Play to win!

Прошло несколько дней с тех пор, как они вернулись из лагеря. Сегодня в кампусе было тише, и Сокмин устроился под одним из больших деревьев у двора, прислонившись спиной к стволу, плотно прижав наушники к ушам, и слушал музыку. Он отбивал пальцами ритм, позволяя миру размываться вокруг. На мгновение всё стало... спокойным. Спокойствие было нарушено, когда кто-то появился в поле его зрения. Сокмин моргнул, вытащил один наушник и поднял взгляд, остановившись на Джошуа, стоящем перед ним. Взгляд Джошуа оставался спокойным, но сегодня было что-то другое, чего Сокмин никак не мог понять. Он заметил, как взгляд Джошуа на секунду скользнул в землю, словно тот был... неуверен? Сокмин отогнал эту мысль, но чувство не покидало его. Он наклонил голову, приподняв бровь. «Что случилось?» Джошуа взглянул на него, словно о чём-то размышляя, прежде чем бросить коробку с сэндвичами Сокмину. Она аккуратно приземлилась ему на колени, Сокмин посмотрел на неё, а затем снова на Джошуа. «Ты сказал, что пропустил будильник, когда сегодня опоздал на занятия», — сказал Джошуа ровным, спокойным голосом. «Я подумал, что ты не поел». Сокмин моргнул, на мгновение застигнутый врасплох. «Так ты купил мне?» В его голосе слышалось веселье, губы растянулись в улыбке, но мысли уже неслись вскачь. Это был не тот Джошуа, которого он знал. Джошуа пожал плечами: «Странный способ сказать спасибо, но ладно. Пожалуйста». Сокмин смотрел на сэндвич, лежавший у него на коленях, не в силах отвести взгляд. Он был завёрнут в простую бумагу – простой жест, но ощущался гораздо более значимым. У Джошуа не было причин так поступать. И все же... вот он, стоит перед Сокмином, небрежно засунув руки в карманы, и выглядит более расслабленным, чем должен был быть. Сокмин слегка поерзал, взглянув на него. «Разве сегодня не гала-концерт?» — спросил он, всё ещё пытаясь понять, что происходит. «Разве ты не должен быть занят подготовкой?» Джошуа не дрогнул. Наоборот, он встретил взгляд Сокмина с тем же спокойным выражением, но в его глазах что-то мелькнуло. Может быть, раздражение, а может, что-то ещё — что-то, что было сложнее определить. «Я справлюсь», — ответил Джошуа холодным голосом, но в нём едва уловимо слышалось что-то ещё. «Мне можно сделать перерыв, верно?» Сокмин тихонько усмехнулся, всё ещё не в силах избавиться от странного ощущения в груди. Он снова поерзал, его взгляд метнулся к сэндвичу, а мысли продолжали кружиться. Джошуа не должен был так себя вести. Всё должно было пойти не так. И всё же он не мог игнорировать тот факт, что это было... приятно. Слишком приятно. Джошуа стоял там, ждал, руки все еще были засунуты в карманы, и на его лице была легкая улыбка, как будто все было хорошо. «Ага», — тихо ответил Сокмин, снова глядя на Джошуа. «Спасибо. Я и не думал, что настолько голоден». Он тихонько усмехнулся, а затем замолчал, всё ещё не до конца осознавая происходящее. Джошуа какое-то время молчал, просто смотрел на Сокмина непроницаемым взглядом. Сокмину стало немного не по себе под этим взглядом, словно Джошуа разглядывал его непривычным для него образом. Сокмин оторвал взгляд и откусил сэндвич, испытывая странную смесь удовлетворения и смятения. Мысли его блуждали. Хлеб был мягким, начинка простой, но приятной. Но его терзало какое-то скрытое беспокойство, заставлявшее мысли работать быстрее обычного. Джошуа не был из тех, кто делает что-то просто так. Он не появлялся просто так с сэндвичами и не предлагал помощь. Сокмин медленно жевал, пытаясь убедить себя, что это просто приятный жест. Но он не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Он отложил сэндвич, внезапно раздосадованный путаницей своих мыслей. После нескольких секунд молчания он выпрямился, и его взгляд слегка посуровел, когда он посмотрел на Джошуа. «В чем твоя игра?» Слова вырвались прежде, чем он успел их полностью обдумать. В его голосе не было агрессии, но в нём чувствовалась резкость, любопытство, которое оказалось глубже, чем он предполагал. Джошуа взглянул на него, нахмурившись. «Что?» Сокмин бросил на него взгляд. «Не прикидывайся дураком. Нельзя просто так появляться и приносить сэндвичи. Особенно без причины. Так в чём дело?» Джошуа моргнул, на его лице промелькнуло замешательство. Затем, как обычно, спокойно, почти чересчур холодно, он пожал плечами. «Ты что, думаешь, я пытаюсь тебя подкупить? Это всего лишь сэндвич». Сокмин скрестил руки, всё ещё сомневаясь. «Правда? Сэндвич? Я не ведусь на твои уловки, Джошуа. Ты не делаешь по-настоящему хороших вещей». Джошуа ухмыльнулся, словно наслаждаясь тем, что Сокмин на взводе. «О? А я-то думал, ты любишь поесть». Сокмин фыркнул и посмотрел на сэндвич, словно на бомбу, готовую взорваться. «Да, вот в этом-то и дело. Ты заставляешь меня всё сомневаться. Ты , мистер «весь мир в кармане», ведёшь себя... ну, как обычно. И я тебе не верю». Джошуа приподнял бровь, руки небрежно скользнули в карманы, когда он прислонился спиной к дереву. «Ого, Сокмин, я и не думал, что оказываю такое большое влияние на твою жизнь. Неужели я испортил тебе весь мир, показав себя порядочным человеком?» Сокмин прищурился. «Что-то не так. Ты как будто переключился. Ты не превращаешься из обаятельного манипулятора в... этого — разносчика сэндвичей без скрытых мотивов. Ты тот парень, который всегда на три шага впереди всех остальных». Джошуа ухмыльнулся, явно наслаждаясь происходящим. «Может, я просто пытаюсь быть вежливым хоть раз. Ты когда-нибудь об этом задумывался?» «Ага, конечно», — пробормотал Сокмин, и в его голосе сквозил скептицизм. Он осторожно откусил сэндвич, притворившись, что обдумывает. «Но это просто... слишком удобно, понимаешь? После всех этих «я слишком хорош для кого угодно», теперь ты такой ? Серьёзно?» Джошуа ухмыльнулся: «Послушай, я не знаю, чего ты от меня хочешь, но я не могу всегда быть злодеем в твоем маленьком мирке предположений». Сокмин медленно жевал, глядя на него. «Верно. Потому что это определённо не твой стиль». «Будет ли лучше, если я снова стану тем парнем, который притворяется, что все вокруг — препятствие, которое нужно преодолеть?» — спросил Джошуа, изображая невинность. «То есть, если ты хочешь, чтобы я был таким, я всегда могу это изменить». Сокмин покачал головой, невольно улыбаясь. «Нет, не надо. Мне больше нравится вот это... что бы это ни было. Это странно. Но интересно». Он наклонил голову. «Ты и правда загадка, правда?» Улыбка Джошуа стала шире. «Величайшая загадка из всех». Он постучал себя по виску. «Мне нравится заставлять людей гадать». Сокмин закатил глаза, но не смог сдержать вырвавшийся смешок. «Да, ну, у тебя это чертовски хорошо получается. Я всё ещё тебе не доверяю, но признаю… ты не скучный». Джошуа пожал плечами, шутливо отдав честь. «Рад, что смог добавить немного веселья в твой день». Сокмин доел сэндвич, задумчиво жуя. «Знаешь, — сказал он после паузы, вытирая рот тыльной стороной ладони, — ты действительно слишком много думаешь об этом „хорошем парне“. Оставь всё как есть, Джошуа, хоть раз». Улыбка Джошуа на мгновение дрогнула. Он выпрямился, глаза его сверкали вызовом. «А что, если я не захочу? Что, если мне понравится немного повозиться с тобой?» Он поддразнивал, но в его словах была серьёзность, которую Сокмин не мог игнорировать. Сокмин приподнял бровь, в его глазах мелькнуло веселье. «Что ж, у тебя это отлично получается. Но поверь мне, ты не единственный, кто знает, как играть в эту игру». Джошуа усмехнулся и небрежной походкой удалился. «Посмотрим, Сокмин. Посмотрим». Когда он скрылся вдали, Сокмин невольно ухмыльнулся про себя. Игра была далека от завершения. И Джошуа, несмотря на все свои попытки выкинуть новый трюк, был так же увлечён игрой, как и он сам. ★★★ Джихун сидел один в комнате студенческого совета. Сегодня вечером должен был состояться гала-концерт, и, несмотря на то, что он не присутствовал, ему предстояло ещё много работы. Будучи членом совета, он должен был следить за тем, чтобы всё прошло гладко. Экран его ноутбука был заполнен таблицами и электронными письмами, цифры и расписания сливались воедино, мысли путались. Он взглянул на часы. Он не ел с завтрака и начал ощущать тяжесть долгих часов подготовки. Но он не мог остановиться — всё должно было быть идеально, даже если это означало работать на холостом ходу. Его взгляд метнулся к пустым креслам, и перед ним повисла тишина. В зале больше никого не было, и отсутствие голосов лишь усиливало давление, растущее в груди. Он услышал, как открылась дверь, но не поднял глаз. «Эй, Джошуа сказал, что ты здесь», — крикнул Сунён, входя в комнату со своей фирменной ухмылкой. «Привет», — пробормотал Джихун, не поднимая глаз и все еще пытаясь осознать, что он делает. Сунён подошёл к нему преувеличенно энергичным шагом, словно совершая какое-то торжественное появление. Он поставил перед Джихуном напиток. Стакан был холодным, и по его краям стекал конденсат. «Сделай перерыв, выпей», — сказал Сунён с ухмылкой, уперев руки в бока, словно он только что спас положение. Джихун наконец поднял взгляд, поражённый тем, как хорошо выглядел Сунён. Его волосы были мокрыми после душа, с них ещё капала вода, а рубашка обтягивала тело в самый раз. Взгляд Джихуна невольно задержался на секунду дольше, чем следовало. Чёрт возьми. «Э-э, спасибо», — не выдержал он. Его взгляд слишком долго задержался на обнажённой шее Сунён, он прослеживал капельки воды, стекавшие к воротнику рубашки, и гадал, каково это —… «Ну что», — голос Сунёна прервал мысли Джихуна, — «как идут приготовления?» Джихун моргнул, пытаясь стряхнуть туман в голове. Он с трудом сглотнул и заставил себя снова сосредоточиться на экране ноутбука. «А, ладно». Его голос был хриплым, почти сдавленным, словно он застрял где-то между желанием сказать что-то — что угодно — и неспособностью произнести эти слова. Сунён, невозмутимый, наклонился ещё немного вперёд: «Ты уверен? Не похоже». У Джихуна перехватило дыхание, когда рука Сунёна коснулась его, и это прикосновение пронзило его насквозь. Пальцы дрогнули, сгорая от желания сделать что-нибудь – что угодно, – но тело отказывалось двигаться. Он сглотнул, пытаясь отогнать жар, поднимающийся в груди. «Джихуни, ты слишком много работала», — сказал Сунён, его голос стал тише и тише. «Сделай перерыв, хорошо?» Эти слова должны были утешить, но Джихун мог сосредоточиться только на том, как губы Сунён изогнулись в улыбке — лёгкой, понимающей, почти как обещание. И в этот момент Джихун почувствовал, как его захлестнула волна разочарования, настолько невыносимая, что у него закружилась голова. Два года он справлялся с этим. Он был рядом с Сунёном, проводил с ним бесчисленные часы и каким-то образом сохранял спокойствие. Ему удавалось подавлять все нелепые мысли, которые пытались пробиться наружу. Он мог шутить, мог поддразнивать, мог притворяться, что не сходит с ума каждый раз, когда Сунён смеялся или прикасался к нему. Но теперь? Теперь, когда Сунён стал его парнем — его — Джихун даже не мог ясно мыслить. Его сердце забилось от этой мысли, а щёки вспыхнули от того, как глупо это прозвучало. Его. Сунён принадлежал ему. И всё же, несмотря на весь контроль, который он имел прежде, Джихун теперь не мог сдержать прилив жара, разливавшийся по нему каждый раз, когда Сунён смотрел на него вот так. Как смягчались его глаза, когда он произносил имя Джихуна, как его улыбка всегда была чуть более тёплой. Это не должно было так на него влиять. Раньше он обвинял Сунёна в том, что тот похотливый ублюдок, но теперь… теперь Джихун понял, кто на самом деле похотливый ублюдок. И это был он. Его мысли путались. Это он не мог сосредоточиться на Сунён, всё время представлял, каково это, если бы они целовались, если бы Сунён прижимала его к стене, а не просто улыбалась ему вот так. Джихун с трудом моргнул. Неужели таково это – быть в отношениях? Потому что это сводило его с ума. Сунён выглядел в порядке, совершенно спокойным, полностью сосредоточившись на Джихуне, словно у него не было нервного срыва из-за того, какой милый у него парень. Но нет, это Джихун, должно быть, нервничал из-за каждой мелочи, которую делал Сунён. У него перехватило дыхание, когда Сунён наклонился ещё ближе, глядя на него своими чертовыми глазами. «Ты в порядке?» — мягко произнес Сунён. — «Ты выглядишь немного… напряжённой». «Я в порядке», — резко ответил Джихун, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. «Просто… ну, ты понимаешь. Слишком много работы». Сунён, похоже, не был убеждён. Он наклонил голову, его взгляд смягчился, когда он посмотрел на Джихуна. «Ты не в порядке, Джихун. Ты измотался». Джихун открыл рот, чтобы возразить, но Сунён уже подошёл ближе. Он протянул руку, нежно проведя пальцами по волосам Джихуна, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Прикосновение было небрежным, но оно вызвало дрожь в груди Джихуна. Тепло разлилось по телу, и, прежде чем он успел остановиться, он в панике отпрянул, опрокинув напиток на стол. Чашка опрокинулась, и холодная жидкость пролилась прямо ему на рубашку. В комнате воцарилась тишина, и они оба замерли. Джихун посмотрел на темнеющее пятно на рубашке, затем на Сунёна, который едва сдерживал смех. Сунён усмехнулся, звук получился лёгким и тёплым, хотя Джихун и без того взволнованным от этого похолодел. «Надо быть осторожнее, Джихуни». Джихун проворчал, стараясь не смотреть на насмешливый взгляд Сунёна. Он уже чувствовал, как его охватывает смущение, и его лицо пылало ещё сильнее. «Да, да… просто… уф», — он вздохнул, вытирая рубашку салфеткой. Сунён, теперь уже совсем довольный, отступил назад, глаза его заблестели. «Подожди, — сказал он, — кажется, у меня в сумке есть лишняя рубашка. Подожди». Пальцы Джихуна неловко теребили воротник рубашки, рассеянно теребя его, когда прохладный воздух коснулся кожи. Прежде чем он успел осознать, что делает, ткань уже наполовину сползла с его головы. В этот момент он понял, что Сунён полностью перестал двигаться. Сунён застыл, не отрывая от него взгляда, от которого у Джихуна сжался живот. Его руки замерли на полуслове, а рубашка всё ещё неловко болталась над головой. Моргнув, Джихун вдруг остро осознал, что, вероятно, сделал что-то не то. Сунён прочистил горло, и вдруг почувствовал себя неловко, почесав затылок. «Я… э-э, думал, ты собираешься переодеться в туалете…» Джихун пожал плечами, стягивая рубашку через голову. «Это всего лишь рубашка. Ничего страшного. Я могу переодеться прямо здесь». Сунён тихонько усмехнулся, покачав головой. «Хотя бы запри эту чёртову дверь», — пробормотал он, направляясь к ней. Тихий щелчок замка прозвучал слишком решительно. Джихун почти не обращал на это внимания, слишком сосредоточенный на том, чтобы не устроить ещё больший беспорядок. Он отошёл в дальний угол комнаты, разложив влажную рубашку на пустом столе. «Дай мне запасную рубашку, Суни…» Прежде чем он успел закончить, его прижало к столу, сзади навалилось твёрдое тело. Джихун ахнул, прижав ладони к дереву, и пульс участился от внезапного жара, ощутившегося на спине. «Что...» — начал он, но слова едва сорвались с его губ, как Сунён перебил его низким, хриплым голосом. «Ты знаешь, как соблазнительно ты выглядишь, котенок?» Резкий вдох. Пальцы Джихуна сжались на столе, тело затряслось от перемены в тоне — он никогда не слышал, чтобы Сунён говорил таким образом, от этого голоса … «Ты…» Он попытался повернуться, но Сунён не дал ему места, прижавшись всем телом к ​​Джихуну, а твёрдые руки обхватили его талию. Сунён опустил голову, его дыхание коснулось шеи Джихуна, а губы едва коснулись чувствительной кожи. «Ты пахнешь так чертовски сладко». Джихун сглотнул, пульс бешено колотился. «Это сок…» «Ага», — пробормотал Сунён, проведя носом по изгибу горла Джихуна и глубоко вдыхая. «Тот же сок, что сейчас, чёрт возьми, капает по твоей груди…» Его пальцы легко, как перышко, дразняще пробежались по изгибу ребер Джихуна, следуя за медленной, липкой дорожкой сока, стекавшего по его коже. Прикосновение сводило с ума — слишком мягкое, слишком мимолетное, резкий контраст прохладного воздуха и оставшейся после него сырости. Джихун вздрогнул, дыхание прервалось, каждый нерв в его теле напрягся, реагируя на прикосновение кончиков пальцев Сунён. «Я пытаюсь», — пробормотал Сунён хриплым, надломленным, грубым голосом, в котором слышалось что-то опасно близкое к отчаянию. Его губы нависли над пульсом Джихуна, так близко, что тот ощутил их жар, представил, каково это — влажные, настойчивые, скользящие по его коже. «Я стараюсь не прикасаться к тебе», — признался Сунён, его пальцы сжались на талии Джихуна, а затем напряглись, словно он пытался отпустить её. «Стараюсь не целовать тебя». Резкий выдох, обжигающий горло Джихуна. «Я хотел тебе кое-что доказать, но, чёрт возьми, ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать». Джихун почувствовал эти слова словно удар под дых. Всё его тело пульсировало, пульс бешено колотил, лёгкие работали на пределе возможностей, чтобы успевать за голосом Сунёна, который его выворачивал наизнанку. Ему нужно было увидеть его – нужно было заглянуть ему в глаза, чтобы убедиться, что Сунён так же разбит, как он сам. Резким толчком он высвободился ровно настолько, чтобы повернуться, дыша учащённо. Затем, не колеблясь, он обхватил руками шею Сунёна, притягивая его к себе. «Скажи мне», — тихо, дерзко пробормотал Джихун, полный вызова и нужды, его дыхание смешивалось с дыханием Сунёна. Он провёл пальцами по коротким волосам на затылке, слегка потянув их, ровно настолько, чтобы почувствовать резкий вдох. «Скажи мне конкретно, что ты хочешь со мной сделать». Дыхание Сунёна сбилось, руки сжались, словно он хотел схватить Джихуна, прижать его к земле, разорвать на части, но он этого не сделал. Пока нет. «Не хочу говорить», — пробормотал он хриплым, хриплым, сдержанным голосом. Губы его скривились в ехидной ухмылке. «Если скажу, ты снова назовёшь меня извращенцем». Джихун покачал головой, сжав пальцами затылок Сунёна, царапая ногтями горячую кожу. «Не буду», — хрипло и тихо сказал он. «Скажи мне». Сунён выдохнул, протяжно и медленно, словно наслаждаясь моментом, словно упиваясь тем, как Джихун прижимался к нему. Затем его губы изогнулись в ухмылке, и он наклонился ближе, голос стал тише и жарче. «Я хочу слизать это с тебя». У Джихуна перехватило дыхание. Сунён усмехнулся, мрачный и понимающий, его пальцы скользнули по рёбрам Джихуна, едва заметные прикосновения вызвали дрожь по спине. «Ты так всё испортила. У тебя сок капает по груди, Джихуни», — прошептал он мягким, ленивым, поддразнивающим голосом. «Липкий. Грязный. Держу пари, на коже он ещё вкуснее». Джихун почувствовал, как у него сжался желудок, а пальцы сжались на затылке Сунёна. «Сунён…» «Не стоило тратить его впустую», — пробормотал Сунён, скользнув носом по горлу Джихуна, чуть ниже его уха. «Держу пари, ты был бы чертовски сладким на вкус, если бы я провёл языком по твоей груди, слизал всё до последней капли». Его губы парили там, раздражающе близко, дразня, но не касаясь. «Медленно, неаккуратно, слизывая с твоей кожи. И я бы на этом не остановился». Джихун вздрогнул: «Сунён-а…» Сунён промычал, обхватив Джихуна за подбородок и слегка приподняв его лицо. Его большой палец медленно и почти благоговейно коснулся щеки Джихуна. «Ты мой, детка. Мой парень. Это значит, что я могу получить тебя так, как захочу». Джихун сглотнул, его пульс бешено колотился под кончиками пальцев Сунёна. «Ты даже не представляешь, как сильно мне хотелось прикоснуться к тебе», — пробормотал Сунён, проводя пальцами по горлу Джихуна. «Сколько раз я смотрел на тебя и думал сначала о том, чтобы растянуть тебя на своих пальцах, просто чтобы почувствовать, насколько ты тугой. Думал о том, чтобы дразнить тебя до дрожи, умоляя просто позволить тебе кончить». Пальцы Джихуна сжали запястье Сунёна, дыхание стало поверхностным. Сунён ухмыльнулся, и голос стал хриплым. «Я бы был с тобой чертовски медлителен. Не торопился бы, чувствовал бы каждый дюйм твоего тела, растянутого вокруг меня. Заставил бы тебя ныть, заставил бы умолять. И я бы не позволил тебе кончить, пока не насытился бы тобой до предела – пока ты не начал бы истекать кровью, пока ты не смог бы больше это выносить, пока твоя хорошенькая головка не опустеет, и ты не сможешь думать только о том, как чертовски хорошо я тебя заставляю чувствовать». Джихун издал сдавленный звук, от разочарования и чего-то более грязного, застрявшего у него в горле. Сунён тихо рассмеялся, другой рукой он скользнул вниз по талии Джихуна, надавливая ровно настолько, чтобы тот вздрогнул. «Я бы тебя так погубил, Джихуни. Ты так отчаянно хочешь меня, ты такая чертовски чувствительная, что я мог бы довести тебя до оргазма, просто проведя пальцами по твоей спине. Ты бы мне позволил, правда?» Его губы коснулись уха Джихуна, а голос превратился в обжигающий шёпот. «Позволь мне трахнуть тебя так глубоко, что ты будешь чувствовать это и завтра? Позволь мне использовать тебя, измотать, пока ты не сможешь делать ничего, кроме как стонать для меня?» Дыхание Джихуна участилось, его ногти впились в запястье Сунёна. «Сунён…» Сунён резко выдохнул, на секунду прижавшись лбом ко лбу Джихуна. Его тело было напряжено, горячо, ноло, но он всё равно отстранился, ослабив хватку. «Но я этого не сделаю». Его голос был хриплым, надломленным, но всё ещё ровным. «Не сейчас. Я же обещал, верно?» Джихун дрожал, весь в комке жара и разочарования. «Просто… чёрт… хотя бы поцелуй меня», — пробормотал он почти в отчаянии. «Мне всё равно». Сунён ухмыльнулся, покачав головой. «Нет. Когда я тебя поцелую, это будет просто идеально. Как в каком-нибудь банальном романтическом аниме, где музыка нарастает, а мир замедляется. Я хочу, чтобы наш первый поцелуй был незабываемым». Джихун резко выдохнул и раздраженно покачал головой. «Придурок». Сунён ухмыльнулся, ничуть не раскаиваясь, и бросил ему рубашку. «Прикройся, пока я не забыл, почему пытаюсь быть джентльменом». Джихун стянул рубашку через голову, руки его всё ещё дрожали, тело пульсировало от всего, что только что сказал Сунён – от всего, что он чувствовал, от всего, чего он всё ещё хотел. Он сглотнул, пытаясь восстановить дыхание, но, подняв взгляд, увидел, что Сунён всё ещё смотрел на него тёмными, горящими глазами, словно он едва сдерживал себя. «Я хочу тебя, Джихун». Его голос стал тише, хрипловатым, но ровным. «Так что не думай, что я держусь молодцом. Это не так. Ты, блядь, понятия не имеешь, как тяжело не прикасаться к тебе так, как я хочу». У Джихуна перехватило дыхание. Сунён выдохнул, проводя рукой по волосам, с почти разочарованным видом. «Ты мне слишком нравишься, чтобы всё испортить». Его челюсть слегка сжалась, пальцы сжались, словно он хотел протянуть руку, но сдерживался. «Если бы дело было только в том, чтобы кончить, я бы давно тебя под себя подложил». Он тихонько рассмеялся, покачав головой. «Но это же ты. А значит, я должен всё сделать правильно». Грудь Джихуна болела, но это было связано не с возбуждением, а с тем, как на него смотрел Сунён. «…Ты действительно раздражающий неудачник», — пробормотал он уже тише, поддразнивая, но с нежностью. Сунён ухмыльнулся и наконец отступил назад, засунув руки в карманы, словно ему нужно было физически сдержать себя, чтобы снова не потянуться. «Но я же твой парень. Так кто тут в проигрыше?» «Все еще ты», — усмехнулся Джихун. Сунён рассмеялся, покачав головой, но в его взгляде появилось что-то более мягкое, что-то спокойное. Джихун тоже это почувствовал — тихую, невысказанную уверенность, возникшую между ними. То, что было между ними, чем бы оно ни было, чем бы оно ни становилось, — не было хрупким. Дело было не только в напряжении, желании или сдержанности. Дело было в них. И это означало, что это было что-то прочное, что-то настоящее. У них всё будет хорошо. ★★★ Ночь~ Гала-вечер оказался именно таким, каким его представлял себе Джонхан: пышным, пустым, утопающим в дорогом шампанском. Люстры сияли, их золотистое сияние отражалось на полированном мраморном полу, на мерцании дизайнерских платьев и блеске запонок, которые стоили больше, чем арендная плата большинства людей. Официанты двигались сквозь толпу с подносами закусок, серебряными блюдами, уставленными изящными канапе, которые никто не ел, и бокалами вина, которое скорее потягивали, чем наслаждались. В воздухе разносилось тихое гудение струнных инструментов живого квартета в углу, их музыка была лишь фоном на фоне ровного гула разговоров. Повсюду люди смешивались в непринуждённой хореографии, обмениваясь ничего не значащими любезностями, смехом, который так и не достигал их глаз. Улыбки были размеренными, рукопожатия крепкими, но мимолётными. Джонхан вырос в таких комнатах. Он знал, как ориентироваться в них, лучше, чем дышать. А Сынчоль — Сынчоль, которому не место в такой комнате, — стоял посреди всего этого и подыгрывал. А что Джонхан? Джонхан его предупреждал. «Думаешь, этим людям есть дело?» — усмехнулся он месяц назад, когда его отец настоял на присутствии Сынчхоля. «Они будут улыбаться тебе, пожимать руку, давать тебе почувствовать себя важным, но как только тебе станет нечего предложить, они забудут твоё имя». «Не подыгрывайте. Не заставляйте себя смеяться над их шутками, когда они не смешные. Не притворяйтесь, что думаете, как они, и двигаетесь, как они. Не делайте вид, будто вам всё равно, когда это не так». И все же Сынчоль был здесь. Улыбается. Разговаривает. Слушает. Он не просто подыгрывал — он делал это мастерски. Даже слишком мастерски. Джонхану пришлось притвориться, что ему все равно. Они стояли вместе на сцене, чувствуя на себе пристальный взгляд, пока завершали свою презентацию. Спортивные программы университета — как спорт развивает лидерские качества, командную работу и мастерство. Аккуратная, отточенная речь, отрепетированная и отточенная, призванная заставить спонсоров почувствовать, что их деньги — это инвестиция во что-то значимое. Джонхан играл свою роль без усилий, его голос был ровным, когда он говорил о финансировании, расширении, будущем. Он знал, что они хотели услышать, умел сочетать обаяние и авторитет, добавляя нужную долю энтузиазма, но не создавая впечатления чрезмерного рвения. Цифры, прогнозы, тщательно продуманная картина успеха — всё это было для него второй натурой. Сынчоль справился со своей ролью так же хорошо. Даже слишком хорошо. Он говорил о спортсменах — реальных людях, стоящих за статистикой. Об их труде, дисциплине, самоотдаче. О том, как стипендии меняют жизни, о том, что спорт — это не только победы, но и стойкость, умение преодолевать препятствия и стремиться к чему-то большему, чем ты сам. И дело было в том, что он говорил серьёзно. Вот в чем была разница. Джонхан сказал то, что они хотели услышать. Сынчоль сказал то, во что он действительно верил. И Джонхан увидел, что это работает. Видел, как доноры наклонялись, когда он говорил, как они кивали, как они впитывали каждое слово, словно это было что-то важное. Он видел, как гармонично Сынчоль вписался в этот мир, словно он действительно был здесь своим. Он ненавидел это. Аплодисменты раздались как по команде, вежливые и отработанные. После этого Джонхан позволил Сынчолю пожать ему руку. Пусть он стоит, принимает комплименты, поддерживает светскую беседу и слушает с тем неизменным терпением, которое давало людям почувствовать себя услышанными. «Блестяще, просто блестяще», — заявил мистер Юн, опустив руку на плечо Сынчоля с привычной, твёрдой тяжестью. «Прекрасный молодой человек, правда? Умный, трудолюбивый — один из наших лучших студентов-стипендиатов. Вот доказательство того, чего стоит этот университет». Сынчоль улыбнулся и кивнул в знак согласия. И что-то в Джонхане перевернулось — не потому, что отец хвалил Сынчоля, а не его. Нет, дело было не в этом. Насколько же фальшиво всё это звучало. Мягкий, отработанный тон, пустая похвала, то, как рука отца на плече Сынчоля ощущалась скорее как утверждение, чем как признание. И Сынчоль заслуживал большего. Отцу было на него наплевать — ни как на человека, ни как на того, кто в два раза усерднее работал, чтобы добиться своего положения. Его волновало то, что представлял собой Сынчоль. Идеальная история, яркий пример приверженности университета «возможностям». Студент-стипендиат, дисциплинированный и амбициозный, история успеха, завернутая в аккуратный бантик. Доказательство того, что система работает, что такие люди, как его отец, дают шанс тем, кто их «заслужил». И Джонхан это ненавидел. Ненавидел, как они смотрели на Сынчоля, словно он был плодом их щедрости, а не его собственных усилий. Ненавидел, что рука отца на плече Сынчоля была не проявлением гордости, а проявлением собственничества. Но больше всего он ненавидел то, как Сынчоль стоял и кивал, подыгрывая. Как будто не видел этого. Как будто у него не было другого выбора, кроме как принять это. Джонхан отвернулся и направился к бару, сжимая пальцами ножку бокала, пока он прислонялся к стойке. Он наблюдал за происходящим с другого конца зала. Наблюдал, как Сынчоль пожимает руки, кивал, разговаривал. Наблюдал, как он позволяет им втянуть себя в свои дела, позволяет им формировать его именно так, как им нужно. И это задевало его за живое. Видеть его таким. Наблюдая за Сынчолем, который никогда не притворялся, был воплощением острой интуиции и честного труда, стоящим там и притворяющимся. Он позволял им вылепить из него именно то, что им было нужно. Это заставило что-то в Джонхане сжаться, стать острым и беспокойным. Потому что Сынчоль не был таким, как они. И всё же он позволил им так с собой поступить . И Джонхан не мог этого вынести. Будто почувствовав его взгляд, Сынчоль поднял глаза. Их взгляды встретились. Джонхан не отвел взгляд. Сынчоль тоже. Улыбка его не дрогнула, но что-то в выражении лица изменилось — едва заметно, почти незаметно. Проблеск признания. Тихое понимание. И все же он остался там же, где и был. ~ Несколько часов спустя~ Вечер клонился к закату, энергия гала-вечера растворилась во что-то более мягкое и тяжёлое. Звон бокалов затих, превратившись в редкое эхо, смех притих, разливаясь по почти пустому залу. Персонал действовал слаженно, убирая недопитые бокалы с шампанским и брошенные салфетки, постепенно разрушая тщательно выстроенную элегантность. Важные гости – те, кто имел значение – уже растворились в ночи, оставив после себя лишь стойкий аромат дорогого одеколона и привкус неискренних улыбок. Джонхан остался на месте, прислонившись к барной стойке, его пальцы небрежно лежали на дне нетронутого напитка. Его отец давно исчез, довольный рассказанной историей и безупречно сыгранными ролями. Теперь остались лишь призраки отточенных рукопожатий и пустых разговоров, растворяющиеся в тишине, словно пыль после бури. А потом был Сынчоль. Джонхан заметил его раньше, когда он всё ещё был увлечён последними нитями вежливого разговора, кивая в знак согласия на любые любезности, которые ещё не успели закончиться. Он выглядел как нельзя лучше — собранным, вовлечённым, держащим всю тяжесть вечера, словно это было его второй натурой. Но теперь он был здесь. Галстук свободно болтался на воротнике – первый признак того, что он вот-вот развяжется после долгих часов, потраченных на то, чтобы его стянуть. Плечи всё ещё были расправлены, осанка – тверда, но Джонхан это заметил – тихую усталость в его движениях, лёгкое сгибание пальцев, прежде чем он поставил пустой стакан рядом с стаканом Джонхана с тихим, последним звоном. Сначала Джонхан не обратил на него внимания, лишь слегка наклонив стакан, наблюдая за бурлящей жидкостью. «Ты молчишь», — пробормотал Сынчоль. Джонхан коротко и невесело рассмеялся. «И ты хорошо сыграл свою роль». Сынчоль скользнул по нему взглядом, ничего не понимая. «Какую часть?» Джонхан повернулся и наконец встретился с ним взглядом. «Тот, на которого они хотят, чтобы ты сыграл». Его голос был ровным, с нотками резкости. «Идеальный студент-стипендиат. Трудолюбивый. Скромный. Благодарный». Он слегка наклонил голову. «Тот, на которого я тебе говорил не играть». Челюсть Сынчоля дёрнулась, но выражение лица не изменилось. «И что мне следовало сделать вместо этого?» Джонхан усмехнулся, сжимая стакан в руке. «Что угодно, только не это». Сынчоль тихо рассмеялся, но в его смехе не было и тени юмора. «Ты думаешь, я хотел быть здесь сегодня вечером?» «Мне показалось, что тебя это не слишком беспокоило». Взгляд Сынчоля потемнел. «Единственная причина, по которой я здесь, — это то, что твой отец заставил меня прийти». Джонхан замер. Он сжал ножку бокала, но спорить не стал. Сынчоль слегка наклонился вперёд, понизив голос. «Вот в этом-то и суть, да?» Джонхан наклонил голову, его улыбка была кислой. «Что такое?» «Ты злишься, потому что твой отец втянул меня в это». «Мне все равно», — усмехнулся Джонхан. Сынчоль пристально смотрел на него, словно ожидая честности. Когда Джонхан промолчал, Сынчоль вздохнул и потёр висок. «Просто говори то, что хочешь сказать». Джонхан рассмеялся, резко и горько. «Я уже это сделал». «Нет», — голос Сынчоля был тихим, но твёрдым. «Ты просто уклонился от ответа, неся свою обычную пассивно-агрессивную чушь. Скажи это как следует». Джонхан поставил стакан и подошёл ближе. «Ты правда хочешь это услышать?» — его голос был тихим, с резкими нотками. «Мой отец тебя использует. Ты же это знаешь, да? Он выставляет тебя напоказ, чтобы выглядеть хорошо — как будто ему действительно не всё равно, помогает ли он таким студентам, как ты». Взгляд Сынчоля оставался непроницаемым, а тон — ровным. «И ты думаешь, я этого не знаю?» Джонхан моргнул. Сынчоль тихо, безрадостно усмехнулся, покачав головой. «Ты думаешь, я наивен? Думаешь, я не понимаю, что происходит?» Его голос понизился, стал тише. «Я понял это с первого дня, как переступил порог этого университета». Грудь Джонхана сжалась. «Тогда почему…» «Почему я всё ещё здесь?» — закончил за него Сынчоль тихим, ровным голосом. «Потому что у меня нет привилегии уйти». Джонхан стиснул челюсти, его пульс отдавался в ушах ровным и тяжелым биением. Сынчоль вздохнул, проведя рукой по лицу. «Не все из нас могут вести себя так, будто мы выше этого, Джонхан». Джонхан это ненавидел. Ненавидел, как спокойно Сынчоль это сказал, словно это был факт. Ненавидел сам факт того, что это был факт. Но больше всего он ненавидел то, что Сынчоль позволил себе поверить, что это все. «Ну и что?» — пробормотал он тише. «Ты просто позволишь им использовать тебя, пока ты им не понадобишься?» Сынчоль выдохнул, медленно и размеренно. «Если это поможет мне сохранить стипендию. Если это поможет обеспечить моё будущее». Его взгляд встретился с взглядом Джонхана, твердым и непоколебимым. «Тогда да». Джонхан усмехнулся, покачав головой: «Это чушь собачья». Сынчоль не дрогнул. «Это реальность». Джонхан резко выдохнул, отталкивая стакан, словно держать его стало невыносимо. «Боже, ты говоришь точь-в-точь как они». Сынчоль нахмурился, в его голосе послышалось раздражение. «Как кто?» Взгляд Джонхана метнулся к нему, острый и беспощадный. «Как они . Как мой отец. Как каждый из этих ублюдков в той комнате». Он сделал шаг ближе, его голос понизился, стал резким. «Ты говоришь точь-в-точь как они. Придумываешь оправдания, притворяешься, что всё это какая-то необходимая жертва, что так устроен мир». Его челюсти сжались, глаза горели чем-то, очень похожим на предательство. Сынчоль стиснул зубы. «Я этого не делаю». «Нет?» — Джонхан наклонил голову, скрестив руки на груди. «Тогда как, чёрт возьми, это называется?» Сынчоль шумно выдохнул, проведя рукой по лицу. «Это называется выживанием, Джонхан». Джонхан резко, задыхаясь, рассмеялся, его черты исказились от недоверия. «Точно. Выживание. Так ты это называешь?» Он наклонился, и голос стал тише, резче – пронзительнее. «Позволить им выставлять себя напоказ, как их главный экспонат? Улыбаться, кивать, подыгрывать, словно ты не понимаешь, что они делают?» Его губы скривились, и в выражении лица появилась горечь. «Ты себя хоть слышишь? Ты хоть понимаешь, насколько это, блядь, жалко? Позволить им использовать тебя – позволить им владеть тобой – только чтобы они могли похлопать себя по спине и сделать вид, что им не всё равно?» Внутри Сынчоля что-то щелкнуло. «И какого чёрта ты от меня ждёшь, а?» — его голос прозвучал резко, хрипло, вырвавшись из-под контроля, который он сдерживал всю ночь. «Ты думаешь, я могу позволить себе послать твоего отца к чёрту? Думаешь, я могу позволить себе всё это выбросить только потому, что мне это не по душе?» Челюсти Джонхана напряглись, в его глазах что-то промелькнуло — что-то непонятное, но оно было. Сынчоль шумно вздохнул, покачав головой. «Ты не понимаешь. Тебе и не нужно было». Пальцы Джонхана сжались вокруг его рук, костяшки слегка побелели. «Я прекрасно всё понимаю». «Нет, Джонхан, не надо », — голос Сынчоля стал тише, увереннее, но не менее резким. «Ты понятия не имеешь, каково это — когда всё зависит от чьей-то милости. Понять, что одна ошибка, один миг гордости — и всё исчезает. Ты не знаешь, что значит проглотить свою гордость, чтобы выжить», — он резко выдохнул. «Так что не стой тут и не указывай мне, что я должен или не должен делать. Не тогда, когда тебе никогда в своей чёртовой жизни не приходилось ни за что бороться — в отличие от меня». Слова резко и необратимо повисли в воздухе, и в ту же секунду, как они вылетели из его рта, Сынчоль понял. Он понял, что облажался. Джонхан тихо вздохнул, и горький смех сорвался с его губ – такой мягкий, такой пустой, что у Сынчоля что-то кольнуло в груди. Его лицо мгновенно смягчилось, он стал отстранённым. Как всегда, когда он не хотел, чтобы кто-то видел его кровь. Сынчоль открыл рот, что-то отчаянное, что-то вроде « подожди …» «Отвали». Джонхан схватил свой стакан, осушил его одним плавным движением и с грохотом поставил на стойку. Резкий звон нарушил низкий гул зала. Бармен взглянул на него, но Джонхан даже не вздрогнул. Даже не оглянулся . Он просто повернулся и вышел, сохраняя безупречную осанку и прямую спину, словно под его поверхностью ничего не треснуло. Сынчоль остался на месте, наблюдая, как спина Джонхана исчезает за большими дверями. Отпусти его. Вот что он себе сказал. Вот что ему следовало сделать. И все же— А затем раздался гром. Глубокий, раскатистый звук, от которого задрожали окна и стаканы на стойке. Сынчоль медленно и размеренно выдохнул, заставляя себя оставаться на месте. Но тут хлынул дождь, сильный и беспощадный, ударяя по мраморным ступеням снаружи. Сквозь ливень, сквозь золотистое сияние люстр, он мельком увидел Чонхана, шагающего в бурю; его костюм потемнел, впитывая дождь. Он не остановился. Даже не колебался. Он просто продолжал идти, расправив плечи и высоко подняв голову, словно мог убежать от всего — не только от этой ночи, не только от Сынчоля, но и от тяжести, давящей ему на грудь. Сынчоль стиснул челюсти и резко вдохнул через нос. Отпусти его. Вот что ему следует сделать. Именно этого Джонхан и хотел, чтобы он сделал. Но вместо этого, еще до того, как он принял решение, его тело сделало это за него — ноги задвигались, мышцы напряглись, сердце забилось немного быстрее, когда он распахнул двери и шагнул под дождь. Холод пронизывал его и без того влажный костюм, но он его почти не чувствовал. «Джонхан». Его голос прорезал ливень, резкий и твердый. Джонхан не замедлил шага. Даже не повернул головы. Сынчоль стиснул зубы и двинулся вперед, ускоряя шаги по скользкому тротуару. «Джонхан», — его голос стал громче, в нем сквозило разочарование. Ничего. Сынчоль тихо выругался, дождь капал по его лицу, рубашка прилипла к коже. Он рванулся вперёд, сократив расстояние в несколько быстрых шагов. «Джонхан, остановись». «Отвали». Слова прозвучали отрывисто, сквозь стиснутые зубы, но он все равно не оглянулся. Сынчоль усмехнулся, дождевая вода стекала по его ресницам. «Ты ведёшь себя глупо». «Ой, простите», — бросил Джонхан через плечо, его голос был полон сарказма. «Я что, испортил вам впечатление от гала-концерта?» «Да, ты прав». Плечи Джонхана напряглись, он ускорил шаг. Но Сынчоль уже не играл в эту игру. Он протянул руку. Пальцы крепко, безжалостно сжали запястье Джонхана. Даже под дождём его кожа, обжигающая ладонь Сынчоля, горела. Джонхан резко и мгновенно высвободил руку. Он резко обернулся, его глаза сверкали, словно что-то шершавое и еле держащееся на месте. «Не трогай меня, блядь». Его голос был хриплым, дыхание прерывистым. «Я так зол на тебя сейчас, я…» Он оборвал себя, резко выдохнув, как будто слова были слишком тяжелы, как будто они могли сломать что-то, с чем он не был готов справиться. Сынчоль тяжело дышал, капли дождя стекали с его подбородка и ресниц. «Я знаю». Джонхан замер. Сынчоль пристально смотрел на него. «Но ты хоть знаешь почему?» Его голос был низким, резким, словно пронзал кость. «Ты злишься не потому, что я подыгрывал. Ты злишься потому, что я тебя не послушал». Он сделал шаг вперед, пространство между ними сузилось, наполнившись чем-то тяжелым, чем-то удушающим. Пальцы Джонхана дрогнули, плечи напряглись под тяжестью дождя, под тяжестью этого ... Сынчоль не остановился. «Ты это ненавидишь, да?» — Его голос стал тише, грубее, проникая в пространство между ними, словно нож, скользящий в ножны. — «Что на этот раз ты не тот, кто за ниточки дергает?» Джонхан резко выдохнул, капли дождя прилипли к его коже и капали с ресниц. Он стиснул челюсти так сильно, что это причиняло боль. «Иди на хер», — пробормотал он хриплым голосом. Но Сынчоль не дрогнул. Не ухмыльнулся. Не укусил в ответ, как обычно. Он просто смотрел на него, его хватка была всё такой же крепкой и непреклонной. Джонхан хотел, чтобы он огрызнулся, поспорил, дал ему повод для борьбы. Вместо этого Сынчоль стоял, промокший под дождём и невозмутимый, и это заставило Джонхана почувствовать себя непривычно беззащитным . «Ты думаешь, дело в контроле?» — Джонхан выдавил из себя пустой и горький смешок. « Боже , ты правда не понимаешь». Но Сынчоль всё понял . Он точно знал, что разозлило Джонхана. В этом и была проблема. «Скажи мне, Джонхан. Просто скажи». Сердце Джонхана бешено колотилось. Пальцы по бокам дрожали, отчаянно желая что-то сделать . Дыхание было учащённым, слишком учащённым, и он ненавидел то, что не мог списать это даже на дождь. "Чего-чего?" Сынчоль выдохнул, слегка запрокинув голову назад, позволяя дождю бить по лицу, словно тот мог что-то смыть. Когда он снова заговорил, его голос стал тише и ровнее, и от этого ему становилось ещё хуже. «Ты думаешь, я этого не вижу? Что я не знаю, что происходит на самом деле?» Джонхан с трудом сглотнул. Горло сжалось, слова застряли, словно что-то застряло глубоко в груди. Сынчоль сделал шаг вперед, и Джонхан почувствовал это — почувствовал тяжесть его присутствия, почувствовал слова еще до того, как он их произнес. «Ты злишься, потому что это важно для тебя. Потому что я важен для тебя. И ты это ненавидишь, не так ли?» Воздух между ними стал густым и удушающим. Дождь продолжал лить, его шум громко отдавался в ушах Джонхана, но всё остальное было тихо. Джонхан уставился на него, заметив, что на лице Сынчоля не было ни торжества, ни вызова — только тихая уверенность. Что-то внутри него перевернулось, что-то, чему он не был готов дать имя. Поэтому он сделал то, что делал всегда. Он усмехнулся. Уклонился. « Ты чёртов идиот». Сынчоль издал пустой смешок, покачав головой, и капли дождя капали с его ресниц. «Знаешь что? Давай. Продолжай делать вид, будто тебе всё равно. Продолжай притворяться, будто проблема во мне». Пальцы Джонхана сжались в кулаки. «Ты — проблема. Позволяешь людям так себя использовать…» « И это ты мне говоришь ?» Сынчоль покачал головой. С его ресниц капал дождь, холодный для кожи, но ничто по сравнению с огнём, пылающим в груди. «Давай будем честны, Джонхан. Ты не можешь стоять здесь и читать мне нотации о том, что тебя использовали, — особенно когда ты делаешь со мной то же самое с самого первого дня». Джонхан замер. Его плечи напряглись, едва различимые сквозь ливень, но Сынчоль заметил, как дёрнулись его пальцы и как слегка сбилось дыхание. Хорошо. Послушай меня хоть раз. Сынчоль шагнул вперёд, голос его звучал ровно, словно он только и ждал, чтобы сказать это, словно слова царапали его рёбра, ожидая, когда же они вырвутся наружу. «Разве не так?» — его тон стал резким, язвительным. «Ты всё это затеял, желая меня погубить. Думаешь, я не знал?» Джонхан сделал шаг назад — настолько маленький и быстрый, что его можно было легко пропустить. Но Сынчоль заметил. «Ты выбрал меня, Джонхан». Слова вырвались низким рычанием, дождь стекал по его лицу, пульс колотил в ушах. « Ты выбрал меня, нацелился на меня. Ты боролся со мной, ты давил на каждую кнопку, ты…» — он тяжело вздохнул, качая головой, — «…ты флиртовал со мной, как будто это была какая-то чёртова игра. А когда я не отступил, когда я не сбежал, как ты хотел …» — голос Сынчоля стал тише, слова царапали горло, — «…ты начал спать со мной». Джонхан с трудом сглотнул, горло перехватило, но слов не было. Ни резкого ответа, ни колкого замечания – ничего. И каким-то образом, каким-то образом , это было еще хуже. Между ними повисла тишина, густая и удушающая, и это бесило Сынчоля. Потому что у Джонхана всегда было что сказать. У него всегда была ухмылка, насмешка, способ отвлечься, прежде чем всё станет слишком серьёзным . Но сейчас? Он просто стоял, дождь струился по его лицу, губы были плотно сжаты, словно он пытался сдержать всё это. Нет. Не в этот раз. Сынчоль тяжело вздохнул, запрокинув голову назад, позволяя дождю обжигать лицо, и, прежде чем совершить что-то безрассудное – что-то глупое , например, снова потянуться к нему, – Сынчоль сжал кулаки по бокам. Когда он заговорил, голос стал тише, но в нём чувствовался вес, словно последний удар, сжимающий пространство между ними. «И я позволил тебе». Признание царапнуло ему горло, что-то тяжёлое и тяжёлое застряло в груди. «Я позволил тебе втянуть меня. Снова и снова». Его челюсть сжалась, слова зацепили, слишком грубые, слишком чертовски реальные . Но он не собирался бежать. Он не был трусом. Не таким, как Джонхан. Сынчоль медленно вздохнул и издал короткий, пустой смешок, который не коснулся его глаз. «Я точно знала, что это. С самого начала. Но это всё равно не помешало мне позволить тебе , блядь, меня погубить ». «Тогда почему ты всё ещё здесь?» Слова вырвались из горла Джонхана хрипло, словно он не хотел их произносить, словно не мог сдержаться. Грудь Сынчоля напряглась, дыхание резко перехватило, ударив по ребрам. «Думаешь, я не задавал себе этот вопрос сотню раз, блядь?» — его голос дрогнул, разочарование и усталость сквозили в каждом слоге. Он коротко и горько рассмеялся, проведя рукой по лицу, отгоняя дождь, гнев и боль, засевшую где-то глубоко в рёбрах. «Думаешь, я не задаюсь вопросом, почему я всё время тебя впускаю? Почему я позволяю тебе толкаться и тянуть, как будто это какая-то чёртова игра?» Джонхан замер. Сынчоль резко выдохнул, его голос стал тише. «Ты даже другом меня не называешь. Не позволяешь мне быть для тебя никем . А теперь вдруг тебя это волнует? Ты злишься на меня за то, что я подыгрываю на каком-то дурацком концерте? Вот что тебя так волнует?» Он тихо усмехнулся, почти с недоверием. «Где, чёрт возьми, были все эти эмоции раньше, Джонхан?» Джонхан резко вдохнул. Открыл рот, затем закрыл его. Сынчоль выжидающе смотрел на него. Но Джонхан всегда был мастером в этом деле — умел скрывать, держать людей на безопасном расстоянии, не давая им увидеть слишком многого. И все же он здесь. Сынчоль прерывисто вздохнул, его голос стал еще тише. «Ты не можешь этого делать». Слова не были резкими, просто тихими. Ровными. «Ты не можешь вести себя так, будто тебе не всё равно, только когда тебе удобно». Он медленно выдохнул, всматриваясь в лицо Джонхана, выискивая что-то, что угодно. «Не тогда, когда ты всё это время отдалял меня от себя». Наступила тишина. Дождь продолжал стоять, промокая одежду, стекая по лицам, заглушая всё, о чём они молчали. Сынчоль сглотнул ком в горле, его голос теперь был едва громче шепота. «Не тогда, когда ты даже не знаешь, какого хрена ты от меня хочешь ». У Джонхана перехватило горло. Потому что Сынчоль был прав. Он всегда был прав в таких вопросах. Всегда видел его насквозь. Всегда резал чушь, никогда не позволял играм или защите Джонхана отвлекать его от правды. Это должно было его взбесить. Это должно было заставить его наброситься, отпустить какую-нибудь жестокую шутку, дать отпор ещё сильнее, как он всегда делал. Но сегодня вечером... Сегодня этого не произошло. Потому что Сынчоль выглядел уставшим. Не просто физически, промокшим насквозь от дождя, но и в чём-то более глубоком. От чего-то, от чего у Джонхана скрутило живот. Сынчоль провёл рукой по влажным волосам, прерывисто выдохнув. Когда он снова заговорил, его голос был хриплым: «Ты всё равно будешь таким. После всего». Он медленно вздохнул, покачав головой, капли дождя стекали по его подбородку. Одежда промокла насквозь, тяжело прижимаясь к коже, но ничто не казалось таким тяжёлым. Как они … «Я устал, Джонхан». Его голос дрогнул, совсем чуть-чуть. Он не отвёл взгляд. Не позволил себе этого. «Устал от этих разговоров с тобой». Эти слова прозвучали между ними как нечто окончательное. Джонхан стоял неподвижно. Капли дождя стекали по его лицу, мимо плотно сжатых губ, мимо острой линии подбородка. Он не говорил. Не реагировал. Но Сынчоль видел это — как его грудь вздымалась слишком резко, как его пальцы дёргались по бокам, словно он хотел до чего-то дотянуться, но не знал как. Затем — тихо, чуть громче шепота — «Тогда уходи», — сказал Джонхан. У Сынчоля перехватило дыхание. Джонхан сглотнул, моргая, глядя на него сквозь дождь. На этот раз его голос звучал ровнее, резче, хотя в глазах мелькнуло что-то нечитаемое. «Если тебе это надоело, то уходи. Прямо сейчас». Выражение его лица не дрогнуло. Ни один мускул не дрогнул. Но Сынчоль знал его – знал так, как Джонхан никогда не хотел, чтобы кто-то знал. И он видел правду, скрытую за словами, в напряжении челюсти, в лёгком переносе веса, в том, как чуть сильнее сжались его пальцы. Это был не вызов. Это был не приказ. Это было испытание. Сынчоль сглотнул, грудь сжалась. Тело кричало ему: «Действуй!» – сделать шаг, повернуться спиной, уйти, прежде чем это укоренится ещё глубже. Прежде чем это оставит след, который он не сможет стереть. Вот он, этот самый. Чистый прорыв. Выход, которого он, как он убедил себя, хотел. Но он не двинулся с места. Дождь неустанно барабанил по пустой дороге кампуса, промокая одежду Сынчоля, словно пытаясь утопить его на месте. Его дыхание было прерывистым, сердце колотилось сильнее обычного, но всё это не имело никакого отношения к буре. Джонхан стоял в нескольких шагах, не двигаясь, под дождём. Он выглядел словно из сна, как всегда. Неприкасаемый. Вне досягаемости. Такой человек никогда не должен был принадлежать кому-то вроде Сынчоля. Джонхан всегда будет недосягаемым, недосягаемым. У него было всё: деньги, власть, имя, способное стереть ошибки ещё до их совершения. А Сынчоль? У Сынчоля не было ничего, кроме стипендии, которую можно было отнять одним звонком. Они были другими. Они никогда не были прежними. «Ненавижу тебя», — сказал Сынчоль хриплым голосом, словно его царапали по гравию. «Я тебя так ненавижу, блядь». Джонхан выдохнул, едва слышно сквозь шум ливня. «Нет, не надо». Сынчоль резко выдохнул и покачал головой. «Это самое худшее, да?» Его пальцы сжались в кулаки. Он чувствовал тяжесть каждого сделанного им выбора, каждого мгновения, когда он позволил Джонхану вернуть себя. «Я должен. Я должен тебя ненавидеть. После всего, после того, как узнал, какой ты на самом деле, после того, как узнал, чем всё это кончится, — я должен тебя, блядь, ненавидеть». Джонхан не ответил. Сынчоль издал пустой смешок, проведя рукой по мокрым волосам. «Боже, ты действительно это сделал, да? Ты победил». «Я не...» — начал Джонхан, но Сынчоль перебил его. «Ты хотел со мной подружиться, и ты это сделал», — Сынчоль сделал шаг ближе, понизив голос. «Ты хотел, чтобы я сошёл с ума, потерял контроль, упал. И я упал. Я упал». Он сглотнул, и из груди вырвался резкий, прерывистый вздох. «Я люблю тебя, Джонхан». Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить, грубые и неуверенные, пропитанные каждой каплей разочарования, гнева и опустошения, которые копились в нем месяцами. Джонхан вздрогнул. Это было совсем немного — всего лишь лёгкое изменение позы, всего лишь секундное колебание, — но Сынчоль это заметил. И это вызвало в нём что-то дикое и безрассудное, потому что Джонхан не был полностью неуязвим. Он не был застрахован от этого. Джонхан забыл, как дышать. Любовь . Это было бессмыслицей. Это не должно было принадлежать ему. Это никогда ему не принадлежало. Люди любили его. Хотели его. Им что-то от него было нужно. Это он понимал. Это он мог понять. Но любовь? Любовь была чем-то чуждым. Любовь была чем-то, что он видел только издалека, чем-то, что случалось с другими людьми. Он никогда не прикасался к ней, никогда не держал её в руках. Никогда даже не думал дотянуться до неё. А что, если он это сделает? Что, если он позволит себе поверить в это, а потом окажется, что это изначально нереально? Всю жизнь он точно знал, что сказать, как привлечь людей, как удержать их там, где ему нужно. Но теперь, стоя под дождём и слушая голос Сынчоля, звенящий в ушах, он не мог ничего сделать. Ни отговорки, ни пути к отступлению. Только эти слова, тяжело лежащие в пространстве между ними. Я люблю тебя, Джонхан. Его пальцы сжались по бокам. Грудь сжалась, словно что-то давило на неё, словно что-то внутри разрывалось на части, и он не знал, как это остановить. Потому что Сынчоль не просто так это говорил. Он не бросался словами, не использовал их как оружие, не требовал ничего взамен. Он имел это в виду. И это было ещё хуже. Джонхан никогда раньше не слышал этих слов. Ни от родителей. Ни от друзей. Ни от кого-то, кто когда-либо был ему дорог. Он не был уверен, что вообще сможет это принять. И всё же Сынчоль стоял здесь – в ярости и сломленном состоянии, и смотрел на него так, будто Джонхан был худшим, что с ним случалось, – и всё равно, всё равно, всё равно любил его. Руки Джонхана дрожали. Дыхание перехватило. Зрение затуманилось, но он убедил себя, что это всего лишь дождь. Он хотел что-то сказать. Хотел всё исправить, разрушить, хотел сделать что угодно, лишь бы не тонуть в этом. Но голос не звучал. Потому что Сынчоль только что дал ему что-то, что он не знал, как держать. И Джонхан так боялся, что если потянется к этому, то окончательно всё испортит. «Ты не…» — его голос дрогнул, едва слышный шёпот. — «Ты не обязан так себя чувствовать». В глазах Сынчоля вспыхнула ярость. «Ты думаешь, я, блядь, этого не знаю?» — его голос дрогнул, в каждом слове сквозило разочарование. «Ты думаешь, я этого хотел?» Джонхан сделал шаг назад, и Сынчоль увидел, что это было на самом деле. Отступление. Он стиснул челюсти, все его тело гудело от чего-то болезненного и раздражающего. «Я этого не просил», — продолжил Сынчоль хриплым голосом. «Я не просил влюбляться в тебя. Но это случилось. И теперь мне придётся с этим жить». Его дыхание сбилось. «Теперь мне придётся жить с осознанием того, что я позволил тебе так со мной поступить. Что ты, чёрт возьми, победил». Джонхан смотрел на него, дождь стекал по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он не позволял себе признать. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, словно у него был ответ, но не было ничего. Ничего, что он мог бы сказать, чтобы хоть как-то облегчить ситуацию. Некоторое время они молчали. Они просто стояли. Дождь впитывался в их кожу. Капли капали с ресниц Сынчоля, стекали по его лицу, но всё это казалось нереальным – по сравнению с тяжестью, давящей на рёбра, и болью, сжимающей грудь. И вот, вот так, он сломался. «Почему ты просто не мог оставить меня в покое?» Слова вырвались из Сынчоля, хриплые и неуверенные, громче, чем шторм. Его голос треснул, пронзительно, как разбитое стекло, прорезающее ливень. Джонхан снова вздрогнул. Удар был лёгким, едва заметным, но Сынчоль его уловил. И, чёрт возьми, ему захотелось что-нибудь сломать. «Ты мог бы проигнорировать меня», — выплюнул он, прерывисто дыша. «Или… или просто продолжал бы меня бесить, как всегда! Ты мог бы ударить меня, Джонхан. Ты мог бы, блядь, ударить меня, и я бы выдержал… я бы выдержал с улыбкой на лице, если бы это не означало, что ты сделал вот это». Руки у него дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь удержаться на ногах, но дрожь не прекращалась. Ничто не останавливало. Джонхан смотрел на него с непроницаемым выражением лица, но губы его были полуоткрыты, словно он хотел что-то сказать. Но он этого не сделал. И Боже, Сынчоль так устал от этой тишины. «Это… это хуже», — выплюнул он, и голос его дрогнул. «Ты…» Он резко выдохнул, проводя пальцами по мокрым от дождя волосам, цепляясь за пряди, словно пытаясь удержаться на ногах. Не получалось. «Ты заставил меня увидеть тебя ». Джонхан резко вдохнул, но Сынчоль ещё не закончил. Он не мог остановиться, ведь слова лились потоком, словно прорвавшаяся плотина. «Ты заставил меня увидеть, как ты ненавидишь говорить о своём дне рождения – не потому, что это неважно, а потому, что это никогда не имело должного значения. Потому что ты никогда не ждала его с нетерпением, никогда не ощущала его своим. Я вижу, как ты избегаешь его, как отмахиваешься, словно это просто очередной день, потому что это проще, чем признать, что никто никогда не делал его достойным праздника». Его голос был хриплым, слова словно вырывались из него. «Ты заставила меня увидеть, как ты уклоняешься от ответа, как превращаешь всё в шутку, как будто если ты скажешь, что это неважно, достаточно раз, может быть – только может быть – ты начнёшь в это верить». «Как ты закатываешь глаза, когда люди спрашивают о твоей семье, словно одна мысль об этом изматывает тебя. Как ты делаешь вид, что твоя фамилия тебя не тяготит. Но я вижу, как она тебя загоняет в ловушку. Как ты ненавидишь, что она всё решает за тебя, ещё до того, как ты успеешь сделать выбор. Как ты носишь её, словно оковы». Вокруг завывал ветер, дождь хлестал сильнее, но Сынчоль почти не замечал этого. «Ты ведёшь себя так, будто тебе всё безразлично, будто тебя ничто не трогает, но при этом всегда заботишься о том, чтобы у всех остальных всё было в порядке». Сынчоль резко и горько рассмеялся, покачав головой. «Как когда заставляешь новичков в своей команде делать дополнительные упражнения, а сам остаёшься помогать им с работой ног. Или когда ведёшь себя так, будто ты выше всех, выше нас, но при этом точно знаешь, кто из твоих товарищей по команде не может позволить себе новые кроссовки, и каким-то образом пара всегда находится — как будто она просто завалялась где-то». Дыхание Джонхана замерло, и что-то холодное и электрическое потрескивало под его кожей. Он никогда не рассказывал Сынчолю об этом. Они никогда не говорили об этом, даже близко не подходили. Сынчоля не было рядом, когда Джонхан задержался после тренировки, не было рядом, когда он отдал новую пару кроссовок нуждающемуся. Он никогда не видел этого своими глазами — Джонхан был в этом уверен. Ни разу не видел, чтобы Джонхан задерживался в пустых коридорах, подслушивая жалобы, на которые он делал вид, что ему все равно, и которые он тихонько исправлял, прежде чем кто-либо мог заметить. Но Сынчоль заметил. Каким-то невероятным образом он всё это увидел. Тяжесть давила на рёбра Джонхана, непривычная и удушающая. Он всю жизнь следил за тем, чтобы никто не смотрел слишком близко, чтобы увидеть что-то глубже. Так всегда и было: люди видели только то, что он хотел. Они верили только в ту версию его, которую он им давал. Но Сынчоль, такой безрассудный, упрямый и раздражающий, прорвал всё напрочь. Он взял все осколки, которые Джонхан разбросал и спрятал, и сложил их воедино, словно это было проще простого. И, возможно, это было самое худшее. В глазах Сынчоля на полсекунды всё затуманилось — то ли от дождя, то ли от усталости, то ли от чего-то совсем другого, — но он заставил себя смотреть на Джонхана. Ему нужно было, чтобы тот это услышал. Нужно было, чтобы он, чёрт возьми, это услышал. «Ты помнишь, какое люди пьют кофе, даже когда ты делаешь вид, что тебе всё равно. Ты всегда ходишь по краю тротуара, словно кого-то защищаешь, даже когда думаешь, что никто не обращает внимания». Его руки были прижаты к бокам, пульс звенел в ушах. «Ты заставил меня увидеть, как ты останавливаешься и завязываешь шнурки на одном и том же месте каждый раз, когда входишь в корт. Как будто это какой-то дурацкий ритуал, о существовании которого ты даже не подозреваешь». Его голос дрогнул, теперь он был чуть громче шёпота. «Ты заставил меня увидеть, как ты держишься за вещи дольше, чем за людей — как за вишнёвую газировку, как за тот потрёпанный брелок, который ты никогда не выпускаешь из рук, хотя никогда никому не говоришь почему». Теперь Джонхан смотрел неподвижно, его выражение лица было невозможно прочесть. «Ты ненавидишь спать один», — сказал Сынчоль тише, словно боялся произнести это вслух. «Но ты никогда в этом не признаешься, даже если это тебя убьёт». Джонхан почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в ребра. «Ты притворяешься, что тебе никто не нужен, — прошептал Сынчоль, — но это не так». Его голос сорвался. «Я, блядь, заметил». Резкий вздох. Горький смех. Сынчоль на секунду откинул голову назад, словно пытаясь уйти от тяжести собственных слов. Но от этого не уйти. Не вернуть назад. «Я вижу тебя», — прошептал он хрипло и с болью в голосе. «И теперь я схожу с ума из-за этого». Слова тяжело застряли в пространстве между ними, тяжелее, чем бьющий по коже дождь. Джонхан почувствовал их, словно удар под ребра, словно вдох, который он не мог сделать. Шторм продолжал бушевать, завывал ветер, где-то вдали гремел гром, но всё это было ничто по сравнению с тем, как Сынчоль смотрел на него – словно он увидел слишком много и не мог этого развидеть. У Джонхана сжалось горло, словно собственные слова душили его, прежде чем они успевали вырваться из уст. Пальцы по бокам дрогнули, сжимаясь и разжимаясь, но он не двигался. Он должен был положить этому конец – сказать что-то достаточно резкое, чтобы прорвать тяжесть, должен был оттолкнуть Сынчоля, прежде чем всё это перерастёт во что-то, чего ни один из них не сможет вернуть. Но всё, что он смог, – это прошептать, едва слышно, едва слышно сквозь бушующую вокруг бурю. «Ты не должен меня любить». Сынчоль выдохнул резко и прерывисто, и Джонхан почувствовал перемену ещё до того, как услышал её. Борьба улетучилась из него, огонь в голосе мерцал и угасал, пока не осталось ничего, кроме изнеможения, грубого и пустого. "Я знаю." И почему-то это ранило сильнее. Сынчоль медленно, прерывисто вздохнул, втянув плечи, и голос его был настолько тихим, что его едва не поглотил ветер. «Из-за этого я могу потерять все». Не обвинение. Не мольба. Просто тихая правда. «Моя стипендия. Моё будущее. Всё, ради чего я работал, всё, кем я являюсь. И, Боже мой, мне всё равно». Сердце Джонхана колотилось о рёбра, слишком быстро, слишком сильно, но он не подал виду. Дыхание замерло, пульс запнулся, но он заставил себя держаться. Оставаясь неподвижным, нечитаемым, не показывая виду. Но Сынчоль увидел его. Видел, как его пальцы слегка сжались, словно хотели до чего-то дотянуться, но не знали как. Видел, как вспыхнули его глаза – слишком быстро, слишком мимолетно, но всё же – словно что-то внутри него треснуло, совсем чуть-чуть. Сынчоль издал глухой, бездыханный смешок, запрокинув голову назад, словно он каким-то образом мог взять себя в руки, словно он мог вернуть всё на место, прежде чем всё рухнет. Но было уже слишком поздно. Слишком чертовски поздно. «Ненавижу это», — прошептал он, но это прозвучало не как ненависть. Это прозвучало как разрушение — как будто что-то треснуло внутри него, как будто он истекал кровью, и остановить это было невозможно. «Не потому, что я потеряю всё». Он судорожно вздохнул, грудь его вздымалась, словно ему было больно даже дышать. «Не потому, что ты меня не любишь. Я смогу с этим жить. Я смогу научиться жить с мыслью, что всё это было однобоко, что я был просто очередным идиотом, который слишком сильно, слишком быстро влюбился в то, что изначально никогда мне не принадлежало». Его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели и дрожали. «Но дело ведь не в этом, правда?» Дыхание у него перехватило, словно слова вырывались наружу. «Дело не в том, что ты меня не любишь». Его голос дрогнул, хрипло и отчаянно прозвучал: «Ты просто не хочешь этого принять » . Эти слова прозвучали между ними как смертельный удар, как нечто такое, чего ни один из них не мог отменить. Сынчоль резко выдохнул, его дыхание прервалось. «Ты даже не позволяешь себя любить». Его голос дрогнул, где-то между гневом и разбитым сердцем, между мольбой и поражением. «И что, чёрт возьми, мне с этим делать, Джонхан?» Джонхан застыл, капли дождя стекали по его лицу, но он не произнес ни слова. Не пошевелился. Сынчоль судорожно вздохнул, его плечи опустились, а голова склонилась вперёд, словно он вот-вот провалится. Как будто что-то внутри него наконец-то сломалось. «Эта любовь…» Он сглотнул, его голос теперь был едва слышен, почти шёпот – обнажённый, обнаженный. «Она больше не принадлежит мне. Она не принадлежит никому другому. Это не то, что я могу вернуть, не то, что я могу просто выбросить. Она принадлежит тебе». Его ресницы затрепетали, на них скопилась вода, но зрение его затуманивалось уже не дождем. «И ты не хочешь этого принять», — прошептал он, и голос его дрогнул под тяжестью этого. «Ты даже себе не позволяешь иметь то, что уже твоё. Ты не позволяешь себя любить — ни мне, ни кому-либо ещё, и я не знаю, что с этим делать». В конце его голос оборвался, превратившись во что-то тихое, во что-то безнадежно потерянное. У Джонхана сжалось горло. Руки дернулись по бокам, отчаянно желая протянуть руку, сделать что-нибудь, остановить это, прежде чем оно перерастёт во что-то, из чего ни один из них не сможет выбраться. Но он этого не сделал. Потому что Сынчоль был прав. Джонхан не знал, как быть любимым. Не знал, что делать с чем-то столь мучительно реальным, столь пугающе искренним. Любовь никогда не была безопасной — она была оружием, ловушкой, бременем, которое он научился носить, не смея поднести слишком близко. Она никогда не принадлежала ему. Поэтому вместо того, чтобы дотянуться до него, вместо того, чтобы рисковать и пораниться об острые края чего-то, чего он не знал, как держать, — Он позволил этому выскользнуть сквозь пальцы. Как он всегда и делал. Как он всегда и делал. Дождь продолжал литься, промокая одежду, стекая по лицам, словно само небо скорбело по ним. Но Джонхан всё ещё не двигался, а Сынчоль… Сынчоль больше ничего не мог дать. Его дыхание стало резким и прерывистым, когда он провел рукой по мокрым волосам, пальцы дрожали там, где они сжимали затылок. Мышцы были напряжены до боли. Он позволил рукам упасть по бокам, выдохнул через нос, прежде чем заговорить – голос его был тихим, надтреснутым. «Ты ничего не скажешь?» Джонхан не дрогнул, не моргнул, даже не сделал вид, что дышит. Капли дождя стекали с его ресниц по щекам, словно слёзы, которые он отказывался проливать. Губы были сжаты в тонкую, бескровную линию, всё тело было так напряжено, что казалось, вот-вот разлетится на куски. Но он ничего не сказал. Не пошевелился. Сынчоль издал резкий и горький смешок, покачав головой и отведя взгляд. Верно. Конечно . Он кивнул сам себе, жалко, словно ему следовало бы быть осторожнее, словно он был дураком, раз надеялся, пусть даже на секунду, что Джонхан ему хоть что-то даст. Самым умным решением было бы уйти. Развернуться, уйти и положить этому конец. Но его глупое сердце – его жалкое, отчаянное, неудобное сердце – знало, что он не сможет этого сделать. Потому что Джонхан не мог выносить, когда люди от него отворачивались. И Сынчоль — слабый, сломленный, так чертовски влюбленный в него — никогда не сможет стать тем, кто это сделает. И он остался. Он стоял там, сжав кулаки по бокам, дождь стекал по его лицу, и ждал. Ждал, когда Джонхан побежит. Ведь именно так Джонхан и поступал, не так ли? Он побежал, прежде чем кто-либо успел от него уйти. Прежде чем кто-либо успел увидеть слишком много, принять слишком много, ожидать слишком многого. И Сынчоль не собирался за ним гнаться. Не в этот раз. Воздух между ними был густым, удушающим. Он не двигался. Не говорил. Он просто ждал. А Джонхан, дрожащий, неровно дышащий, стоял там, как зверь в клетке, Он побежал. Он резко повернулся, его шаги были неуверенными, движения быстрыми и резкими, словно он мог убежать от Сынчоля, каким он его видел. Каким Сынчоль его знал . Сынчоль выдохнул, хотя и не заметил, что затаил дыхание, и запрокинул голову к грозовому небу. И все же он не двинулся с места. Потому что Джонхан мог повернуться спиной. Он мог уйти. Он мог бежать, пока лёгкие не сгорят, пока буря не поглотит его целиком. Но Сынчоль никуда не собирался уходить. ★★★ Джонхан бежал, не останавливаясь, пока не оказался в своей комнате, и дверь за ним с грохотом захлопнулась. Его пальцы повозились с замком – один раз, другой – прежде чем тот наконец щёлкнул. Только тогда он позволил себе вздохнуть. Или попытаться. Грудь сдавило, горло горело, всё тело дрожало от чего-то гораздо более ужасного, чем просто истощение. Он отшатнулся назад, пока ноги не подкосились, и рухнул на пол, поджав колени и обхватив себя руками в отчаянной попытке удержаться на ногах. Это не работало. Резкий вздох. Сдавленный звук. И вот первая слеза скатилась. И вдруг он снова оказался там. Не здесь, не сейчас — в этой же комнате, в этом же положении, несколько недель назад, когда он сделал то же самое. В ту ночь, когда он вышел из общежития Сынчоля после того, как тот о нём позаботился. Когда он был в тепле, в безопасности, под одеялом Сынчоля, вдыхая его запах, чувствуя его глупое, но постоянное присутствие рядом с собой, — и он ушёл. Он мог бы остаться. Мог бы позволить себе это, просто еще немного. Но он ушел. Потому что в тот момент, когда он начал чувствовать себя в безопасности, в тот момент, когда он начал позволять себе нуждаться в ней — нуждаться в нем — началась паника. Джонхан едва успел вернуться в свою комнату, как его ударило. И тут он с ужасающей ясностью осознал, что тепло в его груди — не просто благодарность, не просто что-то мимолетное. Это было- Нет. Нет, он не мог этого сказать. Не мог даже позволить этому слову сформироваться в его голове, не говоря уже о том, чтобы сорваться с губ. В ту ночь он сидел на этом же холодном полу, подтянув колени к груди, дыша слишком часто и резко, руки дрожали, словно он вот-вот вытряхнет это чувство из кожи. Как будто он мог всё это отменить, переделать, стереть Сынчоль, застрявший между его рёбер. Этого не было, этого не было. Потому что если бы он дал этому имя, оно стало бы реальностью. А если бы оно стало реальностью, оно стало бы тем, с чем ему пришлось бы столкнуться лицом к лицу. И Джонхан всю свою жизнь бежал от подобных вещей. Поэтому он отказался. Отказывался назвать то, как голос Сынчоля смягчился специально для него. Как бережно эти руки прикасались к нему, вдавливая тепло в кожу, обнимая его, словно он был чем-то, за что стоило держаться. Отказался назвать чувство, сжавшееся у него в груди, когда Сынчоль тихим и усталым голосом, но говорил искренне, попросил его остаться еще немного. Потому что если бы он это сделал, если бы он позволил себе это сказать, позволил себе это принять, что тогда? Что ему было делать с чем-то подобным? Что ему было делать с тем, что он так и не научился держать в руках? Поэтому он запер дверь. Прижался лбом к прохладному дереву. Впился ногтями в руки и не позволял этому быть чем-то большим, чем мимолетным мгновением, иллюзией, игрой тепла прикосновения Сынчоля. А когда этого оказалось недостаточно — когда грудь все еще болела, руки все еще дрожали и это чувство не проходило — он сделал следующее лучшее, что мог. Он сделал браслет. Он достал нитки и бусины и дрожащими руками нанизал на нитку что-то маленькое, что-то безобидное, что-то, что не было признанием, не было капитуляцией, не было любовью. Потому что, если бы он дал Сынчолю это, возможно, он смог бы убедить себя, что это всего лишь благодарность. И, может быть, — только может быть , — он сможет перестать так себя чувствовать. И вот, спустя несколько недель, он снова здесь. Тот же этаж. Та же запертая дверь. Та же острая боль, разрывающая его надвое. Только на этот раз... Сынчоль сказал это. Разрыл его, выложил всё начистоту, посмотрел на него своими измученными глазами и сказал ему то единственное, что он не мог позволить себе услышать. Что его любили. Что Сынчоль любил его. Что Джонхан мог бы получить это, если бы только позволил себе это взять. А Джонхан — Боже. Он убежал. Потому что если бы он этого не сделал, если бы он постоял там еще секунду, если бы он позволил себе поверить в это, позволил себе захотеть этого, он не знал, выжил бы он или нет. Его дыхание стало прерывистым, резким и прерывистым, когда он прижал лоб к коленям, хватаясь за себя, словно мог остановить распутывание. Но было уже слишком поздно. Потому что Сынчоль его увидел . И как бы быстро он ни бежал, как бы плотно он ни закрывал дверь... Он не мог этого не почувствовать. Не мог выцарапать его из груди, не мог закопать его достаточно глубоко, чтобы оно исчезло. Сынчоль уже поселился в нём, в тех местах, куда Джонхан никогда не собирался никому подпускать. И в этом была проблема. Потому что такую ​​любовь — настоящую любовь, любовь, которая видела его, любовь, которая оставалась с ним — он не умел принимать. Поэтому он этого не сделал. Он не мог. Даже если это убьёт его.