Bad Boys Don't Cry / Плохие парни не плачут

Драко аккуратно складывал парадные мантии в дорожную сумку с видом человека, который определённо не опаздывает уже на десять минут. Он напевал себе под нос, что, наверное, вывело бы кого угодно из себя, будь рядом кто-то ещё, но это всё же было лучше, чем думать о том, что придётся уехать почти на неделю. Стоило собрать вещи ещё вчера. Но он не сделал этого, потому что вырубился сразу после, наверное, третьего оргазма — что само по себе было унизительным числом, однако он решил, что воздержание от секса с Грейнджер нужно как-то компенсировать. Например, навязчивым дрочевом. Разумеется, с мыслями о ней — о её чудесной, до греха аппетитной заднице. Да, жизнь его была фарсом. Он даже не был уверен, будет ли у него отдельная комната в Италии, так что, по сути, этот предвылетный марафон самопомощи — чистая оптимизация времени. Сам себе казался ужасно благородным. Итальянская выставка, куда он направлялся, была скорее не спортивным событием, а дорогим предлогом для чиновников из Министерства и директоров метловых корпораций нажраться в вип-ложах. Частный матч проводимый в претенциозном левитирующем колизее, с показами метёл, званными ужинами и слегка скандальными афтепати под соусом «дипломатического спортивного обмена». Сами игры не имели значения. Зрителей почти не будет, очков, стоящих в статистике, — тоже. Немного полётов, немного трюков — ровно столько, чтобы спонсоры не заснули между бокалами вина. Пять дней. Не так уж много. Вернее, должно было бы быть не много — но, очевидно, будет. Ему предстояло провести пять дней в другой стране, делая вид, будто он не чувствует себя трупом без Грейнджер рядом. Жалко. Он превращался в одного из тех жалких ублюдков, что пишут стихи на стенах пабов и потом ревут над собственными метафорами. В тех, кто говорит барменше, что их «никто не понимает». В этом полностью была виновата Грейнджер, раздражённо пробурчал он про себя. Он застегнул молнию на сумке, дважды проверил, не забыл ли свои специально сшитые лётные кожаные вещи, закрыл шкаф, наложил защиту на квартиру. Порт-ключ должен был сработать ровно через двадцать пять минут — в кирпичном переулке двумя кварталами ниже. Времени ещё хватало. Драко вышел на лестничную площадку, закинул кожаную сумку на плечо, захлопнул за собой дверь — и едва не врезался лицом в хрупкую фигуру в голубом пальто. — Ай, — пискнула девушка. Драко отшатнулся на полшага и посмотрел вниз, чтобы рассмотреть, в кого он чуть не врезался. Дафна. Драко с трудом подавил стон. Конечно. Если день уже собирается пойти под откос, то пусть уж с самого утра. Он окинул её взглядом. Она всё ещё выглядела так, будто ей не хватало двух приёмов пищи и одного порыва ветра, чтобы упасть в обморок. Выточенная, бледная, прозрачная — так, что незнакомцы называли бы это «хрупкостью», имея в виду «что-то с ней не так». Тот же бессонный, остекленевший взгляд, что всегда прилипал к её лицу, никуда не делся. И при этом — чёрт возьми — она всё ещё выглядела так, будто сошла с полотна Боттичелли. Возвышенно-элегантная, в том мрачном, почти болезненном смысле, который бывает только у по-настоящему несчастных людей. Драко тяжело выдохнул. — Что ты тут делаешь, Даф? Едва восемь утра. На удивление, его измотанная бывшая любовница не закатила истерику и не начала стенать, как делала обычно при встрече. Наоборот, Дафна не ответила сразу. Несколько секунд она просто стояла, уставившись в пол или в перила. Казалось, она изо всех сил старалась не смотреть на него. Руки глубоко засунуты в карманы пальто, словно она мечтала провалиться в них. Он нахмурился. Что-то было не так. Она не тянулась к нему, не строила обиженных гримас — и это было непривычно. Просто стояла, тихая, нервная, потерянная, будто вообще не собиралась приходить. От этого у него неприятно заныло в груди. — Дафна? — повторил он уже без раздражения. Наконец она подняла на него взгляд — те самые выпуклые голубые глаза, что когда-то сверкали озорством, а со временем потускнели, опустели. Тот самый стеклянный взгляд, который бывает у людей после слишком многих бессонных ночей и кошмаров. Драко вглядывался в них — и вдруг заметил, как они начинают блестеть. — Я просто… у тебя найдётся немного времени поговорить? Это ненадолго, обещаю, — произнесла она дрожащим голосом, бросив короткий взгляд на дорожную сумку в его руке. Драко глянул на часы. — Пройдись со мной. Она молча кивнула. Они вышли на тихую улицу, где их встретил утренний холод. Дафна шла, опустив голову, держа между ними добрый метр расстояния. Даже не пыталась дотронуться до него — что само по себе было странно. Раньше она липла к нему, как пиявка. Или бросалась царапать лицо, смотря по настроению. Он подумал, что, может, она просто выжидает момент, чтобы устроить сцену. Подождёт, пока появятся свидетели, — и тогда начнёт. В этом случае он просто проигнорирует её и уйдёт. К её истерикам он уже выработал иммунитет, а сегодня времени на них не было. Но когда они свернули за угол, она заговорила таким серьёзным, почти чужим голосом, что он на мгновение усомнился, что это вообще она. — Я просто хотела извиниться, — тихо сказала она. — За всё, что причинила тебе. За то, что испортила тебе жизнь. Драко так резко остановился, что чуть не врезался лицом в мостовую. Он прищурился, глядя на неё. Она ещё не плакала, но глаза уже блестели подозрительно влажно. И при этом — никаких дрожащих рук, ни истеричных всхлипов. Это могло означать одно из двух: либо она наконец-то стабилизировалась, либо кто-то напоил её зельем, превращающим психически нестабильную женщину в пугающе функционального взрослого. Он убьёт Тео. Если это очередной экспериментальный галлюциноген с побочными эффектами вроде «зловещая уравновешенность» и «эмоциональное примирение», то Драко требовалось знать название, дозу и имя ублюдка, что его сварил. Есть «спокойствие», а есть вот это — подозрительно здоровая уравновешенность. И происходящее сейчас определённо относилось ко второму типу. Он даже подумал, не мерещится ли ему всё это. Но потом она продолжила — и стало только хуже. — Я собираюсь лечь в Святого Мунго, — произнесла она едва слышно. — На длительный курс. Хотела, чтобы ты знал. И… думаю, мне не стоит больше тебя видеть. Драко чуть не выронил сумку. Это вообще реально? Она — настоящая? Он всмотрелся в неё, выискивая хоть какой-то признак — травму, насмешку, скрытый подтекст, заученную под давлением реплику. Но ничего не нашёл. — Что заставило тебя решиться? — спросил он настороженно, но без злобы. Ему и правда хотелось понять, кто заменил Дафну на человека, способного осознавать свои поступки. — Я любила тебя, — тихо ответила она. — Всё ещё люблю. Голос дрогнул на последних словах, но она продолжила: — И мне всё ещё больно от того, что ты бросил меня одну. Но, думаю... — она замялась, быстро моргнув, — если я хочу продолжать любить тебя, мне нужно наконец попытаться стать лучше. Или хотя бы попробовать. Глаза её наполнились слезами, и она отвернулась — будто знала, что если посмотрит на него дольше секунды, то утратит то хрупкое мужество, которое позволило ей всё это сказать. — Не думаю, что когда-нибудь смогу отпустить. Ни горе. Ни тебя. Но я попробую. Дафна наконец заплакала. Но не так, как раньше — не бурей, не истерикой, после которых её приходилось успокаивать зельем. На этот раз это было тихо. Как лёгкий дождь, стучащий в подоконник. Не громко, чтобы заглушить боль, а мягко, чтобы дать ей место. Драко машинально протянул руку, ладонью касаясь её щеки — так, как делал сотни раз прежде. Но впервые она отстранилась от его прикосновения. — Дафна, — мягко произнёс он. Она посмотрела на него долгим, почти нежным взглядом — глаза красные от слёз. — Давай не будем притворяться, будто ты не рад, что больше не придётся меня видеть. Ты ненавидел быть со мной. — Ты же знаешь, я любил тебя, Даф. — Пока больше не смог, — сказала она, наполовину улыбаясь, наполовину плача, будто уже давно приняла это, даже если он — нет. Она опустила глаза на мостовую. — Я даю себе срок. Если лечение не поможет… если через шесть месяцев я всё ещё буду искать тебя — я найму мага, чтобы он стёр из моей памяти всё, что связано с нами. Драко внешне не отреагировал, решив, что это просто очередной бред её больного разума. Но произнесла она это спокойно. Так, будто говорила о стрижке. О чём-то практичном, рутинном. О решении мелкой, но раздражающей проблемы. Она была готова стереть его. Каждую тайну. Каждый разговор. Каждую ссору. Каждую ночь, когда она падала в его руки и спрашивала — пугающе спокойно — не слишком ли сломлен её разум, чтобы его можно было починить. Каждый час, что он тратил, убеждая себя, что она всё-таки поправится. Каждую чёртову боль, которую он глотал, стараясь быть тем, кто ей нужен. Но больше всего ударило не это — не её решение, а перемена. Он вспомнил, как когда-то сам предлагал изменить пару её воспоминаний о семье — чуть-чуть, только чтобы притупить боль. Тогда она посмотрела на него, будто он предложил отрубить ей руку. Назвала это насилием. Предательством. А теперь она готова стереть его. Всё, что между ними было. Словно это был не кусок её жизни, а повторяющийся кошмар, от которого наконец можно отказаться. Он любил её. Возможно, не так, как она хотела. Но всё же — любил. Он собирал её по кускам сотни раз. Позволял ей рушить части себя, лишь бы она держалась на ногах. А теперь она говорила о том, чтобы стереть всё это. Драко ничего не ответил. Просто стоял, стараясь сохранить на лице спокойствие, пока внутри всё выворачивало. Это ведь не должно было иметь значения. Она имела полное право идти дальше, лечиться так, как сочтёт нужным. Но всё равно. Он не знал, что с этим делать. Не знал, как принять, что больше никто — кроме него — не помнит ту Дафну, какой она была до того, как всё покатилось к чёрту. А потом, почти шёпотом, она сказала: — Я знаю, тебе нравится она. — Что? — Грейнджер, — произнесла она. — Она тебе нравится. Драко промолчал — и этим сказал всё. — Потому что она такая собранная? Такая правильная, аккуратная, безупречная. Полная моя противоположность? Драко понял, что она, должно быть, видела вчерашнюю первую полосу с фото, где он обнимает Грейнджер. Никто не смог бы отрицать, насколько явно он тогда выглядел влюблённым. Дафна никогда не хотела быть на виду. Она не приходила на его матчи, не стояла рядом, когда он поднимался к славе в квиддиче, не хотела, чтобы её фотографировала пресса. Её не радовал его успех — напротив, она почему-то решила, что он выбрал известность вместо неё. Дафна никогда бы не позволила себя запечатлеть в таком кадре. А вот Грейнджер попала на фото случайно — и, как назло, это сработало ей на пользу. — Вот что все думают, — пробормотал он. — Но она такая же напуганная и сломанная, как и все мы. — Напуганная и сломанная? — переспросила Дафна с неверием. — Я не стану вдаваться в подробности, — пожал он плечами. — Но да. Поверь, Грейнджер далека от идеала, каким её себе все рисуют. — Тогда… почему? — Что — «почему»? Губы Дафны задрожали. — Если ты можешь любить её хаос, почему не смог полюбить мой? Он замер. Потому что этот вопрос был несправедлив. Он ведь любил её. Боги, если бы она только знала, насколько эта любовь его разрушила. Он стал всем, кем она нуждалась, чтобы он был. Опорой. Нянькой. Спасательным кругом. Он почти бросил карьеру в квиддиче — ту, что только начинала набирать обороты — чтобы целиком посвятить себя ей. Он никому об этом не говорил. Даже рассчитал, на сколько им хватит его сбережений, если он всё бросит и проведёт с ней ещё один год, просто удерживая её от падения. Это не была великая, трагическая любовь. Это была любовь долга. Преданность. Почти отцовская, в конце концов. И он продолжал даже тогда, когда желание ушло. Когда перестал узнавать себя. Потому что кто-то должен был остаться рядом. А теперь она стояла перед ним, разбитая, и спрашивала, почему этого было мало. Почему она была недостаточной. Слёзы катились по её лицу свободно, безудержно. Драко снова потянулся, чтобы стереть их, по привычке, которой никак не мог избавиться. Но Дафна отступила, моргнула быстро и вытерла лицо рукавом. — Забудь, — сказала она с хрупким смешком, в котором едва хватало воздуха. — Не отвечай. — Дафна, я… — Нет. Это в последний раз, когда тебе придётся меня видеть, обещаю. — Почему ты говоришь это так? — Я не собираюсь себя убивать, — прямо сказала она. — Если ты об этом сейчас паникуешь. — Дафна! — Если тебе хоть немного не всё равно, не приходи в Святого Мунго. Не рушь мои шансы на выздоровление своим присутствием. Понял? Челюсть Драко напряглась. Она была права. И оба это знали. Ей действительно нужно было отдалиться. Невозможно вылечиться, пока рядом стоит старая опора, не дающая упасть, но и не позволяющая встать на ноги. Он был костылём, на который она опиралась слишком долго — пока опора не превратилась в зависимость. И если бы он продолжал маячить где-то рядом — проверять, беспокоиться, следить — она бы никогда не перестала жить для него: играть, доказывать, карать. Что бы ни было больнее. Такая привязанность не лечит. Она питается сама собой. Она должна иметь право сорваться — или исцелиться — без его взгляда. Но всё равно было больно. Он столько лет связывал своё спокойствие с её состоянием. Следил за её настроениями. Убеждался, что она ест. Спит. Принимает зелья. Не причиняет себе вреда. Он делал это, потому что казалось — иначе нельзя. Потому что, когда все остальные пошли дальше, таких, как она, просто оставили позади. А теперь она просила его перестать. И самое ужасное — где-то глубоко внутри он был благодарен за это. Но инстинкт заботиться о ней никуда не исчез, даже когда ушла любовь. Слишком долго она была его заботой, его тревогой, его делом. И теперь позволить ей пройти через это без него… не должно было казаться предательством. Но казалось. — Это Пенси тебя уговорила? — спросил он наконец, будто это хоть что-то меняло. Дафна покачала головой. — Как ни странно, твоя Грейнджер. Драко едва не оступился. — Что? — изумлённо переспросил он. — Она тебе не говорила, да? — сказала Дафна, и это даже не было вопросом. Он открыл рот, уже готовый к десятку вопросов, но она подняла руку и просто поцеловала его. Драко раскрыл рот — сотня вопросов уже рвалась наружу, — но прежде чем он успел хоть что-то сказать, она подняла руку и поцеловала его. Едва-едва. Касание губ — короткое, печальное, без жара. Достаточное лишь, чтобы сказать прощай, спасибо и — может быть, когда-нибудь. Когда она отстранилась, её рука скользнула вниз с его щеки. Она беззвучно произнесла «прощай» с болью в глазах, развернулась и пошла прочь. Он отпустил её. Она не обернулась — и он не остановил. Была реальная вероятность, что это их последняя встреча, последний разговор, последний взгляд. И всё же он надеялся, что она сдержит слово. Что доведёт всё до конца. Что ей станет лучше. Если кто и заслуживал чистого листа, так это Дафна Гринграсс. Он стоял, стараясь не чувствовать себя трусом. Вина за неё всё ещё не ушла. Она по-прежнему жила у него в груди — острая, зазубренная, несъедобная. Он сделает, как она просила. Не будет её навещать. Не станет приставать к целителю, как самозваный опекун. И даже теперь, просто думая об этом, он уже чувствовал себя неудачником. Будто уходил от чего-то, что следовало остаться и исправить. Что было глупо — ведь он уже пытался. Но, может, именно так и выглядела настоящая попытка. Может, именно с этого всё и начиналось. Он смотрел, как она уходит, её пальто ловит ветер. Где-то неподалёку, слишком далеко, чтобы он заметил, тихо щёлкнула камера. Мгновение — и их прощание оказалось поймано в кадр. Быстро, точно, преднамеренно. Кто-то наблюдал. И теперь этот момент больше не принадлежал им.

***

На следующий день после того, как Драко уехал в Италию, Гермиона сидела и смотрела на таблоид, лежащий на кухонной стойке. Точнее, она пялилась на него уже шестнадцать минут — с того самого момента, как вырвала его из когтей совы с куда большей яростью, чем требовалось. Птица посмотрела на неё так, будто это она была источником всех мировых бед. Заголовок буквально визжал: «РЕЗИДЕНТНЫЙ ПЛЕЙБОЙ “СТРЕЛ” СНОВА В ДЕЛЕ! ЗАМЕЧЕН В ПОЦЕЛУЕ С ТАИНСТВЕННОЙ БЛОНДИНКОЙ!» На двигающемся фото Драко целовала блондинка. Её лицо было скрыто — видна лишь спина, но Гермионе и этого хватило: тонкие плечи, хрупкая фигура. Никаких сомнений. Дафна Гринграсс. Гермиона плотно сжала губы и сделала обдуманный глоток чая. Тот уже остыл. Наверное, от того ледяного взгляда, которым она буравила заголовок. Она бы солгала, если бы сказала, что сердце не дрогнуло и что желудок не провалился, когда она увидела это фото. Дрогнуло. И провалился. Раз десять подряд — с каждым новым чёртовым повтором этого поцелуя. Такова уж природа ревности — ей плевать, что они с Драко, строго говоря, не встречались. Плевать, что он, вероятно, не собирался снова сходиться со своей неуравновешенной бывшей. Плевать, что сам поцелуй больше напоминал печальное прощание, а не романтическое воссоединение. Ревность не разбирает оттенков. Она мелочная, коварная, с острыми зубами — маленький пакостный гремлин, способный испортить идеальное утро. И ладно, может, она и правда была немного зла. Достаточно, чтобы чувствовать себя идиоткой — ведь весь вчерашний день она провела, думая о его до смешного привлекательном лице, пока он был где-то с Дафной. Достаточно, чтобы забыть, что она не имела права злиться. Что у неё на него нет никаких прав. Что у них вообще нет никакого статуса. Но всё же. Она была рада, что это подхватил только один таблоид. Если бы об этом узнали крупные издания, всё давно превратилось бы в лавину. Репутацию Малфоя-плейбоя снова вытащили бы на свет, похоронив под грудой дешёвых сплетен месяцы реальных усилий и прогресса. К слову, большинство газет всё ещё доило историю их мнимого романа — этот нелепый сюжет про врагов, ставших любовниками, или какую там ещё чушь лучше покупали читатели. Но материалы заканчивались. Никаких новых интервью. Никаких свежих цитат. Ни единой пикантной утечки с того самого фото. Дай прессе ещё неделю — и они забудут об их «романе» окончательно. Даже вопреки приказам Кингсли. Гермиона снова посмотрела на фото. Контекста не было. Ни начала, ни конца. Поцелуй выглядел мягким, и будто сам Драко был застигнут врасплох. От этого было не легче. Лгать себе не хотелось — ей не понравилось это видеть. Но последнее, что она хотела сейчас чувствовать, — это злость. Он был в другой стране, и злиться на человека, который даже не может объясниться, было бы глупо. Если Драко не хочет окончательно отпустить Дафну — из чувства долга или жалости, — тогда ей придётся обозначить границы. Но этот разговор придётся отложить до его возвращения. Гермиона тяжело выдохнула и отложила газету в сторону. В ней вдруг проснулась неистребимая тяга поджечь эту чёртову бумагу, но она сдержалась. Вместо этого потянулась за палочкой и коснулась ею своего волшебного календаря. Гермиона смотрела на запись в календаре так, как смотрят на подозрительное пятно на потолке — с тихой надеждой, что оно как-нибудь исчезнет само. Сегодняшняя запись, зажатая между пунктами «предложение по кампании» и «связаться через камин с главой Департамента магических игр и спорта», гласила: «Навестить маму и папу в Хэмпстеде», — выведено персиковым маркером. Персиковым — потому что красный казался слишком агрессивным, а зелёный уже был занят делами, связанными с Кингсли. Так что — персиковый. Персиковый был мягким. Безобидным. Извиняющимся. Она громко вздохнула, словно совершала великое геройство. Что, по сути, так и было. Было бы ложью сказать, что она не боялась этой встречи последние несколько дней. Она могла столкнуться с Пожирателями смерти, со всей прессой, даже с полураздетым Драко Малфоем — но несколько часов с отстранёнными родителями неизменно выжимали её до последней капли. Они старались. Она старалась. Все старались. Проблема в том, что после снятия заклинания забвения с семьи всё не возвращается на круги своя. Не было ни ссор, ни обвинений — только удушающая дистанция, превратившаяся в привычку. Отец больше не называл её любимая. Мать не прикасалась к ней, если только это не было абсолютно необходимо. В последний раз, когда Гермиона попыталась обнять их у порога, мать вздрогнула. Как будто это движение больше не имело права существовать между ними. Они никогда не задавали вопросов. Ни о том, что произошло, ни о войне, и уж точно не о том, что значит — когда твою личность переписывают без твоего согласия. Они вообще никогда это не обсуждали. Даже когда отец забывал, какой чай она любит. Даже когда мать начала запирать её детскую комнату. Она могла сидеть напротив них, есть с ними за одним столом, слушать их разговоры о соседях — и всё равно чувствовать себя самозванкой в чужом теле. Какой бы семьёй они ни были раньше — она не вернулась вместе со снятым заклинанием памяти. И Гермиона не была уверена, что когда-нибудь вернётся. И именно в тот момент, когда она уже собиралась уходить, камин засиял зелёным пламенем. Гарри вывалился из него, как человек, который явно собирался прийти раньше, но по пути застрял где-то между смертью и катастрофой. — Ах, как раз вовремя, — сказал он, протягивая жестяную коробку. — От Джинни и меня. Передай родителям привет. Гермиона моргнула. — Ты же знаешь, мои родители не злятся на тебя? Взятки необязательны. — Знаю, — весело ответил Гарри. — Это просто благодарность за тот раз, когда твой отец заставил меня выпить что-то с плавающей корой. Она взяла коробку. — Его травяной тоник для иммунитета? Ты же говорил, что он прочистил тебе пазухи на неделю. — А ещё я не чувствовал язык двенадцать часов. Уже начал думать, что это было покушение на убийство. Гермиона невольно улыбнулась. — Спасибо, Гарри. — Нужна подмога? Она задумалась на секунду. — Нет. Мы вроде как... наладили отношения. Я справлюсь. — Это ты так же говорила в прошлый раз. А потом ревела у меня на кухне, поедая фруктовый салат. — Я просто устала. — Ты рыдала в дыню. — Мой отец дважды назвал меня Гармонией. Гарри поморщился. — А, да… это. — Ага. — А твоя мама? — Спросила, не занимаюсь ли я всё ещё балетом. — Но ты же никогда не занималась балетом. — Именно. — А. — Она сказала, что внезапно вспомнила, как гордилась мной после моего концерта. Было бы мило… если бы это вообще когда-нибудь случалось. Гарри посмотрел на неё настороженно, будто готовился к слезам. Гермиона пожала плечами. — Всё нормально. Просто маленькие сбои в памяти. Они стараются. — Знаю, — мягко сказал он. — Они добрые. Тёплые. Спрашивают про погоду, про то, чем я сейчас занимаюсь. Но я для них могла бы быть кем угодно. Дальней родственницей. Соседкой. Дочерью старых друзей семьи, которых они давно не видели. — Дай им ещё немного времени. Они уже сильно продвинулись. Она подняла взгляд. — Я знаю. Повисла короткая тишина. — Ладно, — сказал Гарри, хлопнув в ладони. — Не буду тебя задерживать. Я выполнил свой долг как эмоционально доступный лучший друг. Теперь пойду быть эмоционально недоступным для Джинни, пока она не сделает мне обед. Гермиона слабо усмехнулась. — Передай ей, что она заслуживает лучшего. — О, она в курсе. Он поцеловал её в макушку — так, как отец делал раньше, до Обливиэйта. — Если передумаешь, — добавил он, постукивая по кольцу-переносчику, — просто призови меня. — Я иду на бранч, а не на битву, — фыркнула она, закатив глаза. — С родителями, — ответил он, уже подходя к камину. — Так что… в каком-то смысле — на битву. И с этими словами он шагнул назад в камин, махнул ей с видом обречённого и исчез, оставив после себя запах патоки и отчётливое ощущение, что за ней присматривают против её воли. Гермиона глубоко вдохнула и прижала жестянку к груди, как спасательный буй, который должен был удержать её на плаву. Она в который раз пожалела, что рядом нет её Блондина для Эмоциональной Поддержки. Сейчас он, вероятно, где-то в Милане — то ли напивается дорогим вином, то ли спорит с владельцем ресторана о правильном количестве анчоусов в путтанеске. Несмотря на прежний гнев, она скучала по нему.

***

Гермиона сошла с автобуса после сорока минут пытки — слушая, как какой-то незнакомец громогласно обсуждал по телефону операцию на своём мозоле. Она пригладила пальто, проигнорировала холодный ветер, резавший улицу, и сказала себе, как всегда, что езда на автобусе помогает ей оставаться скромной и приземлённой. Поддерживать связь со своими маггловскими корнями и всё такое. Повернув на знакомую улицу, с жестянкой паточного пирога под мышкой, она старалась не думать слишком много о том, как может пройти этот день. Все дома здесь выглядели примерно одинаково — как дом её родителей: аккуратные, ухоженные, с одинаковыми живыми изгородями, где люди всерьёз соревнуются, кто правильнее выставит мусорные баки. Гермиона замедлила шаг, приближаясь к двери. На этот раз всё будет лучше, убеждала она себя. В прошлый визит отец пожелал ей «удачи на СОВ». Не его вина. Её. Всегда её. Сегодня, по крайней мере, у неё был десерт, чтобы разрядить обстановку. И надежда. Та хрупкая, дрожащая надежда, которая расцветает только перед тем, как её раздавят. Гермиона вставила ключ в замок и вошла, тихо позвав: — Мам? Пап? Но уже слышала их голоса где-то из глубины дома. Мягкие, приглушённые, они доносились из гостиной, вперемежку со звоном чайных чашек. Кажется, мама сказала что-то забавное про ужасного кота соседей. Раздался отцовский смешок. Всё звучало… слишком обычно. Она стянула пальто и толкнула дверь пяткой, чтобы закрыть её. Сегодня в доме пахло лимонным чистящим средством и искусственным цветочным ароматом от розетки, к которому мать по непонятной причине привязалась. Гермиона пошла по коридору, держа жестянку с паточным пирогом от Гарри и Джинни перед собой — как щит от надвигающегося неловкого разговора. Пока она шла дальше вглубь дома, разговор в гостиной не стихал, и ей на мгновение показалось, что там — больше, чем два человека. Голоса звучали приглушённо, слов разобрать было невозможно. Она замедлила шаг, пытаясь уловить хоть что-то. Видимо, её не услышали, когда она окликнула родителей. Или услышали — и просто не сочли нужным ответить. Может, у них был гость? Она сделала ещё шаг, почти на цыпочках — не чтобы подкрасться, а чтобы расслышать лучше. И тут к разговору присоединился третий голос — отчётливее, чем прежде, с тембром, который не принадлежал никому, кто должен был находиться в этом доме. Осознание ударило раньше, чем мысль успела сформироваться. Гермиона бросилась в гостиную — и трое голов одновременно повернулись к ней. Мама. Папа. И Виктор.