю, что это не намеренная попытка дезориентировать собеседника. В частности, ты, кажется, говоришь, что Джек тебя совершенно не интересует (ага, конечно), а больше волную я. — Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя и так знаю. Честно говоря, я иногда такое эпическое трепло — даже не знаю, почему так много жалуюсь, когда ты делаешь то же самое. — Ты проспал почти весь день, — отвечаешь ты. Ты начинаешь говорить отрывистым, докторским тоном, и я смотрю на тебя немного оцепенело — на какой-то сюрреалистический миг мне кажется, что ты сейчас вытащишь откуда-то стетоскоп. — Почему ты никогда не говоришь мне, когда нехорошо себя чувствуешь? — Потому что ты всегда слишком остро реагируешь, — грубовато отвечаю я. Ты издаешь скептический звук, который, как я полагаю, задуман как возражение, но я действительно не хочу спорить. Мы оба знаем, что я прав. — В любом случае, ничего страшного, — добавляю я. — Просто голова болела. — Тебе уже лучше? — Намного лучше. — Уверен? — Абсолютно. — Это хорошо, — лаконично отвечаешь ты. — Я на это очень надеялся. Потому что у меня есть план, и он требует, чтобы ты был в полной силе. — О, да? — Да, — в твоем голосе появились эти дымчатые, тлеющие нотки, создающие впечатление, словно ты мурлычешь, и благодаря этому звучанию у меня появляется четкое понимание, о чем именно ты собираешься спросить. Тем не менее, я все равно молча жду, чтобы ты это озвучил. — Я хочу выйти завтра вечером, — продолжаешь ты, совершенно не смущенный моим молчанием. — И я хочу, чтобы ты пошел со мной. Даже сейчас ты не можешь удержаться от загадочности — даже когда тебя никто не слышит и уже нечего скрывать, — но, конечно, я и без слов понимаю, что «выйти» — это на самом деле утонченный эвфемизм для охоты. И хотя раньше я бы начал спорить об этом, я уже настолько отошел от попыток обмануть тебя или себя, что даже не делаю вид, что возражаю, а просто прижимаюсь к твоему плечу в молчаливом согласии. — Но нам нужно быть осторожными, — добавляю я. — Я серьезно. Полиция повсюду. Ты уже отвернулся, но я все еще слышу улыбку в твоем голосе, когда ты отвечаешь: — Уилл, когда ты вообще был осторожен? — спрашиваешь ты. — Осмотрительность — настоящий тиран: она подавляет самые увлекательные порывы. А ты, с другой стороны — ты всегда предпочитал наслаждаться удовольствием от своих неудачных решений, — следует очередная пауза, и ты медленно запрокидываешь голову, твои темные глаза блестят в тени. — Как и я. Сводить конфликты к таким аккуратным маленьким уравнениям — твой дар, и как бы я иногда ни негодовал по этому поводу, все же есть нечто соблазнительное в том, чтобы так четко разложить импульс на составляющие. Это успокаивающее препарирование, в котором нет места ни вине, ни сомнениям, и я на несколько секунд закрываю глаза, мысленно желая, чтобы ты оказался прав в своем убеждении, что глаз бури — действительно самое безопасное место для нас. Несомненно, ты все-таки прав. Бег на грани между разумом и безрассудством… это всегда служило нам верой и правдой в прошлом. Если бы не это, нас бы сейчас здесь не было. — Ладно, хорошо, — отвечаю я. Под пальцами я чувствую, как напрягаются мышцы твоего плеча, и надавливаю на них, представляя, что слышу рев и биение твоего сердца. — Завтра. Давай сделаем это.