Годы в Тени: Исповедь Оружия

      Боль. Она была не физической. Тело, избитое до полусмерти, залитое дождем и собственной кровью, уже почти онемело. Сломанные ребра, вывернутое плечо, рваные раны от тысячи лезвий Чидори — всё это было лишь далеким фоном, приглушенным гулом на окраине сознания. Настоящая боль жила глубже. В разорванной на части душе. В растоптанной в пыль вере. В сердце, которое с каждым ударом, отдававшимся в ушах оглушительной канонадой, разрывалось на всё более мелкие осколки. Он проиграл. Наруто Узумаки, тринадцати лет от роду, лежал в холодной грязи Долины Завершения и смотрел, как удаляется в сгущающихся сумерках спина его лучшего друга. Единственного человека, который когда-то видел в нем не монстра, не шута, а равного. Ради которого он был готов на всё. Даже умереть. Саске Учиха уходил. Не спотыкаясь, не колеблясь. Его шаг был твёрдым, осознанным. Он не оглянулся ни на сломанные статуи основателей, ни на поверженного врага, ни на собственную разбитую юность, остававшуюся позади. Его решение — холодное, отточенное, как лезвие катаны, — было окончательным. Сила, которую он искал у Орочимару, оказалась дороже. Дороже слёз Сакуры. Дороже долга перед деревней. Дороже его, Наруто, отчаянных, исступлённых криков, которые всё ещё эхом стояли в пропитанном влагой воздухе. «Спасибо за всё». Эти последние, брошенные через плечо слова, обожгли его изнутри сильнее, чем всё то пламя, что он когда-либо видел. В них не было ни капли тепла. Не было сожаления. Лишь короткая, исчерпывающая констатация. Вежливое, но безжалостное прощание с надоедливым насекомым, которое наконец-то перестанет жужжать. Наруто больше не видел бледное, залитое слезами лицо Сакуры, склонившееся над ним. Он видел лишь нарастающую перед ним пустоту. Бездонную, безвоздушную, леденящую. Весь его мир, всё его «Заветное желание» — стать Хокаге, чтобы его, наконец, все признали — вдруг померкло, рассыпалось в прах. Единственное признание, единственная связь, которая имела для него настоящую ценность, только что отвернулась от него и растворилась во тьме. Навсегда. Шаги. Медленные, утяжелённые грязью. Кто-то подошёл и остановился прямо над ним, заслонив своим силуэтом последние проблески сумеречного неба. Наруто знал, кто это, но не поднимал глаз. Взгляд Какаши-сенсея, даже не видя его, ощущался как физическая тяжесть, придавливающая к земле. — Он сделал свой выбор, Наруто, — голос сенсея был непривычно тихим, лишённым всякой окраски. Ни гнева, ни разочарования, ни пустого утешения. Только констатация ужасающего, неоспоримого факта. — И его выбор — не ты. Не деревня. Не мы. Наруто сглотнул. В горле стоял огромный, болезненный ком, и глотать было невыносимо. — Если ты сейчас не встанешь, — продолжил Какаши, и его слова падали, как отполированные льдины, не оставляя следов, лишь холод, — он утащит тебя за собой в эту тьму. Не твое тело. Твою сущность. Всё, что делает тебя тем дерзким, неунывающим болваном, каким я тебя знаю. Ты можешь позволить этой боли съесть себя заживо, позволить ей сгноить тебя изнутри. Или... Какаши сделал намеренную, тягучую паузу, давая каждому слогу врезаться в онемевшее сознание мальчика. — ...или ты можешь использовать её. Не как надежду. Не как веру. Надежда сейчас — яд, который тебя убьёт. А как топливо. Как сталь для клинка. Но чтобы выковать из этой боли что-то прочное, тебя самого нужно переплавить. Это будет больно. В миллион раз больнее, чем всё, что ты чувствуешь сейчас. Это будет боль перерождения. Или это будет конец. Выбирай. Лежать. Лежать и медленно умирать, пока боль не разъест последние остатки того, кем он был. Или... позволить выжечь из себя всё. Всю боль. Все чувства. Все воспоминания. Всё, что делало его им — тем самы «Наруто-болваном», который верил в силу уз. Выбора, по сути, не было. Один путь вёл к медленной агонии. Другой — к быстрой, но тотальной смерти души. Сквозь сжатые до хруста зубы, сквозь солёный привкус крови и слёз на губах, тринадцатилетний мальчик прошептал своё решение, свой приговор самому себе: — ...Перековать. В этом слове не было силы. Не было решимости. Была лишь полная, безоговорочная капитуляция. Сдача в плен перед неизбежным.

***

Сознание вернулось к нему вспышкой белого, невыносимого света. Резкий запах антисептика и лекарств впивался в ноздри. Стерильная чистота. Госпиталь Конохи. Он лежал на слишком мягкой койке, притворяясь спящим, и сквозь тонкую стену доносились приглушённые, но яростные голоса. — Ни за что, Какаши! Я не позволю этого! Ни за что на свете! — это был голос Цунаде, Пятой Хокаге. Голос, обычно полный уверенной власти, сейчас дрожал от сдерживаемого гнева и чего-то ещё... страха? — Посмотри на него! Ему тринадцать лет, черт возьми! Тринадцать! У него только что... только что отняли лучшего друга! Это не солдат, вернувшийся с поля боя с посттравматическим шоком, это ребёнок с разбитым сердцем! — Именно поэтому мы должны действовать сейчас, Цунаде-сама, — голос Какаши был мертвенно-спокоен, как гладь озера перед бурей. — Он не просто ребёнок. Он — джинчуурики Девятихвостого. Его душевное состояние... эта пропасть отчаяния, в которую он провалился... это бомба с часовым механизмом. Сегодня он сломлен. Завтра эта боль может кристаллизоваться в ярость, которую мы не сможем контролировать. Мы не можем позволить себе ждать, пока он «справится». Потому что он не справится. Вы видели его глаза. В них ничего не осталось. — Так мы поможем ему! — в голосе Цунаде слышались слёзы. — Я буду лечить его сама! Я буду с ним каждый день! Мы найдём способ, черт побери! Мы всегда находили! — Какой? — в голосе Какаши впервые прозвучала трещина, не гнева, а глубочайшей, копившейся годами усталости. — Каким сендзюцу вы вернёте ему веру, Цунаде-сама? Каким лекарством залатаете дыру в душе, которую пробил в нём тот, кому он доверял больше всего? Старейшины... Данзо... они согласны со мной. Риск неприемлем. Мы даём ему структуру. Дисциплину. Мы заменяем боль, которую он не может вынести, на правила, которые он может выполнять. Это... это единственный способ спасти его от него самого. Наруто лежал неподвижно, слушая. Цунаде предлагала вернуть ему боль, оставив его тем, кто он есть — сломленным, но живым. Какаши и Старейшины предлагали забрать её. Забрать всё. Стать пустым. Стать... ничем. Орудием. — Слушай их, — прорычал в его сознании знакомый, вибрационный голос, но он звучал приглушённо, будто доносясь из-за толстой бронестеклянной стены. Голос Девятихвостого Лиса. — Они делят твою шкуру, как падаль. Хокаге видит в тебе дитя, которое нужно спасти. Другие... видят угрозу, которую нужно обезопасить. Весьма прозорливо с их стороны. Твоя боль... она вкусна. Но она же и убьёт тебя, человек. Выбирай. Продолжай греться в её огне... или откажись от неё и обрети покой пустоты. Покой. Не чувствовать больше этой разрывающей, всепоглощающей боли. Не помнить его уходящую спину. Не слышать вечное, неумолкающее эхо своих собственных бессильных криков. Не быть больше этим жалким, всеми покинутым существом. Он уже сделал свой выбор.

***

Его переместили в новое место. Совершенно белую, кубическую комнату. Абсолютно пустую. Ни окон. Ни дверей. Ни мебели. Лишь гладкие, матовые стены, потолок и пол, от которых исходил тусклый, бездушный, рассеянный свет, не отбрасывающий теней. Воздух был неподвижен и стерилен. Он стоял посреди этой идеальной пустоты, и первое, что он осознал — это не тишина. Это был Звук. Оглушительный. Всепоглощающий. Это был гул его собственного кровотока, усиленный до рёва водопада. Стук его собственного сердца, отдававшийся в костях и в пустом пространстве, как удары гигантского молота о наковальню. И его мысли... его мысли звучали так, будто их выкрикивал на ухо хор невидимых демонов. «Я провалился», — пронеслось у него в голове, простая, ясная мысль. — ПРОВАЛИЛСЯ ПРОВАЛИЛСЯ ПРОВАЛИЛСЯ ПРОВА-ЛИ-ЛСЯ — эхо его мысли вернулось к нему, усиленное, искажённое, растянутое, многоголосое. Оно не просто повторялось — оно наслаивалось, создавая диссонансный аккорд, режущий слух. Он вздрогнул всем телом, инстинктивно сделал шаг назад, желая отстраниться от собственного разума. — ШАГ ШАГ ШАГ ША-А-А-Г — загремело со всех сторон, сливаясь в оглушительный грохот, будто по комнате пронёсся целый полк. — Перестань... — прошептал он, и его голос, тихий и надтреснутый, прозвучал жалко и беспомощно. — ПЕРЕСТАНЬ ПЕРЕСТАНЬ ПЕРЕСТАНЬ ПЕ-РЕ-СТАНЬ — зашипело, засвистело, заскрежетало пространство, искажая слово, наполняя его злобой и насмешкой. Он понял. Эта комната, эта «Комната Эха», не была тихой. Она была идеальной акустической пыткой. Она вытягивала наружу, усиливала и искажала всё, что было у него внутри. Каждую мысль. Каждую эмоцию. Каждый шорох собственного тела. — Бей стены! Разнеси это проклятое место! — ярость Кьюби, всегда бывшая для него громким, но привычным фоном, сейчас доносилась будто из другого измерения, приглушённая и далёкая. Его связь с Лисом, всегда бывшая такой живой и яростной, была чем-то подавлена, заблокирована этими стерильными стенами. — Используй мою силу! Вырвись отсюда! Наруто попытался. Он сосредоточился, пытаясь призвать хотя бы одного клона, чтобы тот не был так один. Ничего. Его система чакры, обычно бурлящая и неукротимая, была тягучей, вязкой, парализованной. Он был в ловушке. В совершенной, безупречной ловушке с единственным надзирателем — самим собой. И тогда Комната пошла в настоящую атаку. Не просто звуками. Воспоминаниями. Они всплывали в его сознании, яркие, болезненные, тактильно осязаемые, и Комната тут же подхватывала их, усиливая, проигрывая снова и снова, вгрызаясь в самую суть.       Саске поворачивается к нему спиной, его чёрный плащ развевается на ветру, как знамя предательства. Эхо, вползающее в разум: «НИКОГДА. НИКОГДА. НИКОГДА ТЫ ЕГО НЕ ВЕРНЁШЬ. ОН НЕНАВИДИТ ТЕБЯ. ОН ВСЕГДА НЕНАВИДЕЛ» Его собственный, сорванный, исступлённый крик. «САСКЕ! ВЕРНИСЬ!» Эхо, выкрикиваемое тысячами глоток: «ОН НЕ ВЕРНЁТСЯ! ОН СЧАСТЛИВ, ЧТО ИЗБАВИЛСЯ ОТ ТЕБЯ! ТВОЙ КРИК — ЭТО МУЗЫКА ДЛЯ ЕГО УШЕЙ!» Последняя, холодная насмешка Саске. Эхо, шепчущее прямо в мозг: «СЛАБАК. ЖАЛКИЙ. ОДИНОКИЙ. ВСЕГДА БЫЛ ОДИНОКИМ. И ВСЕГДА ИМ ОСТАНЕШЬСЯ. НИКТО. ТЫ НИКТО» Он рухнул на колени, зажимая ладонями уши, закатывая глаза, пытаясь вырваться, спрятаться, исчезнуть. Но это не помогало. Звук шёл изнутри, он был его частью. Он рыдал, судорожно всхлипывая, умолял, бился головой о мягкие, податливые, поглощающие любой удар стены. Безумие накатывало волнами, тёплыми и липкими, затягивая в свой омут. — Не сдавайся им! — рев Кьюби был полон не привычной ярости, а чего-то нового, почти отчаянного. — Их сила — в твоих чувствах! В твоей боли! Не отдавай им её! Она твоя! Но Наруто не мог больше. Боль была слишком всепоглощающей, слишком тотальной. Она стирала границы его «я». И в самый пик этой агонии, на самом дне отчаяния, его разум, чтобы просто выжить, нашёл единственный возможный выход. Он... раскололся. Одна часть его, маленькая, испуганная, всё ещё плакала и металась где-то в глубине, в потаённом уголке его существа. Другая... та, что наблюдала... просто отступила. Отделилась. Поднялась над этим хаосом и стала холодно, беспристрастно фиксировать происходящее. Как учёный, наблюдающий за конвульсиями подопытного животного. Он посмотрел на свою боль не как на свою боль, а как на объект для изучения. На набор симптомов. «Учащение пульса до 180 ударов в минуту. Тремор конечностей. Спазм диафрагмы. Гипервентиляция. Визуальная галлюцинация с образом Учиха Саске. Сопутствующая эмоциональная реакция — острое чувство потери. Уровень психического стресса — критический». И по мере того как он анализировал, давал названия, классифицировал... эхо стало стихать. Оно не исчезло полностью. Оно просто... перестало быть им. Перестало быть частью его сущности. Оно стало просто шумом. Фоновым гулом. Раздражающим, но не всепоглощающим. Он нашёл щель в броне этой комнаты. Он научился не слушать. Он научился не чувствовать. Он сидел на холодном, идеально гладком полу, его дыхание выровнялось, стало глубоким и механическим. Лицо, ещё несколько минут назад искажённое гримасой страдания, теперь было пустым, гладким, как поверхность озера в безветренный день. Внутри была тишина. Пустота. Благословенная, холодная пустота. Он нашёл способ не чувствовать боли. Ценой того, что перестал чувствовать что-либо вообще. И в этот самый момент, как по сигналу, часть стены перед ним бесшумно, без единого щелчка, отъехала в сторону, образовав тёмный проём. В нём, заливаемые чуть более ярким светом извне, стояли двое: Какаши и Цунаде. Цунаде смотрела на него, и на её лице, обычно таком властном и уверенном, застыло выражение чистого, неподдельного шока и ужаса. Она видела тринадцатилетнего мальчика, сидящего в позе лотоса посреди этой кошмарной комнаты с лицом, на котором не было ни страха, ни боли, ни гнева. Ничего. Она видела результат. Она видела, что тот огненный, неуёмный дух, который она знала, был методично выжжен, выскоблен дочиста. В её глазах стояло отчаяние хирурга, понимающего, что операция прошла «успешно», но пациент умер на столе. Какаши стоял неподвижно, его единственный видимый глаз был прищурен, но в нём читалась не печаль, а всё та же усталая, тяжёлая уверенность. — Первый этап завершён, — констатировал он голосом, не оставляющим пространства для сомнений. Наруто медленно, будто с небольшой задержкой, поднял на них взгляд. Его знаменитые синие глаза, всегда полные озорного огня и непоколебимой веры, теперь были плоскими и безжизненными, как у дорогой, но бездушной стеклянной куклы. В них не было ни любопытства, ни страха, ни узнавания. — Каков следующий протокол? — его голос был ровным, монотонным, без единой эмоциональной вибрации. Это был не голос ребёнка. Это был голос инструмента, ожидающего команды. Цунаде резко, почти судорожно развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла в коридор. Её плечи были неестественно напряжены. Она проиграла. Война за душу Наруто Узумаки только началась, и она, Пятая Хокаге, обладающая легендарной силой и властью, уже потерпела сокрушительное, унизительное поражение. Дверь бесшумно закрылась, оставив его снова в одиночестве. Но теперь это одиночество было не наказанием. Оно было состоянием. Естественной средой обитания. Ему было тринадцать лет, он был пуст, и в этой пустоте впервые за долгое время не было боли. Где-то глубоко в его сознании, за новой, чужеродной и безмолвной теперь печатью, Девятихвостый Лис не рычал и не бился о решётки. Он притих, наблюдая. Впервые за тысячелетия своего заточения он испытывал не ярость, а нечто иное — холодное, щемящее, почти человеческое любопытство, смешанное с сомнением. Он наблюдал за тем, как человека систематически превращают в оружие. И впервые за всю их вынужденную связь, он не знал, что чувствовать по этому поводу.