Play to win!

День игры. Джонхан расправил плечи, медленно и размеренно выдыхая, оглядывая площадку. Спортзал был полон: ученики заполнили трибуны, кроссовки скрипели по полированному дереву, в воздухе повисло тихое гудение предвкушения. Именно в такой атмосфере он преуспел. Он сыграл достаточно игр, чтобы точно знать, как всё пройдёт. Они усердно тренировались, разрабатывали стратегию, оттачивали командную работу. Вону был сосредоточен, уже анализируя площадку своим острым взглядом. Сокмин подпрыгивал на носках, буквально вибрируя от энергии. Хансоль выглядел расслабленным, но Джонхан знал лучше — он просто ждал подходящего момента для атаки. А Сынкван? Что ж, он уже шепотом оскорблял команду соперника. У них было это. У него было это. Раздался свисток. Джонхан двигался не задумываясь, подстраиваясь под ритм игры, как только мяч входил в игру. Удар был чётким, мяч приземлился прямо ему в руки. Он вёл мяч вперёд, осматривая площадку в поисках свободного места. Всё было плавно, его движения были резкими и точными. Как всегда. Затем — шаги. Он не хотел смотреть. Зря. Но звук людей, входящих в спортзал, невозможно было игнорировать. Несколько опоздавших зрителей, пробравшихся после начала игры. Он видел их краем глаза. Увидел его. Его отец. Джонхан замер. Секунда. Может, меньше. Но этого было достаточно. Мяч вырвали у него из рук прежде, чем он успел осознать произошедшее. Он резко поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как другая команда бежит по площадке, чтобы легко забить мяч. Счёт на табло изменился. Зрители отреагировали. Но Джонхан едва ли это слышал. Что здесь делал его отец? Не то чтобы он сам не попросил. Да, он это сделал. И это было унизительно. Стоя в кабинете отца, он произносил эти слова вслух. Просил после многих лет молчания. Знаешь, это также могло бы сделать тебя известным, если бы ты пришёл на мою игру. Он сказал это так, словно это было какое-то деловое предложение, потому что, если бы он спросил как сын, он бы подавился словами. И вот его Отец был здесь. Его отец никогда раньше не приходил на его игры. Ни когда ему было пять, когда он вёл мяч в крошечной майке на два размера больше. Ни когда ему было десять, когда он забил свой первый победный бросок. Ни в старших классах, когда его команда вышла в чемпионат штата. Ни когда он стал капитаном. Никогда. И все же он здесь. Джонхан сглотнул, пытаясь вернуться в игровой ритм, но сердце его колотилось. Он отдал пас — слишком быстро, слишком резко. Сокмин едва успел поймать мяч, прежде чем отдать его Хансолю, которому пришлось перестроиться, чтобы сохранить мяч. Неаккуратно. Джонхан резко выдохнул. Соберись. Но руки у него вспотели, дыхание стало слишком частым. Каждое движение казалось всё медленнее и тяжелее, словно он бежал по воде. Голоса вокруг слились в неясный шум, игра ускользала из рук, а воспоминания грозили поглотить его целиком. Сидя на обочине матча детской лиги, он искал отца на трибунах. Его там не было. Забил свой первый данк в старшей школе, а потом понял, что ему не с кем это отпраздновать. Победитель, обладатель трофея и зритель, которого там нет. А теперь его отец был здесь, наблюдал, а он все портил. Он не справился с работой ног. Его пасам не хватало обычной точности. Он промахнулся, хотя мог бы сделать удар даже во сне. Ему стало плохо. Почему сейчас? Зачем в этой игре? Неужели это должно было что-то значить? А его отец вообще переживал? Или это был просто очередной продуманный ход, просто ещё один способ манипулировать, как и всё остальное? Громкий свист прорезал туман. Тайм-аут. Джонхан едва слышал это, его дыхание было прерывистым, когда он шёл к скамейке запасных. Его товарищи по команде что-то говорили — может, Сокмин шутил, может, Хансоль качал головой, может, Сынкван снова на что-то жаловался. Он не мог сосредоточиться. Вону толкнул его. «Ты в порядке?» Джонхан моргнул и выдавил из себя ухмылку. «Да. Просто устал». Ложь. Но он не знал, как выразить словами то, что было на самом деле не так. Как вы объясните, почему у вас задрожали руки, когда единственный человек, который никогда не смотрел на вас, наконец-то посмотрел на вас? Несколько мгновений спустя~ Звуковой сигнал возвестил об окончании тайм-аута, но Джонхан едва услышал его из-за шума крови в ушах. Он вытер ладони о шорты, пытаясь сосредоточиться. Это была просто очередная игра. Просто ещё сорок минут бега, передач, бросков — всего лишь то, что он делал тысячу раз. Он знал эту площадку как свои пять пальцев, предугадывал движения товарищей по команде ещё до того, как они их совершали. Он должен был уметь попасть в ритм, как всегда. Но его отец был здесь. И впервые в жизни Джонхан испугался. Не проиграть. Проигрыши случаются, такова игра. Проблема заключалась в том, что присутствие отца сжимало его грудь, словно кулак, сжимая ее все сильнее с каждым промахом, каждой неточной передачей, каждой ошибкой, которая нарастала одна на другую, словно медленный и неизбежный крах. Игра возобновилась. Джонхан инстинктивно двигался, расположившись на левом фланге, пока Хансоль вёл мяч. Защита соперника была плотной и быстро приближалась. Хансоль отдал пас Сокмину, который едва успел среагировать, прежде чем защитник сделал выпад. Мяч выскользнул из его рук, резко отскочил, и соперники, подхватив его, помчались по площадке. Быстрый отрыв. Потеряно два очка. Джонхан резко выдохнул через нос. Дело было не только в нём. Вся команда испытывала трудности. Другая команда была хороша — агрессивна и слажена. Но Джонхан ничего этого не замечал. Игра ускользала из его рук, и он даже не понимал, что происходит. Вону потребовал мяч. Джонхан не задумываясь отдал пас, но не рассчитал время. Мяч слишком резко отскочил от площадки, слегка отклонившись от курса. Вону быстро сориентировался и поймал мяч, прежде чем его успели перехватить, но Джонхан заметил, как тот бросил на него взгляд. Быстрый, едва заметный. Смущённый. Это была его работа. Он должен был держать их вместе, делать острые передачи, контролировать темп игры. Но он даже своё собственное дыхание контролировать не мог. Его отец наблюдал. Наблюдал и, вероятно, задавался вопросом, какого черта Джонхан выставляет себя здесь дураком. Ещё одна ошибка. Поспешный удар, отскочивший от кольца. Ещё одна потеря. Ещё два очка потеряны. У Джонхана было такое чувство, будто он тонет. Жара на корте, пот, стекающий по шее, стук кроссовок по полу — все это меркло под тяжестью, давившей ему на грудь. Он никогда раньше не нервничал на корте. Никогда ещё он не сомневался в себе так сильно. Но вдруг все, о чем он мог думать, это о том, как в последний раз он пытался показать отцу что-то, что ему дорого. Смятый рисунок, лежащий в маленьких ручках на столе в офисе. Отец, даже не поднимая глаз, пробормотал что-то пренебрежительное и отослал его прочь. Гордо поднятый кубок чемпиона средней школы. Вежливый кивок, прежде чем отец снова уткнулся в телефон. Годы и годы доказательств своей правоты человеку, который даже не удосужился взглянуть на него — до сих пор. И теперь он терпел неудачу. Игра вокруг него размывалась. Сынгван упустил пас. Вону промахнулся. Хансоль тихо выругался, когда прозвучал свисток — ещё один фол в их пользу. Другая команда нарезала вокруг них круги, а Джонхан даже не мог заставить себя разозлиться по этому поводу. Какого черта он делал? Это был не он. Он не из тех, кто замирает, колеблется, позволяет всему ускользать. Но сейчас он снова чувствовал себя ребёнком — маленьким, незначительным, отчаянно жаждущим одобрения, которого, как он знал, никогда не получит. Его отец был здесь. А Джонхан разваливался. Он повернул голову, осматривая трибуны, и вот он. Его отец стоял сзади, скрестив руки на груди, с непроницаемым лицом, но Джонхан знал. Он слишком хорошо знал это выражение. Легкий изгиб уголков губ, бесстрастный взгляд, не выдававший ничего, тяжесть разочарования, столь ощутимая, что Джонхан чувствовал её всем своим существом. Грудь его сжалась. Глаза горели. Он знал, что это произойдет, не так ли? Что его отец придёт, посмотрит впервые в жизни и уйдёт, ничего не сказав. Потому что Джонхан не стоил слов. Площадка, шум, игра — всё на секунду расплылось. Сердце колотилось о рёбра, дыхание стало поверхностным, взгляд застыл на том самом человеке, который ни разу… И тут внезапно его отец исчез. Не в буквальном смысле — он все еще был там, все еще наблюдал — но Джонхан больше не мог его видеть. Потому что в поле зрения появился кто-то еще. Сынчоль. Его широкие плечи заполнили поле зрения Джонхана, его присутствие словно пронзало туман в его голове. Какое-то мгновение Джонхан просто смотрел, ошеломлённый, растерянный, — пока не понял, что Сынчоль сделал это намеренно. Что он видел, как Джонхан борется, и вмешался, чтобы загородить ему обзор. Сынчоль слегка поднял руки и беззвучно произнес четыре слова. «Ты сможешь это сделать». Его губы едва шевелились, но его глаза — его глаза говорили все. Потом мягче. "Дыши." У Джонхана перехватило дыхание. Грудь всё ещё была сдавлена, но взгляд Сынчоля, твердый и уверенный, заставил что-то в нём успокоиться. Он выдохнул. И впервые с начала игры он почувствовал, что снова может дышать. Легкая улыбка тронула его губы, прежде чем он успел её сдержать. Конечно же, Сынчоль сразу заметил, в чём дело. Конечно, он это сделал. Джонхан заставил себя сосредоточиться — не на тяжести взгляда отца, не на удушающем ожидании, давящем на него, а на устойчивом, непоколебимом присутствии перед ним. Игра возобновилась. И на этот раз Джонхан вышел на поле. Быстрый прорыв — он перехватил мяч во время паса, без труда прорвался сквозь оборону и забил чистый трехочковый бросок. Затем быстрый и резкий обводной удар заставил его защитника споткнуться, когда он рванулся к корзине, и завершил пас плавным проходом. Сынкван едва не потерял мяч, но Джонхан был на месте, его быстрые руки дотянулись до ворот соперника, и его пас идеально приземлился в руках Хансоля, который сделал открытый бросок. Они боролись, прокладывая себе путь обратно в игру, и энергия менялась по мере того, как они снова находили свой ритм. Но разрыв был слишком велик. Прозвучал финальный сигнал, и на табло высветилось число 78-72. В зале воцарилась тишина, напряжение сменилось чем-то более тяжелым, коллективным выдохом изнеможения и поражения. Джонхан стоял, уперев руки в бока, его грудь поднималась и опускалась, когда он снова смотрел на цифры. Они, блядь, проиграли. ★★★ Спортзал почти опустел, эхо шагов затихало по мере того, как люди расходились. Табло всё ещё светилось в тускнеющем пространстве, цифры словно насмехались над ним. 78-72 . Джонхан резко выдохнул, проведя рукой по влажным волосам. Тело болело, но это не шло ни в какое сравнение с тяжестью, давившей на рёбра. Затем краем глаза он заметил какое-то движение. К нему идут двое. Его отец. А в нескольких шагах позади него — Сынчоль. Не сейчас. У Джонхана сжался желудок, пульс участился. Отец застыл в позе, выражение лица было непроницаемым, но Джонхан знал – он точно знал, что сейчас произойдёт. А Сынчоль… Сынчоль, казалось, шёл прямо к нему, слегка нахмурив брови в тревоге. Не в одно и то же время. Не в одном и том же месте. Его охватила паника. Не колеблясь, Джонхан повернулся к Сокмину, который вытирал пот с лица футболкой. Он схватил его за запястье и притянул к себе. «Иди», — быстро пробормотал он так тихо, что его услышал только Сокмин. «Иди к Сынчолю. Останови его». Сокмин едва успел моргнуть, как Джонхан его толкнул. Он послушался без вопросов и пошел вперед как раз в тот момент, когда приблизился Сынчоль. Как раз вовремя. Джонхан едва успел перевести дух, как его отец остановился перед ним. Взгляд господина Юна скользнул по нему, медленный и нечитаемый, словно оценивая незнакомца. Он не сразу заговорил, просто выжидал, словно решая, стоит ли вообще этот разговор. Затем, наконец, почти рассеянно, он сказал: «И вот на что ты тратишь свое время?» Джонхан почувствовал эти слова словно удар под ребра. Он сжал пальцы в ладонях так сильно, что остались следы. Отец вздохнул, взглянув на часы. «Я предполагал, что после всех твоих усилий убедить меня, что это важно, я увижу что-то стоящее». Он встретился взглядом с Джонханом, выражение его лица было бесстрастным. «Но если это твой лучший результат, я удивляюсь, почему тебя вообще сделали капитаном». У Джонхана сжалось горло. Он сглотнул, борясь с подступающей горечью. Господин Юн едва взглянул на него, прежде чем слегка повернулся, словно уже собираясь уйти. «Я пришёл сюда, ожидая понять. Увидеть, что ты так стремились доказать». Пауза. Затем, тихо, без всякого волнения, он наконец произнес : «Но я вообще ничего не вижу». Джонхан резко вздохнул, чувствуя, как что-то разорвалось глубоко внутри него. Его отец никогда раньше не приходил на игру. И теперь, после всех этих лет, после каждой победы, каждого поражения, каждого мгновения, которое Джонхан потратил на то, чтобы выкладываться по полной, — вот что он должен был сказать. Недостаточно. Не стоит того, чтобы здесь видеть. Не стоит того, чтобы здесь оставаться . Ногти ещё глубже впились в ладони, тело напряглось. Он хотел что-то сказать. Он хотел… чего-то … Но в конце концов он просто стоял и молчал. Проглатывая всё это. Как всегда. Сынчоль увидел его на другом конце площадки. Джонхан, который всегда двигался так, словно владел пространством вокруг себя. Он держался с непринужденной надменностью, словно у мира не было другого выбора, кроме как потесниться. Но это был не тот Джонхан. Это был кто-то другой — кто-то поменьше ростом, застывший после чего-то, до чего Сынчоль не мог дотянуться. Его плечи были напряжены, руки сжимались и сжимались, словно он не знал, что с ними делать. Словно он пытался удержаться на ногах силой воли. Грудь Сынчоля сжалась. Он успел встать и двинуться дальше, прежде чем успел подумать, прежде чем решил, имеет ли он вообще право идти к нему. Затем- «Не сейчас, Сынчоль». Крепкая хватка на запястье. Он резко обернулся, в его голосе читалось разочарование. «Что?» Сокмин стоял, его обычная беззаботность исчезла, сменившись чем-то более спокойным и уравновешенным. Выражение его лица было серьёзным, голос на этот раз тише. «Просто… не надо. Он сейчас не хочет с тобой разговаривать». Сынчоль стиснул челюсти. Его пальцы дрогнули, словно ему не терпелось протиснуться мимо, полностью проигнорировать Сокмина. Это не ему было больно. Это не он стоял там с таким видом, будто его вот-вот разнесёт вдребезги порывом ветра. И все же — он колебался. Потому что Сокмин был прав. Потому что, когда он оглянулся на Джонхана, на то, как его голова была слегка склонена, как сжимались и разжимались кулаки, как он просто стоял там — не вспылив, не бросая резких замечаний, не встречаясь ни с кем взглядом, — Сынчоль понял, что это не то, что он может исправить. Речь шла не о нем. Телефон вибрировал в кармане. Профессора. Сроки. Обязанности, которые ждали, чтобы увести его в другое место. Он медленно выдохнул, провел рукой по волосам и в последний раз взглянул на Джонхана. Затем он заставил себя отступить. На данный момент. ★★★ В раздевалке было удушающе тихо. Сначала никто не разговаривал. В воздухе витал гнет усталости, разочарования и тяжести поражения. Обычной послематчевой рутины — смеха, поддразниваний, вяло жалующихся на синяки — не было. Вместо этого они сидели молча, и напряжение волнами накатывало на них. Джонхан сидел на скамейке, уперев локти в колени, и смотрел в пол. Его руки всё ещё были забинтованы, костяшки пальцев онемели и ныли. Он слышал, как остальные переминаются с ноги на ногу, слышал редкие вздохи, глубокие выдохи – кто-то пытался найти способ нарушить тишину. И вот, наконец — «…Что сегодня произошло?» Голос Вону прорезал воздух, тихий, но резкий. Лезвие, замаскированное под вопрос. Он не обвинял напрямую, но Джонхан всё равно это услышал. Резкость. Раздражение. Джонхан выдохнул и провел рукой по лицу. Сокмин резко выдохнул, прижимая пальцы к вискам. «Джонхан, серьёзно. Ты не просто летал в облаках. Ты исчез . Что это там было? Это из-за твоего отца…» Джонхан резко вскинул голову: «Заткнись, Сокмин». Это было резко, холодно и мгновенно, как пощечина. Секунду никто не двигался. Затем Сокмин издал короткий, прерывистый, ошеломлённый смешок. «Вау. Ладно». Джонхан и глазом не моргнул. «Я ошибался. Знаю. А как же остальные? Что это, чёрт возьми , было?» Он усмехнулся, качая головой. «Одна моя плохая игра, и вы все вдруг забываете, как играть?» Тишина. Затем- Сынгван издал резкий, недоверчивый смешок. «О, ты действительно собираешься так себя вести? » Джонхан не колебался. «Да, я . Что, ты хочешь, чтобы я встал на колени и извинился? Как будто я единственная причина нашего поражения?» Он издал горькую и язвительную усмешку. «Умоляю. Я видел тот слабый пас во второй четверти. Или тот пропущенный подбор? Но нет, давайте все набросимся на меня » . Хансоль вскинул голову, выражение его лица было непроницаемым. «Ты действительно хочешь сделать это прямо сейчас?» Взгляд Джонхана метнулся к нему, пронзительный, как бритва. «Хансоль, хочешь что-то сказать?» Хансоль коротко и безрадостно выдохнул. «Ага. Твои десять промахов и четыре потери не имеют никакого отношения к поражению, да?» Взгляд Джонхана потемнел. «Не притворяйся, будто ты играл лучше». Хансоль даже не вздрогнул. «Я не был там и не двигался так, будто забыл, как, чёрт возьми, вести мяч». Вот и всё. Последняя нить оборвалась. «Прекратите нести чушь», — рявкнул Джонхан резким голосом. «Никто из вас не играл как бог, и в каждой чёртовой игре мне приходится тащить ваши задницы к финишной черте, а если я этого не делаю, то я, блядь, проблема…» Терпение Вону наконец лопнуло. «Мы, блядь, не это говорим, Джонхан!» — его голос прорезал воздух, резкий и раздражённый. «Я поднял эту тему только потому, что, блядь, был обеспокоен, но ты ведёшь себя так, будто ты единственный, кто умеет играть, а остальные из нас ни хрена не умеют». Пульс Джонхана колотил в ушах. «Ты ни хрена не понимаешь, Вону». Сокмин усмехнулся. «Оо мы не знаем?» — его голос был холодным. «И что, мы должны просто сидеть здесь и позволять тебе вести себя так, будто ты лучше нас всех? Как будто мы какой-то мёртвый груз, который ты должен тащить на себе?» Джонхан резко выдохнул, потирая висок. «Я не об этом…» «Нет. К чёрту это», — голос Сынквана был резким как бритва. «Тебе здесь не место в роли жертвы». «Ага», — сказал Хансоль. «Ты ведёшь себя так, будто нам всё равно. Как будто мы не надрываем задницы, как ты. Но как только ты развалишься, мы должны всё исправить?» Он усмехнулся, качая головой. «К чёрту». Челюсти Джонхана были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Голос Сокмина был тихим, но прозвучал как удар. «Если ты правда думаешь, что мы тебя просто тянем… тогда играй в следующую игру в одиночку». После этого никто ничего не сказал. Один за другим они схватили свои сумки и вышли . Джонхан сидел, его кулаки дрожали, грудь поднималась и опускалась от неровного дыхания. А потом- Он остался один. ★★★ Позже в тот же день (ночь) ~ В этот час в университете было тихо, мир за пределами спортзала был тёмным и неподвижным. Сынчоль не планировал приходить сюда — он заскочил лишь забрать куртку из шкафчика, забыв о ней в дневной суете. Между работой в студенческом совете, приглашением преподавателей в качестве помощника преподавателя на инженерный курс и поездкой матери в город к родственникам у него едва ли оставалась свободная минутка. Он должен был уже быть в постели. Но свет в спортзале все еще горел. Он нахмурился. Все ушли несколько часов назад. Может, уборщик забыл их выключить. Вздохнув, он решил проверить, прежде чем уходить. Едва он переступил порог, его встретил звук баскетбольного мяча, ударившегося о полированный пол. В дальнем конце площадки стоял один Джонхан. Первым порывом Сынчоля было раздражение. Конечно , только Джонхан оказался достаточно упрямым, чтобы остаться здесь так поздно. Даже после игры. Даже после… Сынчоль написал ему. Он даже пытался позвонить. Он не знал почему — может быть, по привычке, может быть, потому что знал, что никто другой этого не сделает, — но Джонхан его проигнорировал. Ничего удивительного. Но когда Сынчоль шагнул дальше, его разочарование улетучилось. Джонхан не играл. Не совсем. Он просто бросал, снова и снова, словно гонялся за чем-то, что не мог поймать. Его движения были медленными, механическими. Мяч выскакивал из его пальцев, ударялся о кольцо, иногда заходил в корзину, иногда нет. Казалось, ему было всё равно. Он просто хватал другой и пробовал снова. Сынчоль и раньше видел его уставшим — запыхавшимся после игры, с капающим по шее потом, с улыбкой, словно он был властелином мира. Но сейчас всё было иначе. Волосы у него были влажными по краям, прилипая ко лбу. Белая футболка, слегка просвечивающая от пота, прилипла к спине. Но Сынчоля поразило не истощение. Джонхан выглядел потерянным. Ещё один удар, ещё один промах. Мяч отскочил от кольца и покатился. Джонхан не стал его преследовать. Он просто стоял, уперев руки в бока, запрокинув голову и резко выдохнув. Это было тревожно. Джонхан никогда этого не делал. Он не тратил время попусту. Он не прикладывал усилий там, где это было бы незаметно. Он не оставался позади, когда некому было произвести впечатление. Так почему же он выглядел так, будто разваливался на части? Сынчоль выдохнул и шагнул вперёд. Его голос прорезал тишину: «…Знаешь, нормальные люди в это время уже идут домой». Джонхан не вздрогнул, даже не обернулся. Он просто схватил другой мяч и покрутил его в руках. «Не знал, что ты подрабатываешь охранником». В этом замечании не было обычной резкости, как будто он сказал это по привычке, а не намеренно. Сынчоль нахмурился. «Как долго ты здесь?» Джонхан нанес ещё один удар. Вжик. «Джонхан». "Что?" Реакция была слишком быстрой, слишком резкой. Когда Джонхан наконец повернулся к нему, в его выражении лица что-то было не так. Взгляд — остекленевший, отстранённый, словно он не был здесь. Сынчоль видел его раздражённым, самодовольным, запыхавшимся, разбитым. Но никогда таким. «Ты в порядке?» — спросил он на этот раз мягче. Джонхан усмехнулся, отводя взгляд. «Что за глупый вопрос?» «Такой вопрос я задаю, когда кажется, что ты вот-вот развалишься». Челюсти Джонхана напряглись. Руки сжались в кулаки, словно он пытался упереться чем-то невидимым. Сынчоль не был уверен, что это такое. Возможно, вес чего-то слишком тяжелого, чтобы его назвать. Может быть, одиночество в пустом спортзале. Может быть, тишина жизни, в которой никто никогда не останавливался. Сынчоль выдохнул и шагнул вперед. Джонхан напрягся. «Я сказал, тебе следует уйти». Сынчоль наклонил голову. «И оставить тебя здесь работать до смерти?» Джонхан невесело рассмеялся. «А тебе какое дело?» Это не было обвинением. Это было искренне . И самое ужасное было то, что Сынчоль ничего не знал. Они не были друзьями. Им не полагалось быть чем-то большим, чем они были — неряшливыми, запутанными, словно грубая ошибка, которую они повторяли снова и снова. Но стоя здесь и глядя на Джонхана, он не мог уйти. «Я не знаю», — признался Сынчоль. Джонхан пристально посмотрел на него, и что-то непонятное мелькнуло в его взгляде. И вот, наконец, он отпустил себя. Баскетбольный мяч выскользнул из его пальцев, лениво покатившись по площадке, и звук этот прозвучал глухо в огромном пустом пространстве. «Ага», — пробормотал Джонхан, поворачиваясь спиной к Сынчолю. «Я тоже». Сынчоль должен уйти. Вместо этого он стоял там, не двигаясь. Джонхан слегка повернулся, нахмурившись. «Что ты делаешь?» "Ожидаю." "Чего?" Сынчоль пожал плечами. «Пока не перестанешь притворяться, что тебе не нужен кто-то, кто останется». Джонхан ничего не сказал, он попытался поднять мяч, но тот выскользнул из рук, лениво покатившись по полированному полу. Он не двинулся с места, чтобы поднять его. Не смог. Ноги казались слишком неустойчивыми, пульс стучал в ушах, заглушая гулкое эхо спортзала. Ему нужна была всего лишь секунда. Всего одна. А потом он мог бы продолжать. Ему нужно было продолжать идти. Потому что останавливаться было нельзя. Остановиться означало почувствовать. А Джонхан не мог себе этого позволить. Если он остановится сейчас, усталость настигнет его. Груз всего – ожиданий, разочарований, молчания там, где должна быть любовь – обрушится на него, и он не был уверен, что сможет выдержать все на этот раз. Ему нужно было продолжать двигаться. И он сделал шаг вперед. И споткнулся. Тело подвело его прежде, чем он успел заставить его повиноваться: равновесие нарушилось, зрение затуманилось, и прежде чем он успел коснуться земли, его подхватили чьи-то руки, уверенные и крепкие. Сынчоль. Его прикосновение обжигало рукава Джонхана, слишком теплое, слишком приземленное, слишком сильное. Джонхан резко вдохнул, его тело инстинктивно напряглось. Первой реакцией было вырваться, сбежать, пока всё это не стало чем-то, с чем он не справится. Но Сынчоль не отпускал. Его хватка стала крепче и непреклоннее, словно он знал, что Джонхан убежит, если ему дадут шанс. «Господи», — пробормотал Сынчоль, и в его голосе послышалось что-то опасно близкое к тревоге. «Ты горишь». Джонхан выдохнул через нос, попытался отстраниться, но Сынчоль не позволил. Он чувствовал, как эти тёмные глаза пристально и пристально изучают его лицо, словно в них читалось что-то, чему Джонхан не хотел дать названия. Он отказался с ними встречаться. «Тебе нужно остановиться», — сказал Сынчоль. Это не было предложением. Джонхан прерывисто вздохнул, его голос еле сдерживался. «И что потом?» Сынчоль нахмурился: «Что?» Джонхан сглотнул, борясь с пересохшим горлом и болью, засевшей глубоко в груди. «Если я остановлюсь сейчас, что потом?» Его голос прозвучал тише, чем он хотел, слишком хрипло, слишком близко к чему-то реальному. «Что мне осталось?» Слова вырвались прежде, чем он успел их проглотить, прежде, чем он успел спрятать их под чем-то резким и небрежным, и он ненавидел это — ненавидел, как дрогнул его голос, как это было слишком похоже на признание. Грудь Сынчоля сжалась. Он слышал, как Джонхан нес какую-то чушь с ухмылкой. Видел, как тот запрокидывал голову от смеха, весь такой поддразнивающий и непоколебимая уверенность. Чувствовал, как он прижимается слишком близко, шепчет слова, которые ничего не значили, но значили всё. А это? Это было другое. Сынчоль никогда не видел его таким… потерянным. У Джонхана, конечно, была команда. Были люди, которые называли его своим капитаном, своим звездным игроком, своим другом. Но Сынчоль также видел, какую дистанцию ​​Джонхан поддерживал между ними, как непринужденно он отдавал ровно столько, чтобы быть желанным, но никогда не был нужен . Никогда не позволял им войти в его жизнь. У него была репутация, талант, красота, которая заставляла людей останавливаться и смотреть на него. Но что всё это значило, когда всё это быстро исчезало? Когда люди ценили его только за то, что он мог им дать? «Ты думаешь, что если будешь заставлять себя, пока не свалишься, это что-то исправит?» — спросил Сынчоль тихим, разочарованным и обеспокоенным голосом . Джонхан тихо, с придыханием рассмеялся, но это был вовсе не смех. Просто выдох, пустой и горький. «Это не имеет значения». Его пальцы сжались, а затем разжались. Беспокойное, бесполезное движение. Взгляд скользнул мимо Сынчоля, словно ища несуществующего выхода. «Не моему отцу». У него перехватило горло, слова с трудом вырывались. «Никому». Сынчоль ответил не сразу, и Джонхану это не понравилось. Он ненавидел Сынчоль, который всегда так делал — стоял и слушал, словно ему нужно было что-то понять. Как будто Джонхан был тем, кого стоило понять. Он не был таким. Ведь так всё и работало, не так ли? Если он был хорош, если он был полезен, люди оставались. Если нет, они уходили. Вот и всё. И сегодня вечером — сегодня вечером он себя плохо вел. Его было недостаточно. Отец едва взглянул на него. Товарищи по команде ушли, не сказав ни слова. А Сынчоль теперь был здесь, ожидая чего-то, чего Джонхану не нужно было давать. Так в чем же был смысл? Если все равно все ускользнет у него из рук, то зачем тогда держаться? Сынчоль выдохнул, медленно и размеренно, но в его голосе слышалось что-то напряжённое. «Джонхан. Тебе нужно остановиться, ты вымотан. Просто иди домой. Отоспись». Джонхан уже качал головой ещё до того, как Сынчоль закончил говорить. Горло пересохло, саднило, дыхание застряло где-то глубоко в груди. Зрение расплывалось, тело покачивалось, но он отказывался это признавать. Отказывался даже моргнуть. Он отвернулся, стиснув зубы и засунув пальцы в рукава, словно это могло как-то удержать его на плаву. «Мне некуда идти». Собственный голос напугал его. Тихий. Хрупкий настолько, что у него сжался желудок. Что-то в Сынчоле треснуло. Джонхану не нужно было смотреть, чтобы понять это. Он чувствовал это — по тому, как Сынчоль замер, по тому, как его пальцы дёрнулись, словно он вот-вот потянется к нему, но не был уверен, стоит ли это делать. Но Джонхан не смотрел на него. Он не мог. «Я не хочу домой», — признался он, и слова эти шли откуда-то из глубины, из раны. «И я не могу вернуться в студенческое общежитие». Между ними повисла тишина. Густая. Удушающая. Сынчоль не стал спрашивать, почему. Может, ему и не нужно было. Возможно, он уже это увидел — тяжесть, тянущую плечи Джонхана вниз, дрожь в его пальцах, как бы он ни старался их унять. Джонхан с трудом сглотнул. Горло болело, грудь сжалась, словно её сжал кулак. Возвращение домой никогда не было вариантом. Не тогда, когда это был просто дом, полный ожиданий, место, где тишина резала острее слов. Где взгляд отца скользил по нему, словно он был всего лишь разочарованием, которому всегда чего-то не хватало. И дом братства... Это тоже был не вариант. Не после ссоры. Не после того, как голоса его товарищей по команде стали громче, а разочарование вылилось в обвинения, в слова, которые он уже слышал раньше, но которые всё ещё ранили его. Он пожал плечами с той же лёгкой ухмылкой, что и всегда. Потому что если он будет вести себя так, будто это не имеет значения, то, возможно, это и не будет иметь значения. Может быть, это не приживётся. Но когда они ушли, когда дверь за ними захлопнулась, оставив его в тишине, которую он ненавидел, Джонхан почувствовал это. Ощутил, как тяжесть осела где-то глубоко, тяжёлая, неотвратимая. Может быть, это была его вина. Может быть, это была его вина , что ему некуда было идти. Тишина тянулась слишком долго, прежде чем Сынчоль наконец пошевелился. Его шаги были медленными и осторожными, словно он боялся, что Джонхан исчезнет, ​​если он не будет достаточно осторожен. Затем, на этот раз мягче — нежно, как будто слова вот-вот могли прерваться: «Тогда пойдем со мной». Джонхан отступил назад. Покачал головой. Нет. Его голос дрожал. Он ненавидел это. Ненавидел, что всё звучало так, будто он разваливается по швам. «Я не могу…» Он даже не знал, чему сказал «нет». Предложение? Беспокойство? То, как Сынчоль смотрел на него — словно он был чем-то хрупким , чем-то, что он хотел сохранить ? Может быть, всё дело было в этом. Может быть, всё дело в том, как " Пошли со мной" вызвало у него боль в груди. Потому что он не мог этого вынести. Он не мог смириться с тем, что Сынчоль всё ещё здесь . С тем, что он ждёт . С тем, что он не уйдёт, не позволит Джонхану отмахнуться от этого с помощью скучной шутки и нерешительной улыбки. Поэтому он отошёл. Или попытался. Но как только он повернулся, его тело качнулось, и головокружение накрыло его волной. Сынчоль поймал его прежде, чем он успел упасть. «Джонхан». Твёрдый. Острый. Беспощадный. Как будто он сделал что-то не так. Как будто он снова всё испортил . Джонхан вздрогнул. Грудь сжалась от этого звука, собственное имя ударило сильнее, чем следовало. Дыхание прервалось, что-то тугое и невыносимое застряло в горле. Зрение затуманилось, прежде чем он успел это остановить. Горячие и жгучие слёзы защипали уголки глаз, губы дрожали от растущего внутри давления. И он это ненавидел . Не понравилось, что Сынчоль это увидел. Сынчоль выдохнул, медленно и размеренно, но в тот момент, когда он почувствовал, как Джонхан вздрогнул, что-то в его груди сжалось. Он ослабил хватку – не отпуская, но и не сжимая слишком сильно. Его собственный голос прозвучал слишком твёрдо, слишком резко, и Джонхан отшатнулся. Поэтому он смягчился. «Пожалуйста…» Его голос едва разносился между ними, тише, осторожнее. Просьба, а не требование. Его пальцы расслабились, он больше не пытался удержать Джонхана, а просто был рядом. «Пожалуйста, просто пойдём со мной». Джонхан вздрогнул, потому что стало еще хуже. Это было намного хуже. Потому что Джонхан мог выдержать изнеможение. Он мог вынести тяжесть, давление, неустанное ожидание, которые были выгравированы в его костях с самого рождения. Он знал, как это выдержать, как пробиться, как продолжать идти, даже когда уже ничего не осталось. Но он не мог этого вынести. Не мог выносить, как Сынчоль молча смотрел на него, словно он был важен. Не мог выносить мягкость его голоса, теплоту его прикосновений – словно он не был чем-то острым и неприкасаемым, словно он не был тем, кого следует держать на расстоянии. Как будто он был не один. У Джонхана сжалось горло. Он закрыл глаза, пытаясь дышать, несмотря на боль, терзавшую рёбра. И затем — не желая того, не думая — он позволил себе наклониться. На секунду. Достаточно долго, чтобы ощутить устойчивое тепло тела Сынчоля, тихую силу того, что кто-то остался. Ровно столько, чтобы вспомнить, каково это — быть на руках. Он едва помнил, что произошло дальше. ★★★ Когда Джонхан проснулся, мир казался каким-то далёким, словно он не был полностью в своём теле. Конечности были тяжёлыми, отягощёнными усталостью, но вокруг него было тепло – устойчивое, твёрдое. Слабый запах чего-то чистого, чего-то знакомого витал в простынях под ним. Солнечный свет струился сквозь полуоткрытые шторы, отбрасывая по комнате мягкие золотистые блики. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он не один. Сынчоль сидел рядом, прислонившись спиной к изголовью кровати. В руках он держал книгу, но не читал. Его взгляд метнулся вверх, как только Джонхан пошевелился, — внимательный, осторожный. Словно он ждал. Что-то прохладное прижалось к лбу Джонхана. Он нахмурился, вялый и растерянный, поднял руку, чтобы коснуться этого, но прежде чем он успел это сделать, Сынчоль уже двинулся, уже был рядом. «Ты не спишь?» — голос Сынчоля был тихим, мягче, чем ожидал Джонхан. Влажная ткань исчезла, уступив место теплу ладони Сынчоля, легко коснувшейся его кожи. Он нахмурился. «Ты всё ещё горишь…» Джонхан сглотнул, его горло саднило, но не это заставило его грудь сжаться. Это показалось ему слишком простым. Рука Сынчоля, беспокойство в его голосе — тот факт, что он все еще здесь. Джонхан не знал, как сидеть вот так, в тишине, под опекой. Он не знал, как позволить кому-то смотреть на него вот так, видеть его таким, не чувствуя, что вот-вот развалится. «Тебе нужно больше спать», — пробормотал Сынчоль, поправляя на нём одеяло. Джонхан выдавил из себя грубый и хриплый голос: «Я в порядке». Сынчоль бросил на него холодный взгляд. «Ты потерял сознание на корте». Джонхан резко выдохнул, отворачиваясь. «Я не потерял сознание » . Сынчоль вздохнул, протирая лицо рукой. «Ты даже не помнишь, как здесь оказался, да?» Джонхан не ответил. Потому что Сынчоль был прав. Тишина тянулась, густая и неподвижная. Расстояние между ними заполнял звук тикающих где-то вдалеке часов. Затем Сынчоль изменил свое решение. «Пойду куплю лекарство». Прежде чем он успел пошевелиться, пальцы Джонхана вцепились ему в кофту. Это было не так уж и сильно — лишь слабый, еле заметный рывок, — но он остановил Сынчоля на месте. Джонхан едва осознавал, что делает, пока не почувствовал это. Ткань под кончиками пальцев, тепло тела Сынчоля, которое было так близко, его собственная хватка была неуверенной и ненадёжной — словно тело приняло решение прежде, чем разум успел его понять. Сынчоль замер. «Джонхан?» — его голос стал тише и осторожнее. Джонхан сглотнул, горло пересохло, грудь сжалась. Он не знал, почему сделал это, почему ему вдруг стало невыносимо думать о том, что Сынчоль уйдёт, пусть даже всего на несколько минут. Может быть, это была лихорадка. Может быть, это было истощение. Или, может быть, это было ужасающее осознание того, что впервые за долгое время... Кто-то остался. И если Сынчоль сейчас уйдет, Джонхан не был уверен, что сможет вынести тишину, которая останется после него. «…Останься». Слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить, едва слышно. У Сынчоля перехватило дыхание. «Я на минутку...» "Пожалуйста." Это заставило Сынчоля замереть. Джонхан почувствовал это — как напряглись его мышцы под пальцами, как на мгновение прервалось дыхание, словно слово затронуло его глубже, чем следовало. Затем Сынчоль медленно выдохнул, как будто сдаваясь. Как будто он понял. Он поерзал, откинувшись на спинку кровати, и Джонхан выдохнул, хотя и не осознавал, что затаил дыхание. «Я пойду позже», — пробормотал Сынчоль, снова поправляя одеяло. «Просто поспи». Пальцы Джонхана слегка разжались, но он не отпустил его полностью. Его хватка ослабла, едва держалась, но он всё ещё держал. И Сынчоль позволил ему это. ★★★ В следующий раз, когда Джонхан проснулся, мир показался ему мягче — приглушенным, как будто он застрял в пространстве между сном и бодрствованием, где все казалось далеким, но в то же время странно близким. Раздались голоса. Тихий шепот, тёплый и знакомый. Голоса, которые не соответствовали местам, в которых он привык просыпаться. Тело всё ещё ощущало невыносимую тяжесть, усталость давила на него, словно тяжесть, от которой он не мог избавиться, но он заставил себя открыть глаза. Сначала мир был размытым, очертания и тени смешивались, пока, наконец, зрение не успокоилось… И тут он увидел ее. Мать Сынчоля. «Мама…» — голос Сынчоля был тихим, но раздражённым. «Ты его разбудила». «Мне жаль», — прошептала она в ответ. Джонхан приподнялся на локтях, каждое движение давалось ему с трудом от усталости. Но он встретил её взгляд и сумел изобразить лёгкую вежливую улыбку. «Привет, тётя. Не знал, что вы в городе». Она улыбнулась в ответ, мягко и непринуждённо. От этой улыбки у него в груди что-то болезненно сжалось. А затем, как будто это было самым естественным делом, она протянула руку и погладила его по голове. Как будто это было второй натурой. Как будто это не было для него чем-то чуждым. И Боже , это было почти слишком. «Как дела, Джонхан-а?» — спросила она таким мягким голосом, что у него защипало горло. «Я по дороге купила тебе лекарство». Она передала пакет Сынчолю, который молча взял его и уже перевернул, чтобы проверить дозировку. Джонхан сглотнул. «Спасибо», — пробормотал он хриплым голосом. «Ты так быстро заболел», — задумчиво пробормотала она, слегка нахмурившись. «Ты отлично сыграл на игре». Что-то в нем замерло. Его пальцы впились в простыни. «Вы были на игре?» Она наклонила голову, словно сам вопрос был странным. «Конечно. Ты меня пригласил». Она улыбнулась тепло и непоколебимо. «Мне пришлось приехать». Вот так просто. Без колебаний. Без сомнений. Она пришла, потому что он попросил. Джонхан сглотнул, чувствуя, как в его горле застряло что-то густое и незнакомое. «Я видела, как ты разговаривал с отцом», — продолжила она, слегка понизив голос, словно понимая, что ступает по зыбкой почве. «Я не хотела тебя прерывать. Но игра… ты был невероятен, Джонхан-а, особенно во втором тайме. Словно смотрел на звездного игрока». Её улыбка смягчилась, и в её взгляде появилось что-то трогательно искреннее. «Ты сиял». У него болела грудь. Его пальцы впились в простыни. «Но я проиграл», — прошептал он. Как будто одно это могло всё изменить. Как будто это могло стереть всё, что она только что сказала. Она тихонько, понимающе хмыкнула, затем протянула руку и нежно ущипнула его за щеку. Это был тот жест, который мать делает не задумываясь, и он отложился где-то глубоко внутри. «И? Проигрыш не значит, что ты не блистал. Это не значит, что на тебя не стоило смотреть». Её улыбка смягчилась. «Ты думаешь, люди приходят только ради победителей?» Джонхан уставился на нее. Его губы слегка приоткрылись, но он не произнес ни слова. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Или, может быть, он просто не позволял себе этого. Его отец точно никогда этого не делал. Победа была всем. Поражение было не просто поражением — это был промах, неудача, подтверждение того, что ему всегда говорили: ты ценен только тогда, когда ты лучший. Иначе ты ничто. Но она смотрела на него так, словно это было неправдой. Как будто это никогда и не было правдой. Горло горело. Он ненавидел, как быстро инстинкт подхватил его: отвернуться, спрятать чувство, прежде чем оно укоренится слишком глубоко. Рядом с ним пальцы Сынчоля коснулись его запястья, на мгновение сжавшись там. Всего на секунду. Тихий якорь, успокаивающий его, прежде чем он успеет слишком глубоко погрузиться в свои мысли. Мать Сынчоля вдруг подняла пластиковый пакет и слегка встряхнула его. «Муж не смог приехать из-за магазина, но он прислал это для тебя. В качестве извинения за то, что не пришёл сам». Она тихо вздохнула, и взгляд смягчился. «Жаль, что я не смогла приготовить тебе что-нибудь свежее. Может, в следующий раз». Джонхан опустил голову. Глаза у него горели так сильно, что было больно. Это было слишком. Слишком непривычно, слишком просто. Слишком любезно. Он с трудом сглотнул, прогоняя комок в горле. Голос его едва держался, когда он прошептал: «Вы уже меня успокоили, тётя». Она ответила не сразу. Вместо этого она просто смотрела на него – по-настоящему смотрела – словно видела что-то за словами, которые он не произносил. Что-то тихое и беззащитное, что-то, чему даже он не знал, как дать название. А затем, так же нежно, как и прежде, она протянула руку и заправила выбившуюся прядь волос ему за ухо. Простое прикосновение, осторожное и тёплое. Джонхан замер. Потому что это не было похоже на жалость. Это не было похоже на обязанность. У меня было такое чувство, будто она знала . Как будто она понимала, как он всегда готовился к доброте, и как он никогда не знал, что с ней делать, когда она давалась ему даром. И возможно — только возможно — она увидела что-то еще. Что-то было в том, как Сынчоль сидел рядом, поддерживая его, не говоря ни слова. В том, как его пальцы сомкнулись на запястье Джонхана, удерживая его, прежде чем он успел отстраниться. Что-то в том, что Джонхан не сопротивлялся. Она мягко улыбнулась, наконец вздохнув и поднимаясь с места. «Мне пора идти, пока я не опоздала на автобус». Сынчоль выпрямился. «Ты ведь уже опоздала?» Она наклонила голову, и в её улыбке появилось лёгкое понимающее выражение. «Да, но у меня болит сердце вот так уйти». Джонхан резко вздохнул, заставляя себя сесть чуть прямее. «Я в порядке», — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он себя чувствовал. «Со мной всё будет хорошо». Затем, повернувшись к Сынчолю, он добавил: «Тебе следует ее высадить». Сынчоль колебался. «Я могу пойти одна», — успокоила его мать, махнув рукой. Джонхан уже откидывал одеяло, перекидывая ноги через край кровати. «Моя машина на территории кампуса. Это не займёт много времени — я сам её отвезу и высажу». Прежде чем он успел встать, Сынчоль выбросил вперед руку, и его пальцы крепко сжали его руку. «Ты никуда не пойдешь». Тяжесть его голоса заставила его замолчать. Это было не просто твердое решение — это было окончательное решение. И тут, на кратчайший миг, Джонхан увидел кое-что ещё — что-то в том, как пальцы Сынчоля сжались на его руке, как его большой палец едва коснулся пульса. Не сдерживал его. Просто обнимал. «Джонхан-а», — нежно позвала мать Сынчоля. Он повернулся, когда её тёплая рука легко опустилась ему на колено. В её прикосновении было что-то надёжное, без каких-либо ожиданий, без каких-либо требований – только тепло, только забота. «Мой милый ребёнок», — прошептала она голосом таким же мягким, как и рука, лежащая на нём. «Береги себя, хорошо?» Джонхан сглотнул. Горло горело. Он выдавил из себя кивок. «Хорошо». Затем, тише, словно проверяя слова, он взглянул на Сынчоля. «Всё в порядке. Просто иди. Я приму душ, пока тебя нет». Сынчоль не шевелился. Не отпускал. И Джонхан чувствовал это – эту нерешительность, эту безмолвную тяжесть в хватке Сынчоля, словно не был уверен, что Джонхан всё ещё будет здесь, когда вернётся. Внутри у него что-то перевернулось, что-то неприятное и невысказанное, потому что почему он так на него смотрит? Как будто Джонхан был для него важен? Наконец Сынчоль выдохнул, протирая лицо рукой. «Надень мою одежду», — сказал он тише, а затем добавил ещё тише, словно не хотел, чтобы кто-то это услышал: «И оставайся. Только… не исчезай, хорошо?» Пальцы Джонхана вцепились в простыни. Вздох. Нерешительность. Прошло ещё мгновение, прежде чем он кивнул. Только тогда Сынчоль отпустил его. Его мать наблюдала за их разговором, и в уголках её губ тронула тихая улыбка. Дело было не только в настойчивости Сынчоля, его крепкой хватке, его уверенной позе, но и в том, что Джонхан не оттолкнул его. В том, как его плечи, напряжённые под тяжестью стольких невысказанных слов, словно слегка расслабились под прикосновением Сынчоля. Она переживала, что не сможет его оставить, не знала, присмотрит ли кто-нибудь за ним, но теперь, глядя на них двоих, поняла. «Он в надежных руках», — подумала она. Джонхан не был одинок в этой жизни. Он просто ещё не осознал этого. Дверь за ними щёлкнула, и в наступившей тишине Джонхан выдохнул, прижав ладонь к глазам. Его грудь болела — не только от усталости, не только от жара, но от чего-то более глубокого, чего-то, слишком похожего на чувство принадлежности. И это пугало его. После долгой паузы он пробормотал в пустую комнату голосом, едва громче шепота: «Мне больше некуда идти». ★★★ В тот момент, когда Джонхан вышел из душа, с все еще влажным полотенцем на шее, он едва успел что-либо осознать, как в комнату ворвался Сынчоль, словно за ним кто-то гнался. Задыхаясь. Вспотел. Волосы слегка растрепались. Джонхан моргнул. Что за чёрт? «Ты что, марафон пробежал?» — пробормотал он, лениво промокая влажные волосы полотенцем. Сынчоль, всё ещё пытаясь отдышаться, просто поднял пластиковый пакет одной рукой. «Купил тебе еды», — сказал он, затаив дыхание. «Сначала поешь. Потом прими лекарство». Джонхан уставился. Он серьёзно побежал назад только ради этого? Но он был слишком измотан, чтобы спорить. Тело ещё казалось тяжёлым, усталость тянула его к земле, словно кирпичи, поэтому, вместо того чтобы ответить, он просто прошёл мимо Сынчоля и плюхнулся на кровать. Даже это незначительное действие показалось ему слишком. Однако Сынчоль всё ещё стоял там, скрестив руки . «Ты помыл голову?» — спросил он, как будто Джонхан оскорбил его лично. Джонхан вяло моргнул, глядя на него. «...Да?» Сынчоль резко выдохнул, словно борясь с желанием задушить его. «У тебя жар, Джонхан. Зачем тебе мыть голову?» Джонхан нахмурился. «Потому что я был в душе?» «Потому что ты ведёшь себя как идиот», — поправил Сынчоль, выхватывая полотенце из его рук прежде, чем Джонхан успел среагировать. В следующее мгновение Сынчоль начал яростно тереть волосы, словно пытаясь исправить ошибочное решение. «Ты же понимаешь, что делаешь только хуже, да? Ты и так чувствуешь себя ужасно, а теперь сидишь тут с мокрыми волосами, словно изо всех сил пытаешься заболеть ещё сильнее». Джонхан скривился, нерешительно ударив его по рукам. «Я не ребёнок, Сынчоль». «Тогда перестань вести себя как сумасшедший», — резко ответил Сынчоль, продолжая с пугающей силой теребить волосы. «Господи, о чём ты только думал?» Джонхан вздохнул. «Что мне нужен душ?» Агрессия, с которой Сынчоль сушил волосы, была просто нелепой. Каждое резкое движение заставляло его голову дергаться вперёд, словно его физически наказывали за его жизненный выбор. Невозможно было не смеяться. Джонхан хрипло усмехнулся, слегка запрокинув голову назад. «Да ладно, такими темпами ты мне волосы выдерёшь». Сынчоль почти не сбавил темп. «Хорошо. Может, тогда ты перестанешь вести себя как идиот и наконец займёшься собой». Хоть это и было забавно, Джонхан не мог сдержать того, как у него учащенно забилось сердце. Он прочистил горло: «Ты так сушишь волосы? Неудивительно, что у тебя не такие роскошные волосы, как у меня». Сынчоль усмехнулся: «У меня с волосами всё в порядке». Джонхан промычал, оглядывая его, преувеличенно наклонив голову. «Могло быть и лучше». «Боже, как это раздражает». Джонхан ухмыльнулся, явно довольный собой. «И всё же ты здесь. Суетишься надо мной, как обеспокоенная домохозяйка». Сынчоль простонал: «Поверь, если бы не необходимость, я бы не стал». Джонхан театрально вздохнул, наклонив голову. «Значит, тебе придётся обо мне заботиться?» Сынчоль бросил на него раздраженный взгляд. «Перестань ёрзать и дай мне это сделать». Джонхан фыркнул, тряся головой, как мокрая собака. «Ты ужасен в этом деле». Сынчоль усмехнулся и, от злости, ещё несколько раз ненужно грубо потёр голову полотенцем, вызвав череду приглушённых жалоб. Только удовлетворившись – то есть когда Джонхан выглядел совершенно взъерошенным – он наконец отбросил полотенце и плюхнулся рядом с ним на кровать. «Ешь свою еду, пока я тебя не накормил силой» Джонхан хрипло усмехнулся, но благоразумно кивнул и потянулся за пакетиком. Какое-то время они ели в уютном молчании, которое изредка нарушалось лишь звоном палочек о пластик. Тепло еды разливалось по уставшим конечностям Джонхана, и впервые за этот день он почувствовал нечто близкое к удовлетворению. Редко когда можно было так сидеть рядом с Сынчхолем, есть вместе, словно ничего не изменилось. Как будто всё по-прежнему было просто. Сынчоль первым закончил есть, отставив контейнер в сторону, и бросил взгляд на Джонхана. Его волосы высохли, пряди торчали во все стороны из-за неаккуратной сушки. Не задумываясь, он протянул руку и провел пальцами по спутанным волосам, приглаживая их. Затем, не успев остановиться, он аккуратно заправил выбившуюся прядь за ухо Джонхана. «У меня волосы торчат в разные стороны, да? Боже». Джонхан тут же провёл по ним пальцами, внезапно смутившись. Сынчоль ответил не сразу. Он просто наблюдал, как уверенность Джонхана угасает, как его руки двигаются слишком быстро, слишком резко, словно ему нужно было что-то исправить, прежде чем кто-то успеет это прокомментировать. Как будто ему нужно было опередить критику еще до ее появления. Сынчоль чувствовал, что что-то не так во время игры. Джонхан играл неплохо, но в его движениях чувствовалась какая-то скованность, нерешительность, которой обычно не было. И когда Сынчоль взглянул на трибуны, ему нетрудно было понять, в чём дело. Его отец был там, поэтому Джонхан был не в форме. Но Джонхану не нужно было, чтобы он поднимал этот вопрос сейчас. Он и так всё знал. А Сынчоль не хотел, чтобы он чувствовал себя объектом допроса ещё сильнее, чем сейчас. Джонхан заметил этот взгляд и нахмурился. «Что?» Сынчоль покачал головой: «Ничего». Последовала секунда колебания. Затем Сынчоль вздохнул, опираясь руками на колени. «Просто… Ты слишком заботишься о своих волосах». Джонхан моргнул, застигнутый врасплох неожиданностью этого заявления. «Что?» «Твои волосы. Твоя манера одеваться. Баскетбол. Деньги». Сынчоль наклонил голову, пристально глядя на него. «Ты ведёшь себя так, будто это единственное, что имеет значение». Джонхан напрягся, крепче сжав палочки для еды. «И что с того? Это единственное, что у меня есть. Единственное, что принадлежит мне. И я знаю, что это глупо, но…» «Это не глупо». Джонхан поднял взгляд. Сынчоль все еще наблюдал за ним, но выражение его лица смягчилось, и в его глазах появилось что-то задумчивое. «Это не глупость, — повторил он. — Но тебе не нужно ничего из этого, чтобы чего-то стоить». Джонхан издал резкий и невесёлый смешок. «Легко тебе говорить». «Правда?» Джонхан нахмурился. Сынчоль выдохнул, проводя рукой по волосам. «Я видел тебя, Джонхан. Как ты притворяешься, что тебя ничего не трогает. Как отмахиваешься от всего, словно это неважно. Но потом случается что-то незначительное, и вдруг кажется, что ты держишься за это изо всех сил». Он встретился взглядом с Джонханом, твердым и непоколебимым. «Так в чём же дело? Что ты на самом деле пытаешься доказать?» У Джонхана скрутило живот. Он всё ещё слышал голос отца, который говорил раньше. Этот тихий, размеренный тон, никогда не звучавший открыто жестоко, но всегда осторожно отмахивающийся. Как будто его было недостаточно. Он отставил еду, аппетит внезапно пропал. «Не понимаю, о чём ты говоришь». Сынчоль не стал настаивать. Он просто продолжал смотреть на него, словно и так уже знал ответ. Будто увидел достаточно, чтобы понять. Джонхан сглотнул. Он ненавидел этот взгляд. Ненавидел, как легко Сынчоль, казалось, читал между строк, когда никто другой об этом не заботился. У него перехватило горло, когда он наконец пробормотал: «Это не имеет значения». Сынчоль усмехнулся: «Это важно, если это создаёт впечатление, будто ты хочешь исчезнуть каждый раз, когда кто-то не реагирует так, как ты хочешь». Джонхан стиснул челюсти. Он не нашёл, что на это ответить. Сынчоль откинулся назад, его голос стал более непринуждённым, словно он и не говорил ничего серьёзного. «Ты всё время пытаешься что-то доказать людям, которые уже всё решили. Если кто-то не может оценить то, что прямо перед ним, это его ошибка, а не твоя. Тебе не нужно это исправлять». Джонхан резко вдохнул, воздух застрял у него в горле, словно ему там не место. Что ему было с этим делать? Сынчоль сказал это так легко, как будто это был факт. Как будто это было очевидно. Как будто это не было полной противоположностью всему, чему Джонхана учили всю жизнь. Ведь в этом-то и суть, не так ли? Если кто-то не видел твоей ценности, ты работал усерднее. Если тебя не одобряли, ты их заставлял. Ты это заслужил. Ты заставлял их смотреть, признавать, понимать. А если и этого не произошло? Значит, вы просто оказались недостаточно хороши. Вот как это работало. Но Сынчоль — Сынчоль, с его спокойной уверенностью, с тем, как он смотрел на Джонхана, словно тот был не головоломкой, которую нужно решить, а просто чем-то, чем можно быть, — он заставил это прозвучать так, как будто так быть не должно. Как будто, возможно, Джонхан потратил годы, гоняясь за чем-то, что ему никогда не суждено было поймать. И это осознание обожгло. Сынчоль позволил тишине на мгновение воцариться, а затем выдохнул и придвинулся ближе. Он не толкал, не совал нос в чужие дела — просто молча взял контейнер с едой, который бросил Джонхан, и снова протянул его. «Ешь», — пробормотал он ровно, но нежно. «Тебе всё равно нужно принять лекарство». Джонхан медленно жевал, откусив ещё несколько кусочков, пока не осталось ничего, а затем отодвинул пустой контейнер. Вытянув ноги, он со вздохом глубже погрузился в матрас. «Мне не нужны лекарства», — пробормотал он, и его упрямство было настолько нелепым, что это звучало смешно. «Я в порядке». Сынчоль усмехнулся, потянувшись за пакетиком с лекарствами. «Только не говори, что ты боишься принимать лекарства». «Кого ты назвал трусом?» — Тон Джонхана был возмущённым, но в том, как он сжимал пальцами свободную кофту, было что-то почти оборонительное. Сынчоль не упустил этого из виду. Его губы дрогнули, скорее от удовольствия. «Тогда выпей». Джонхан прищурился, переводя взгляд с Сынчоля на пакетик с таблетками в руке. Он молчал, секунды тянулись ровно настолько, чтобы вызвать подозрения. Сынчоль резко выдохнул, покачав головой. «Ты боишься ». Джонхан усмехнулся, выпрямляясь, словно это каким-то образом придаст его аргументам больше силы. «Я просто не вижу смысла. Мне уже лучше». «У тебя жар», — невозмутимо ответил Сынчоль. «В этом-то и суть». Джонхан сделал неопределенный жест, как бы говоря: «Ну и что?» Терпение Сынчоля было на пределе. Он разорвал упаковку, вытащил таблетку и протянул её. «Вот. Прими». Джонхан уставился на него так, словно Сынчоль только что дал ему яд. Наступила тишина. Сынчоль приподнял бровь. «Джонхан». Ничего. «Ты невероятен», — пробормотал он, прижимая руку ко лбу, словно ему было физически больно. «Ты действительно боишься глотать таблетки? Тебе сколько, пять?» Джонхан закатил глаза, но не стал отрицать. Он поправил край одеяла, избегая взгляда Сынчоля. И вот тогда Сынчоль понял. Дело было не в таблетке. Дело было даже не в температуре. Дело было в ощущении заботы – сидеть здесь, уставшим и уязвимым, пока кто-то настойчиво о нём заботится. Джонхан никогда не был в этом деле хорош. Он был из тех, кто отмахивается от беспокойства ленивой улыбкой, отталкивает людей прежде, чем они успевают оттолкнуть его. Позволить кому-то суетиться вокруг него? Должно быть, это было похоже на незнакомую, неизведанную территорию. Сынчоль вздохнул, на этот раз тише. Не говоря ни слова, он потянулся к бутылке с водой на тумбочке, открутил крышку и протянул её ему. «Просто прими это», — сказал он тише. «Это всего лишь я, Джонхан. Тебе не нужно строить из себя крутого». Джонхан взглянул на него, и что-то мелькнуло в его глазах, слишком быстро, чтобы Сынчоль успел это заметить. Затем он наконец выдохнул, взял таблетку из руки Сынчоля. Он положил её в рот, схватил бутылку с водой и проглотил одним глотком. Сынчоль ждал, высматривая любую театральную выходку в последнюю минуту, но Джонхан просто поставил бутылку с тихим стуком и отвернулся, пробормотав себе под нос: «Теперь доволен?» Сынчоль рассмеялся: «В экстазе». Между ними повисла тишина, не неловкая, но наполненная чем-то, чему ни один из них не осмеливался дать название. Джонхан выдохнул, ещё глубже вжимаясь в матрас и натягивая одеяло повыше. «Ты раздражаешь». Сынчоль ухмыльнулся, бросив на него взгляд. «А ты — та ещё штучка». Прежде чем Джонхан успел открыть рот, чтобы возразить, дверь внезапно распахнулась с громким БА-БАХОМ . Сынчоль двинулся, не успев подумать, напрягшись всем телом, и встал перед Джонханом, словно живой щит. Джонхан моргнул, на мгновение сбитый с толку – не только из-за шума, но и из-за этого … инстинкта. Сынчоль отреагировал так, будто был готов вцепиться в кого угодно, кто бы ни ринулся в дверь. Прежде чем он успел полностью осознать это, в комнату ворвалась мешанина конечностей, тела начали падать, словно хаотичная человеческая лавина. Джонхан наклонился вперед, пытаясь разглядеть, кто только что ворвался в комнату, а затем... «О боже мой — КАПИТАННН!!! » Сокмин внезапно вскочил на четвереньки и, словно одержимый, пополз к кровати, его глаза были полны слез, а руки отчаянно тянулись к ногам Джонхана, словно он воссоединялся с давно потерянным братом. Джонхан вытаращил глаза, застыв в состоянии, которое можно сравнить с ужасом и полным недоверием. Он повернулся к Сынчолю, широко раскрыв глаза, но тот лишь скрестил руки на груди и измученно фыркнул. «Какого черта вы, ребята, делаете?» — потребовал Сынчоль. Сокмин театрально шмыгнул носом, сжав пальцами колени Джонхана. «Джонхан, я слышал, ты умер вчера вечером на баскетбольной площадке». Сынчоль испустил долгий, страдальческий вздох. «Преувеличение. Я просто сказал, что он был болен». Джонхан снова моргнул. «Ты им сказал ?» Вону, единственный, кто каким-то образом сохранил достоинство, пока остальные рухнули лицом на пол, поправил очки, спокойно кивнув. «Мы получили довольно… резкое сообщение о том, что мы не должны были тебя одного в спортзале». Сокмин, всё ещё державшийся за ноги Джонхана, театрально надулся. «Он сказал, что убьёт нас». Сынчоль выдохнул через нос, выглядя невероятно уставшим. «Опять преувеличение». Прежде чем Джонхан успел хоть как-то разобраться в ситуации, Сынгван шагнул вперед, держа в руках огромный мешок апельсинов, словно жертвенное приношение . «Хён, это апельсины с Чеджу». Он с грохотом бросил сумку на кровать . «Я принёс всё, что мне прислала мама». Джонхан уставился на нелепое количество фруктов. Потом на Сынквана. И снова на фрукты. «…Сколько здесь апельсинов?» «Хватит, чтобы вылечить что угодно . Съешь их всех » . Хансоль, всё ещё распростертый на полу, словно жертва войны, наконец поднял голову, чтобы прищуриться и посмотреть на Сынквана. Затем самым ровным голосом, какой только можно вообразить, он… «Ты же понимаешь, что употребление слишком большого количества апельсинов не вылечит лихорадку, да?» Голова Сынквана так резко повернулась, что он чудом ничего не вывихнул. «Прошу прощения ?» Хансоль вздохнул, приподнявшись на локтях. «Нельзя просто так залить жар цитрусовыми. Это не лекарство. Наоборот, слишком большое количество апельсинов может вызвать у него изжогу, прежде чем хоть что-то поможет». У Сынквана дёрнулся глаз. «Ты… ты намекаешь, что от моих апельсинов с Чеджу ему станет ещё хуже ? » Хансоль моргнул. «То есть… да?» Сынкван обиженно ахнул, словно Хансоль только что оскорбил его предков. «ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ ?» «Я просто констатирую факты…» «НЕТ. Ты распространяешь дезинформацию! » — Сынгван ткнул в него пальцем. «Это апельсины с Чеджу, а не какие-нибудь слабые, обычные цитрусовые. Это превосходные апельсины. Апельсины, унаследованные от предков ». Хансол выглядел не впечатлённым. «Они же всё равно всего лишь апельсины». Сынгван схватился за грудь, словно его лично ранили. «Это прислала моя мать . Ты хочешь сказать, что моя мать не права?» «Я говорю, что твоя мать — не Министерство здравоохранения». Сынгван так драматично ахнул, что чуть не подавился воздухом. «Как ты смеешь втягивать в это мою мать?!» Хансоль вздохнул. «Я не собираюсь ни во что втягивать твою мать, я вовлекаю тебя …» «КАПИТАН» Сынгван повернулся к Джонхану, его голос был полон отчаяния. «СЪЕШЬ АПЕЛЬСИНЫ. НЕ СЛУШАЙ ЭТОГО ДУРАКА » . Джонхан, который все это время тупо смотрел на пакет с апельсинами, наконец прижал пальцы к виску, и него головная боль с каждой секундой утроилась. «Что, черт возьми , сейчас происходит?» Сынчоль пробормотал что-то себе под нос, что прозвучало подозрительно, типа «вот почему я не сказал им раньше» , но Джонхан едва успел осознать это, прежде чем… «ДЖОНХАНН!» Сокмин драматично завыл , крепче сжимая ноги. «Ты чуть не УМЕР! » « Боже мой , я НЕ...» «Я ДОЛЖЕН БЫЛ ТАМ БЫТЬ! МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ТАМ БЫТЬ!» — Сокмин театрально взмахнул руками, указывая на Вону. Вону, со своей стороны, выглядел действительно серьёзным. «Мы сожалеем о ссоре, Джонхан». Сынгван и Хансоль торжественно кивнули, словно на похоронах. «Да, пожалуйста, прости нас». Сокмин быстро кивнул, всё ещё цепляясь за жизнь. « Да, капитан. Это была всего лишь глупая игра. Мы все были расстроены, но не можем позволить тебе умереть, не поняв, как нам жаль». «Я не УМИРАЮ», — Джонхан снова повернулся к Сынчолю , на этот раз умоляюще . «Зачем ты им вообще рассказал ?» Сынчоль пожал плечами. «Я подумал, что им стоит знать». Вону ухмыльнулся. « Думал? Ты фактически объявил войну». «По крайней мере, теперь ты знаешь, что они заботятся», — пробормотал Сынчоль. Сокмин еще раз драматично шмыгнул носом, все еще изо всех сил держась за ногу. «Я просто…» — он вытер глаза. «Я не мог поверить . Тебя, нашего бесстрашного капитана, сразила всего лишь лихорадка …» «Это не просто лихорадка!» — вмешался Сынгван. «Лихорадка может быть смертельно опасной! » «Это не смертельно…» — попытался сказать Джонхан, но было такое ощущение, будто его вообще не было в комнате. «Я читал, что если температура поднимется слишком высоко, мозг может расплавиться », — добавил Хансоль со своего места на полу, пугающе спокойный. Сокмин ахнул от ужаса. «Твой мозг мог РАСПЛАВИТЬСЯ?! » «ОНО НЕ РАСТАЯЛО!» — рявкнул Джонхан, вцепившись в одеяло, словно оно было единственным, что удерживало его в реальности. «Я ПРОСТО ОТКЛЮЧИЛСЯ, ПОТОМУ ЧТО БЫЛ ИЗМУЧЕН…» «Боже мой», — Сокмин сжал ноги сильнее. «Он всё отрицает. Он даже не знает, что его мозг расплавлен». «Я вас всех ненавижу », — сказал Джонхан, имея в виду каждое слово. Сынгван, казалось бы, невозмутимый, плюхнулся на кровать рядом с ним и разорвал пакет с апельсинами. «Вот. Ешь. Сейчас же». «Мне не нужен апельсин». « Клянусь Богом , Джонхан, если ты это не съешь, я лично очищу его и засуну тебе в рот». Сынчоль рядом с ним фыркнул : «Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть». Джонхан бросил на него убийственный взгляд. « Ты для меня мёртв » . Но Сынчоль — предатель, стукач, зачинщик хаоса — просто ухмылялся, совершенно невозмутимый. Тем временем Сокмин уже не цеплялся за ноги Джонхана, а забрался на кровать и опустился на колени рядом с ним, словно тот был у его смертного одра. «Я должен был быть там», — пробормотал Сокмин, качая головой. «Я должен был сам вынести тебя из этого спортзала». «Тебе следовало бы это сделать», — согласился Вону, кивнув так, словно это было серьезное обсуждение военной стратегии. «Вону!» — прошипел Джонхан. «Что? Он прав». «Боже мой, я выкину вас всех в окно ...» Внезапно Сынгван рванулся вперед с долькой апельсина в руке и сунул ее в лицо Джонхану. « СЪЕШЬ ЭТОТ ЧЁРТОВ АПЕЛЬСИН, ДЖОНХАН » . «Убери эту штуку от моего лица...» Сокмин, театрально вытирая глаза, шмыгнул носом: «Ты должен это съесть, капитан. Ради вашего здоровья. Ради нашего ». «За команду», — добавил Хансоль монотонным голосом. Джонхан уставился на них. На всех . Затем, с последними остатками здравомыслия, он повернулся к Сынчолю и очень спокойно спросил: «Могу ли я их убить?» Сынчоль, как всегда мерзавец , лишь ухмыльнулся и прислонился к стене. «Только если ты выживешь». Джонхан долго и страдальчески вздохнул, прежде чем наконец — наконец — выхватил дольку апельсина из руки Сынквана и отправил ее в рот. Сразу же весь зал разразился аплодисментами, как будто он только что забил победный бросок, а не просто ел фрукты. «Видишь?» Сынгван хлопнул в ладоши. «Это было так сложно?» Джонхан бросил на него холодный взгляд. «Надеюсь, ты поскользнешься на пилинге». Сынгван ахнул. «Как ты смеешь ?» Джонхан проигнорировал его, медленно жуя и окидывая взглядом своих товарищей по команде — нет, своих друзей , на самом деле глядя на них. Сокмин всё ещё стоит на коленях, словно присутствовал при смертном одре королевской особы, театрально сложив руки на коленях. Вону, откинувшийся на изножье кровати, наблюдает с тем самым своим непроницаемым выражением лица, только… теперь в нём было что-то более мягкое, что-то более тихое. Сынкван всё ещё возится с пакетом апельсинов, словно собирается лично контролировать приём витаминов Джонханом до конца его дней. Хансоль, растянувшийся на полу, совершенно непринуждённый, словно это была всего лишь очередная их встреча после тренировки. И Сынчоль. Он стоял рядом с ним, скрестив руки на груди, и наблюдал за ним так, как всегда — спокойно, терпеливо, словно ждал, когда Джонхан поймет что-то, что он еще не успел выразить словами. Это было нелепо. Вся ситуация была нелепой. Но каким-то образом, в чём он сам не мог признаться, этого было вполне достаточно. Потому что Джонхан никогда не позволял людям так над собой висеть. Он был тем, кто поддерживал всё на плаву, кто не обращал внимания на усталость, словно это была просто часть работы. К нему люди обращались. Так было всегда. Так и должно было быть. И всё же они были здесь. Торчали, суетились, были нелепыми, раздражающими и совершенно невыносимыми. И они были здесь не потому, что им что-то было нужно от него. Не потому, что он был их капитаном. Не потому, что ему нужно было вернуться на площадку. Они были здесь, потому что им было не все равно. Его пальцы слегка сжались на одеяле, что-то беспокойно сжималось в груди. Он не знал, что с этим делать. С ними. С этим невысказанным чувством, висящим между ними, полным тревоги и нежности, которую он не был уверен, что заслужил. Его взгляд на секунду скользнул к Сынчолю. А затем снова отвёл. Потому что он знал — Сынчоль сделал это намеренно. Позвал их, впустил, потому что Джонхану нужно было это увидеть, почувствовать, — что его друзья заботятся о нём. Потому что Сынчоль всегда умел замечать то, в чем Джонхан не хотел признаваться в себе. И, возможно, именно это — только возможно — тревожило его больше всего. Его мысли вернулись ко вчерашнему дню, к ссоре в раздевалке, из-за которой всё треснуло и растрескалось. Это было глупо. Разочарование выплеснулось наружу, слова были брошены слишком небрежно, тяжесть всего давила на него, пока всё не развалилось. Но они все равно пришли. Как будто это все еще имело значение. Как будто он все еще имел значение. Эта мысль тяжелым грузом легла ему на грудь, незнакомая и одновременно слишком близкая. Он медленно выдохнул, слова сложились прежде, чем он успел подумать. «Простите за вчерашнее». На этот раз его голос прозвучал тише, но всё же разнесся. «Мне не следовало говорить то, что я сказал. Я…» Он замялся, сжимая пальцами ткань под ними. «Я выместил на вас злость, хотя не должен был». Сынкван театрально вздохнул, прижимая руку к груди. «Хён, не делай этого. Я уже дважды плакал сегодня». Хансоль, не теряя ни секунды, пробормотал: «Ты плакал из-за просроченного купона». Сынгван резко повернулся к нему, совершенно возмущённый. «Это было по принципу «купи один, получи второй бесплатно», бессердечный ты урод…» Джонхан вздохнул, покачав головой, но едва заметная тень улыбки тронула уголки его губ. Комната не изменилась. Сокмин всё ещё лежал на кровати, теперь уже обещая, что если понадобится, сам отнесёт Джонхана на занятия. Сынкван всё ещё наполовину спорил, наполовину планировал, сколько апельсинов оставить. Вону всё ещё наблюдал, впитывая всё своим тихим пониманием. Но что-то было по-другому. Не так, как вчера, напряжённо и остро, а так, как всегда, когда позволяешь остаться нужным людям. И Джонхан, вопреки себе, позволил этому случиться. Тело же, напротив, имело другие планы. Веки казались тяжёлыми. Конечности словно всё глубже погружались в тёплые одеяла. Просто смешно, как тело сдавалось, прежде чем разум успевал подтянуться. И Сынчоль, конечно же, заметил это раньше всех. «Ладно», — внезапно произнёс Сынчоль твёрдым голосом, словно отдав команду на поле. «Всем выйти». Раздался коллективный стон, но Джонхан едва его услышал, он уже был в полусне, уже дремал. Он едва ощутил, как Сынчоль придвинулся ближе, как тепло его присутствия разлилось рядом с ним, устойчивое и непоколебимое. И, возможно, — только возможно, — он позволил себе поддаться этому соблазну. Сынчоль сидел, прислонившись к изголовью кровати, едва дыша. Джонхан свернулся калачиком, уткнувшись лицом в бок Сынчоля, вцепившись руками в ткань кофты с отчаянием, не свойственным сну. Пальцы были крепко сжаты, костяшки побелели от того, как сильно он держал, словно тело само решило — без его разрешения — не отпускать. Сынчоль медленно выдохнул, пытаясь сдвинуться, приспособиться, но стоило ему сдвинуться хоть на дюйм, как хватка Джонхана усилилась. Он нахмурился, и тихий, почти болезненный звук вырвался из его груди, когда он прижался ещё ближе, словно его тело пыталось раствориться в нём. Сынчоль замер. В комнате повисла тяжелая, медленная тишина. Тяжесть Джонхана, прижимавшего его к себе, тепло его дыхания на рёбрах — всё это придавало Сынчолю силы, которую он не мог выразить словами. Не задумываясь, он поднял руку и провел ею по волосам Джонхана. Он даже не знал, почему. Он просто чувствовал, что это правильно. Что-то в нём знало — знало, что Джонхану это нужно. В тот момент, когда его пальцы погладили кожу на голове Джонхана, напряжение исчезло с его лица, дыхание выровнялось, а хватка немного ослабла. Сынчоль медленно вздохнул, но это не помогло облегчить давление, нараставшее в его груди. Так быть не должно. Горло не должно быть сдавленным. Грудь не должна быть тяжёлой. Но это произошло. Он сидел там, не двигаясь, глядя в потолок, а тяжесть осознания легла ему в желудок, словно камень. С прошлой ночи и до сих пор он бросил все ради Джонхана. Задания, экзамены, практика, студенческий совет, тренировки — всё пропало. Забыто. Ничто из этого даже не приходило ему в голову за последние двадцать четыре часа. И это должно было стать самым большим тревожным сигналом. Именно тогда он должен был осознать, что зашёл слишком далеко. Но, по правде говоря, он даже не задумывался об этом до сих пор. Пока Джонхан не оказался здесь, спящим рядом с ним, прижимаясь к нему вот так. Пока Сынчоль не сел рядом, проводя рукой по его волосам, наблюдая, как спадает напряжение в его теле, наблюдая, как он становится мягче, чего Джонхан никому не показывал. Почему? Зачем он все это сделал? Зачем он покупал еду, лекарства, следил за тем, чтобы волосы Джонхана были сухими, позволял ему спать в своей постели? Почему он все еще здесь, позволяя Джонхану держаться за него, словно он что-то безопасное? Они не были друзьями. Его это не должно было волновать. И все же он здесь. Сердце колотилось, как у идиота, пальцы зарылись в волосы Джонхана, словно это было самым естественным делом на свете. Сынчоль закрыл глаза и сжал челюсти, когда осознание того, чего он уже никогда не сможет вернуть, наконец поразило его с такой силой. Если у него развивались чувства — черт возьми, если у него уже появились чувства — то это было оно. Это был его конец. Его жизнь. Его учёность. Всё, ради чего он работал. Потому что испытывать чувства к Джонхану было не просто ошибкой. Это был чертов смертный приговор.