Война. Ангел. Человек.

За поддержку восстания Люцифера , всех ангелов , что пошли за ним сослали на землю без тел. Они были вынуждены летать в поисках слабых душ , что нуждались в помощи. Среди них был и я. К сожалению, дорогой отец не потерпит любого неповиновения или же несогласия с его позицией. Сначала Иисус и его люди, а потом уже все ангельское войско, и закроем глаза на то , что ангелов более миллиарда. Мы были первыми, лучшими, идеальными созданиями. И теперь всех бунтовщиков сослано сюда. Якобы это должно укрепить нашу связь с людьми. Заставить нас понять, почему отец так сильно их любит. Но я еще сильнее утверждаюсь в своей нелюбви к ним. Они интересные, не спорю. Но мы— ангелы, явно лучше. И вот я куда-то бегу. Я помню огонь, глаза женщины, к которой у меня есть крепкая эмоциональная привязанность, а также крики и взрывы. Глядя на тело, я могу предположить, что стала ребёнком. Мальчиком лет десяти–одиннадцати. Слабенький малый, но душа весьма сильная. Я ощутила его мольбу о помощи с и в секунду меня перенесло в него. Постепенно мне открылись ближайшие воспоминания. Я точно помню, что сидел в какой-то хате — старой и обветшалой. Помню свою «мать» и старую женщину рядом с ней. А потом пронзительный свист падающей ракеты. Мой рост позволил мне выбраться из пылающего здания. Думаю, быстрые ноги лучше на земле, чем в гробу. Смею предположить, что нахожусь где-то рядом с линией фронта. Это весьма необычно — ранее я была лишь однажды в теле солдата и видела войну настолько давнюю, что люди сражались там только мечами да копьями. Чувства постепенно возвращались ко мне, бежать стало тяжелее, но на адреналине моё тело двигалось быстрее. Я бежал с маленьким пассажиром — совсем ещё крошкой-сестрой, завернутой в пелёнку. Её личико скривилось от плача. К сожалению, мне не давали указаний, как успокоить младенца, а значит, не буду лезть не в своё дело. Хотя, как я вижу, моему сосуду тоже таких знаний не давали. Места тут мало — две души еле помещались. Сейчас основное управление было у мальчишки. И зачем звать, если он и так отлично справляется? Пробежав пару метров, мои быстрые ноги начали замедляться. Я увидел мужчину средних лет на костылях — он держал двери в нечто вроде землянки… или, может, это был погреб? В любом случае я знала этого мужчину. Он был моим отцом. Ветеран Первой мировой — без ноги, с контузией. Как ему угораздило попасть из одной войны в другую? Судьба не была к нему благосклонна. На войне тебе не всегда поможет бронежилет или наличие пистолета , лишь судьба, написанная Богом. Это была территория УССР — как мы её называем, «История без земли». Откуда пошло такое название? Удивитесь, если скажу , что из самой истории. Этот клочок земли делили все, кому не лень. Даже сами жители делили себя. Все войны начинаются из-за какого-то клочка земли. Абсолютно всегда и никак иначе. Спустившись в это «укрытие», мы переждали бомбардировку. Cormier Do 17 — немецкий двухмоторный самолёт — всё ещё кружил над селом. Красные, что расположили под селом скрытое ПВО, пытались его сбить — и вскоре им это удалось. С громким взрывом самолёт вонзился в поле, от чего аж затряслась земля. Мальчик упал на землю, прижимая к себе сестру. Его страх стал таким осязаемым, что мне пришлось его успокоить. На войне нет времени на страх, и, исходя из ситуации, страха тут было предостаточно. Отец сидел на старом сундуке, вытирая слёзы рукой, пока другой держал старую фотографию, сделанную на довоенный «Спорт». В своё время он отдал за него целое состояние. Теперь его обломки лежат там же, куда прилетела бомба. Казалось, он до конца не осознавал, что тут ещё есть живые — что мы с сестрой живы. Он был целиком поглощён своим горем. Я не понимаю таких человеческих эмоций. Они едва знают друг друга век — и так горюют. Когда на небесах шла война за равенство, мы понесли великие потери. Тяжело было смотреть на братьев и сестёр, что пали в бою, ведь ты знал их сотни, тысячи, десятки тысяч лет. Вот за чем действительно стоит горевать. Сентябрь 1944 года За эти четыре года произошло многое. Самой тяжёлой была зима. Мы жили на выжженных землях, а после «закона о пяти колосках» запасов не осталось на годы войны. Благо, открылись гуманитарные центры. Наш находился в пяти километрах от дома — ходить туда каждые два дня за буханкой хлеба, да ещё и по талонам… Тяжело, но жить можно. Однако, видимо, неблагосклонность судьбы это черта, передающаяся по наследству. Отец слёг с какой-то лёгочной болезнью, проще говоря — простудился, пока ходил за едой для меня и сестры. Весной его уже не стало. Похороны были очень скромными: для него вырыли яму в десяти метрах от входа в погреб. Странно теперь осознавать его отсутствие… Могу ли я сказать, что скучаю по нему? Нет. Это может сказать Гриць — именно так зовут мальчика, в теле которого я сейчас нахожусь. Жизнь медленно продвигалась. Я учила сестру писать, а также говорить по-немецки. Марфа должна быть готова к любой ситуации — пока что это всё, что я могу для неё сделать. Моя задача в теле этого парня — давать ему советы. Он буквально не пускал меня к рулю, и это слегка раздражало. На фронте шли сильные продвижения — красные начали контратаку против немцев. Я уже ощущала окончание войны. Мы ждали этого так долго и вот, этот момент наступил. 25 сентября 1944 года Дождь. С самого утра лил дождь. В погребе было зябко и сыро. Гриць снял свою дублёнку и накинул её на плечи сестры. Маленькая Марфа уже дрожала от холода. Наш хлеб почти закончился — стоило бы снова сходить в гуманитарный центр. Хотя в такую погоду я бы отказалась это делать. Но выбора не было: Марфе, да и мне, нужно было пропитание. Они не ангелы, чтобы питаться эмоциями, — они люди, с желудками. Собрав сумку и взяв талон, с горем пополам Гриць вышел наружу. Это было ошибкой. Мне стоило остановить его в тот самый момент. Он простудился. Простуда подкрепилась усталостью, а промокший под дождём хлеб лишь усугубил положение. Всё вместе дало такой убойный результат, что через пару дней Гриць лежал на сундуке уже холодный. Смерть пришла ночью, 29 сентября. Узнала я об этом первой — когда его душа буквально вылетела из тела, утягивая меня за собой на небеса. Не слишком приятное возвращение домой. Не скажу, что мне хотелось туда возвращаться. Остановившись на облаке перед вратами в рай, я замерла, приходя в себя. Слишком резкий контраст с земной жизнью. — Простите, но где я? — спросила душа Гриця. Я не сразу заметила его, но, обернувшись, увидела маленький светящийся шарик. Он почти не сиял, как раньше. — Ты… ты в раю. — В раю? Значит, рай существует? И Бог тоже? — засыпал меня вопросами мальчик. Всё же он не плакал — уже хорошо. — Как видишь. — Тогда почему? — Что почему? — Почему я умер? И почему мама умерла? И папа? И бабушка? Вопрос «почему» всегда был самой большой проблемой. Всегда и во все времена. Это тяжело — найти правильный ответ. Я бы назвала его «вопросом со звёздочкой»: что бы ты ни ответил, вопросов станет только больше. — Потому что такова судьба. — Судьба… — замолчал мальчик. — Простите, а что будет с моей сестрой? Ещё более тяжёлый вопрос. — Я не знаю. Её судьба мне неизвестна. Удовлетворив своё любопытство, он замолчал, а потом пошёл к вратам. Апостол Пётр ласково открыл ему огромные врата, после чего закрыл их. Я спокойно кивнула и уже собиралась уходить, но он остановил меня: — А ты идёшь обратно. — Что?.. — успела спросить я, прежде чем ощутила, как мягкие облака исчезают под ногами, и я начинаю падать вниз. Как обычно, прежде чем моё нематериальное тело коснётся земли и мои крылья разлетятся во все стороны, я открываю глаза — находясь в теле Марфы. Моя работа ещё не закончена.