Bad Boys Don't Cry / Плохие парни не плачут

Гермиона колотила в дверь так, будто собиралась её выбить. Впрочем, она именно этого и хотела. Сначала, конечно, она попыталась воспользоваться камином — она не сумасшедшая, — но, разумеется, гад его запер. Не просто закрыл — запер. Да ещё и наложил ненужные охранные чары, как будто оставил пассивно-агрессивную записку в виде заклинания. И вот теперь она стояла здесь — кулаки ноют, лицо раскраснелось, и бьёт по двери, как женщина, у которой терпение трещит по швам. Она посмотрела на часы. Если он не откроет в течение следующих шестидесяти секунд, у неё не останется выбора, кроме как подать официальную жалобу за «невыполнение обязательств, установленных Министерством». Прекрасно звучит. Может, тогда он наконец отнесётся к делу серьёзно. Она стукнула ещё раз, громче. Потому что Гермиона Грейнджер не блефует. На, наверное, пятьдесят седьмой секунде дверь наконец скрипнула и приоткрылась. На пороге стоял Драко — взъерошенный, полусонный, с глазами мутными, как у человека, в котором вчера было слишком много огневиски. Волосы торчали во все стороны, грудь обнажена, взгляд отсутствующий. Он моргнул, будто само усилие воспринять окружающий мир требовало от него нечеловеческих усилий. Гермиона не стала дожидаться приглашения. Вошла в его квартиру, как к себе домой, почти сметая его с дороги. — Мы должны были начать писать нашу колонку для Пророка в десять утра, — начала она. — Дедлайн в три. Сове нужно успеть вылететь к этому времени, Малфой. А значит, нам нужно выдать что-то приличное. Прямо сейчас. Драко едва осознавал её присутствие. Он даже не моргнул, когда она переступила порог — слова отскакивали от него, как камешки по воде. Мозг был слишком занят вопросом: он всё ещё пьян или уже похмелен? И, если честно, отвечать он не собирался. — Пиши сама, — хрипло выдавил он. — Настроения нет. — С удовольствием, — холодно ответила она. — Если ты не против быть выгнанным из команды. Эти слова обожгли его, как ведро ледяной воды. Он замер. Медленно моргнул — и впервые за утро сфокусировал взгляд на ней. Она не шутила. Он провёл рукой по виску, глухо простонал: — Это удар ниже пояса, Грейнджер. Ты ведь знаешь, что я не могу позволить тебе писать это без меня. — Тогда поднимай свою задницу и принимайся за работу, — резко сказала Гермиона, опускаясь на высокий стул у его кухонной стойки. Один раз повернулась на нём, чтобы встретить его взгляд. — Сейчас. Она скрестила ноги с видом человека, готового сидеть здесь хоть до конца света. Гермиона знала: эта битва может затянуться, и была к этому вполне подготовлена. Драко постоял ещё немного — раздражённый, усталый, будто решал, стоит ли снова рухнуть в постель или, на удивление всем, заняться делом. Выглядел он недовольным, но Гермиона понимала правила игры. Её козырь — его упрямство. Если задеть гордость Малфоя, он не отступит. Наконец он выдохнул и сдался: — Ладно, — процедил он, проходя мимо и направляясь на кухню за стаканом воды. — Только не надейся, что я превращу свою часть в твою грёбаную политическую пропаганду. Гермиона ухмыльнулась, уже разглаживая чистый пергамент. — Не думай, будто ты так уж незаменим. — А вот сейчас посмотрим, — бросил он ей косой взгляд. Драко небрежно взмахнул пальцами в сторону полки — и два бокала мягко левитировали вниз, приземлившись на столешницу с тихим звоном. Без палочки. Он открыл холодный шкаф — Гермиона не могла решить, зачаровал ли он его сам или это одна из тех «охлаждающих кабин», которые чистокровные упорно называли не маггловскими — и достал бутылку апельсинового сока. Не тыквенного, нет. Настоящего, густого, ярко-оранжевого маггловского сока с мякотью. Налил ровно до половины в каждый бокал. Потом, не раздумывая, открыл маленький шкафчик над раковиной, где стояли ровно три бутылки: тёмный огневиски, дешёвое красное вино и — Гермиона моргнула — Просекко. Опять маггловское. Он откупорил бутылку так спокойно, будто делал это сотню раз. Налил медленно, без единого перелива, и жидкость легла идеально — янтарь поверх золота, с мелкими пузырьками по краю. Гермиона наблюдала за ним краем глаза, сидя на высоком стуле, будто надвигающаяся гроза. Она заговорила только тогда, когда пузырьки добрались до кромки и он, не глядя, подвинул к ней бокал одним пальцем. — Что ты делаешь? — спросила она наконец. — Мимозы, — спокойно ответил он. — Мимозы, — переспросила она, не веря своим ушам. — В смысле — маггловский напиток для бранча? Он сделал глоток и облокотился о стойку. — А бывают другие? Гермиона сузила глаза, разглядывая его, словно перед ней был редкий магический артефакт, который никак не укладывался в привычную картину мира. — Никогда в жизни не подумала бы, что ты, Малфой, умеешь делать мимозы. Драко пожал плечами. — Хороший напиток. Какая разница, маггловский он или нет. Она моргнула — ошарашенная настолько, что несколько секунд даже не смогла выдавить из себя ни звука. Потом её взгляд опустился на бокал в его руке. — И ты серьёзно снова пьёшь? — спросила она, нахмурившись. — Ты же явно ещё не отошёл от вчерашнего. Драко улыбнулся краешком губ, не отрываясь от бокала. — Для меня это почти не алкоголь. Он молча протянул ей второй бокал. Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что один из них предназначался ей. Она-то была уверена, что оба — для него. Ну а как иначе? Драко Малфой, самопровозглашённый король эгоизма и излишеств, и вдруг — делится? Но он выглядел так, будто это самое естественное в мире. Гермиона уставилась на бокал, потом всё же взяла. Спорить не было ни сил, ни желания. К тому же напиток выглядел чертовски аппетитно — такой, от которого чувствуешь себя человеком, а не частью бесконечного аврала. Напиток выходного утра, а не середины рабочей недели. Его голый торс её уже почти не смущал. Не то чтобы она не замечала — просто, честно говоря, были вещи и поважнее. Например, тот факт, что Драко Малфой внезапно научился готовить маггловские напитки. Без помощи домового эльфа. И мало того — приготовил один и для неё. Кто этот человек, и что он сделал с настоящим Малфоем? Он не ответил. Лишь сделал медленный глоток, бросив на неё взгляд из-под ресниц. Гермиона поднесла бокал к губам, пригубила — и в тот же миг пожалела обо всех насмешках, которые когда-либо позволяла себе в его адрес. Это было... идеально. — Если бы кто-то сказал мне пару месяцев назад, что ты приготовишь мне мимозу, и она не будет отравлена, — я бы просто рассмеялась в лицо, — сказала она, откинувшись на спинку стула. — Мир сошёл с ума. — Мир всегда безумен, — спокойно ответил он. Он даже не посмотрел в её сторону, просто лениво покачал бокал, как будто ему было абсолютно всё равно, что она подумает. Возможно, так и было. Они сидели рядом, молча, попивая свои мимозы — редкое мгновение перемирия. И, к удивлению Гермионы, в этом было что-то почти… мирное. Не нужно спорить, не нужно пробивать его сарказм словами. Только тихий звон стекла о дерево. Почти как дружба, если закрыть глаза на всё остальное. Почти — до тех пор, пока дверь из спальни не открылась, и в проёме не появилась девушка, выглядевшая так, будто её только что смело ураганом. Волосы взъерошены, рубашка застёгнута наспех, взгляд — стыдливо-извиняющийся. Она даже не посмотрела ни на кого из них, просто пробормотала: — Спасибо, Драко, — и направилась к выходу. Глоток Гермионы превратился в удушливый звук — она едва не поперхнулась. С широко раскрытыми глазами уставилась на удаляющуюся фигуру, потом перевела взгляд на Малфоя, пытаясь осознать происходящее. — “Спасибо, Драко”? — переспросила она, задыхаясь. Он стоял, не шевелясь, смотрел куда-то в раковину — или просто делал вид, что погрузился в размышления, чтобы не встречаться с её взглядом. Гермиона хлопнула его по голой руке, сильно, возмущённо — так, как бьют человека, который забыл предупредить, что в квартире есть третье лицо, да ещё и в посткоитальном состоянии. — У тебя тут, блядь, девушка, и ты не удосужился мне об этом сказать?! Я бы не врывалась, если бы ты просто предупредил! Драко посмотрел на неё с тем самым идеально пустым, раздражающе спокойным выражением, которое, казалось, запатентовал только он. — Не моя девушка, — сухо произнёс он, голос хриплый, уставший. Гермиона только покачала головой и провела ладонями по вискам. — Ты становишься настоящей головной болью, знаешь об этом? Драко не ответил. Она вздохнула, поставив бокал с мимозой на стол. — Ладно, — устало сказала она. — Давай просто начнём, пока я тоже не напилась. Они уселись друг напротив друга — пергаменты, чернила, перья. Всё готово для совместной колонки в Ежедневном пророке — «Строим лучшее волшебное общество». На первый взгляд, идея казалась безобидной: писать о преодолении старых предрассудков, о том, как наладить связь между разрозненными частями магического мира. Делиться крохами их странного партнёрства — двух людей, когда-то стоявших по разные стороны баррикад, теперь вынужденных искать общее. Ежемесячная рубрика для скучающих читателей — крохотная рябь на поверхности рутины. Но разговор быстро сбился с курса. Гермиона откашлялась, выровняла бумаги и сказала: — Думаю, стоит начать с чего-то фактического. Например, с того, что не все Пожиратели Смерти участвовали добровольно. Некоторые были… Лицо Драко мгновенно потемнело. Его рука застыла в воздухе, будто слова укололи его физически. Он уже не дёргался, как раньше, но мышцы под кожей напряглись. Он избавился от Метки, но след — невидимый, прожжённый — остался. Татуировка бледнела, но память — нет. Он уронил перо и откинулся на спинку стула. — Ты сейчас предлагаешь мне написать о моём опыте Пожирателя Смерти? — спросил он, будто проверяя, услышал ли верно. — Потому что именно так это звучит. — Не совсем, — спокойно ответила она, глядя прямо на него. — Но если это поможет теме, можешь. Он усмехнулся уголком губ, но в голосе прозвучал яд: — Уверен, тебе будет неловко. Мы ведь не хотим поднимать неудобные правды. Гермиона не отвела взгляда. — Меня уже ничто из того времени не пугает, — произнесла она ровно. — Ни война, ни прошлое. Слова повисли между ними, тяжёлые, как грозовое небо. Драко чуть приоткрыл рот, будто собирался ответить, но воздух между ними треснул — что-то надломилось. — Давай проясним одну вещь, Малфой, — начала она. — Всё, что произошло между нами, между всеми нами, — никогда не было о нас. Это было о Волдеморте. Он пытался контролировать тебя. Контролировать всех. Метка — это его дело, не твоё. Он поставил её на тебе. Она смотрела прямо, не мигая. — Ты был просто мальчишкой, втянутым в нечто гораздо большее, чем мог понять. Никто тогда не знал, как с этим справиться. Даже Гарри. На лице Драко мелькнула тень — может, рефлекс возразить, может, просто боль, но Гермиона подняла ладонь, не давая ему вставить слово. Она не ждала его покаяния. Она искала понимание — не от него, а для себя. — И прежде чем ты скажешь это, — добавила она, — поступки твоей тёти — не твоя вина. Я никогда не обвиняла тебя в этом. Я знала, что ты просто пытался выжить. Тогда никто не мог полностью контролировать свои решения. И не будем делать вид, будто ты не спас моих друзей. Ты тогда соврал. И это имело значение. Если бы не это — всё закончилось бы куда хуже. Даже думать об этом не хочу. Драко шумно выдохнул, отворачиваясь. — Это не было благородством, — глухо сказал он. — Это был страх. Трусость, если точнее. Я просто… не хотел, чтобы на моих руках была ещё одна капля крови. Их уже было слишком много. Она ненадолго замолчала, потом тихо добавила: — Всё равно я благодарна тебе за ту ложь. Не думаю, что кто-то другой смог бы поступить так. И я не собираюсь делать вид, будто это ничего не значило. Он взглянул на неё, глаза потемнели, голос стал тише: — Ты говоришь так, будто я заслужил благодарность. А я — нет. Я стоял в комнатах, где люди кричали, — и молчал. Я позволял им думать, что я согласен. Я не сделал ничего, что стоило бы помнить. Он чуть улыбнулся, без радости, без света. — Кроме одного раза. Он коротко, безрадостно рассмеялся. — И теперь я живу в мире, где меня благодарят за то, что я соврал. Прекрасная шутка, правда? — Я не прошу тебя оправдывать прошлое или объяснять свои убеждения, — спокойно сказала она. — Если захочешь поговорить об этом — поговорим. Я раньше думала, что всё делится только на чёрное и белое. На правильное и неправильное. Я бы до последнего держалась за мысль, что есть единственный верный способ видеть мир. Но теперь понимаю — всё гораздо сложнее. Я ошибалась. Делала то, чем не горжусь, только потому что была уверена — это правильно. Или потому что думала, что делаю это ради любви. Я смотрю на всё иначе теперь. И на тебя — тоже. Он смотрел на неё. В его взгляде что-то рушилось — тихо, незаметно, но безвозвратно. — Знаешь, что самое ужасное? — произнёс он тихо. — Я верил в это. Не в идеологию — в структуру. В уверенность. В то, что если я буду играть роль, всё обретёт смысл. Что я буду в безопасности. Что семья будет в безопасности. А всё оказалось гнилью. И когда я это понял, было уже слишком поздно. — Ты был мальчиком, которого научили ненавидеть, — сказала она мягко. — А выбрал защищать. И это что-то значит. Челюсть Драко дёрнулась — будто он не мог решить, усмехнуться или поблагодарить. — Я сделал это не ради великой цели, Грейнджер. Я сделал это, потому что не смог смотреть, как ты умираешь. — Я знаю, каким мальчиком ты был, — просто ответила она. — И вижу, каким мужчиной ты стал. Вот что важно. Он долго молчал, глядя на неё так, будто она сказала нечто одновременно опасное и священное. — Ты, выходит, меня разгадала, да? — Да. — Это... пугает. Гермиона слегка улыбнулась, устало, криво. — Хорошо. Значит, ты больше не прячешься. Воздух между ними стал густым, почти ощутимым, но Гермиона не пыталась его развеять. Этот разговор был необходим. Правда, которую нужно было произнести. И Малфой должен был её услышать — готов он к этому или нет. Он поставил бокал, не глядя на неё. — Ты говоришь так, будто я прошёл какое-то святое перерождение, — резко бросил он. — Будто стал кем-то достойным, неспособным на зло, просто потому что однажды выбрал правильную сторону. Его голос стал тише, мрачнее: — Но я всё ещё ублюдок, Грейнджер. До мозга костей. Я не заслужил тот образ, который ты себе нарисовала. Он наконец поднял взгляд. — Когда Люциус умер в Азкабане, я подумал, что это конец. Дно. А потом — мать. И я просто… Звук, который сорвался с его губ, не был ни смехом, ни плачем. Что-то между — рыдание, задушенное где-то посередине. Гермиона замерла. Мерлин всемогущий, только бы он не заплакал. Она никогда не умела справляться с чужими слезами. Чужая боль выбивала у неё почву из-под ног. И если заплачет Драко Малфой — она просто рассыплется рядом, как идиотка. — Если уж на то пошло, — продолжил он, тихо, сдержанно, — я не стал лучше. Я стал хуже. Какая бы версия меня ни существовала сейчас... иногда она держится на соплях. Гермиона позволила ему говорить. Позволила чуть распасться. Она помнила статьи, которые читала несколько лет назад. Люциус Малфой умер в своей камере. Перестал реагировать, просто лёг — и больше не встал. Естественная смерть, — сухо писала газета. Как будто это никому не должно было быть важно. А через несколько месяцев — Нарцисса. В официальном некрологе значилось «осложнения», но в середине текста мелькала строчка: предположительно, смерть от тоски. Гермиона не знала, может ли печаль действительно убить человека. Но представляла, каково это — потерять того, к кому был привязан всю жизнь. И даже не быть рядом, чтобы увидеть последний вздох. Это был, пожалуй, единственный раз после войны, когда Гермиона думала о Драко не с ненавистью, не с остаточным раздражением — а просто… по-человечески. С тихим, сдержанным сочувствием. Она пыталась представить, каково это — потерять мать или отца, и её едва не тошнило от одной мысли. А ведь она почти это пережила. После того как во время войны она стёрла своим родителям память, были долгие, ужасные месяцы, когда чары не поддавались обратному действию — и казалось, что она стёрла себя из их жизни навсегда. Как будто действительно потеряла их. Драко же потерял обоих родителей. И, как и она, был единственным ребёнком. И всё же — он был здесь. Жив. Сломленный, но живой. — Всё, во что я верил тогда, — тихо сказал он, — было единственным, что я знал. Это всё, что мне когда-либо внушали. Чистота крови. Наследие. Кем мы должны быть. Я не задавал вопросов — ведь не с чем было сравнивать. Он замолчал, глядя в янтарь своего напитка, будто искал ответы прямо там, среди пузырьков и бликов. — И да, я действительно верил в это. Некоторое время. Думал, что мы лучше. Что стоим выше остальных. Пока всё не превратилось в насилие — в убийства, пытки. Пока от меня не потребовали убить. Тогда-то я и понял, что хочу вырваться. Потому что не думал, что всё настолько серьёзно. Его губы дёрнулись, но это не была улыбка. — Когда я принял Метку, я не понимал, что она значит на самом деле. Я знал только одно: если Тёмный Лорд приказывает — отказа быть не может. И уж точно это не то, от чего можно просто уйти. Гермиона кивнула, показывая, что поняла. Она знала всё это уже давно — с тех пор, как Гарри рассказал ей, что произошло той ночью, когда погиб Дамблдор. Драко тогда не смог. Он не убийца. А люди, которые не могут заставить себя убить, редко идут к Тёмной Метке по доброй воле. Разве что от страха. Или из безысходности. Или и того, и другого сразу. Гермиона усмехнулась сухо, покачав головой: — Я ведь не говорила, что ты стал святым. Я знаю, что ты всё тот же законченный засранец. Не переживай, этот пункт никто не переписывает. Она посмотрела на него — по-настоящему. — Но кем бы ты ни был раньше — тем мальчишкой, что твердил о чистоте крови, что считал себя выше других, потому что ему это внушили, — та версия тебя не пережила войну. И, может быть, так и должно было быть. Насилие. Смерти. Когда тебя ставят в центр разрушения, и ты вдруг осознаёшь, что всё это не имеет смысла. Что твои предрассудки — пустышка. Что умирают все одинаково: существа, маггл, магглорожденный, чистокровный. Ни одно имя не делает твою смерть чище. Ни одна кровь не делает её легче. Драко кивнул, но взгляд его ускользнул куда-то вдаль. Он словно больше не сидел за столом, а стоял в другой жизни, на пепелище памяти. Выдохнул, без смеха: — Что? — спросила Гермиона, всматриваясь в него. — Ничего, — пробормотал он. — Просто… наверное, они были правы. Он криво усмехнулся, без злобы. — Ты и правда, мать твою, святая. Гермиона поморщилась. Она ненавидела это прозвище. Святая Гермиона. Если бы она только узнала, кто первым пустил его в оборот — она бы всыпала тому такого Круцио, что запомнили бы на всю жизнь. Если бы люди знали, сколько всего она сделала, что вряд ли заслуживает нимба. Сколько правил нарушила, чтобы спасти Гарри и Рона. Сколько раз мечтала убить Беллатрису — не просто остановить, а именно убить. Сколько грязных, унизительных вещей сделала ради того, чтобы угодить Виктору. Сколько раз лгала ради него. Мерлин, да она же просто лицемерка. Она не стала реагировать. — Так с чего начнём колонку? — спросила она деловым тоном, будто никакой исповеди не было. Драко скрестил руки, наблюдая за ней с ленивым прищуром. — Ты у нас зубрила. Я здесь чисто для декора. Гермиона задумалась. — Можно начать с чего-то личного. С примера. Какого-то момента, когда ты понял, что вся эта мания чистоты крови — чушь. Драко не ответил сразу. Застыл, нахмурившись, словно рылся в завалах старых воспоминаний. — Когда ты не отдала меч, — сказал он наконец. — Тогда, в поместье. Воздух в горле Гермионы застрял. Она не ожидала такого ответа. — Мрачно, знаю, — тихо произнёс он, глядя на узор дерева под локтями. — Но я не забуду тот день. Ты лежала на полу, вся в крови, кричала… и всё равно не сдалась. Не отдала ей ничего. Ты могла бы спасти себя. Но не сделала этого. И вот тогда я понял. Ты была храбрее всех, кого я знал. Умнее тоже — с тем заклинанием на лице Поттера. Ни один из тех, кого я когда-то уважал, не смог бы выдержать то, что выдержала ты. Ни один чистокровный не попытался бы спасти другого. Гермиона молчала. Смотрела на свои руки, чуть отстранённо, не решаясь — держать ли перо или тишину. Драко резко выдохнул, с горечью, взгляд метнулся к окну — рассеянный, невидящий. — Я раньше смеялся над гриффиндорцами, — добавил он. — Думал, что вы все — одни понты и безмозглое бахвальство. Несётесь в опасность, как мученики, без малейшего понятия о стратегии. Путаете храбрость с безрассудством. Но то, что сделала ты… это не было безрассудством, правда? Это не было показухой. Оказалось, кровь вообще не имеет никакого отношения к величию. Пальцы Гермионы машинально вертели перо, движения почти неосознанные. Взгляд скользнул по линии его челюсти, задержался — между словами и молчанием. И вдруг в груди вспыхнуло что-то тёплое. Не радость, нет — но нечто близкое. Светлее. Как будто тень, с которой она давно свыклась, вдруг сама по себе растворилась. Она улыбнулась ему. Тихо. Чуть растерянно. А Драко… застыл. Маленькая неподвижность, натянутая, как резина, готовая лопнуть. Его мозг отстал от глаз на пару секунд. Она что —…? Он моргнул. Да. Она улыбалась. Ему. Желудок предательски дёрнулся, перевернулся, будто забыл, что им уже не семнадцать и они больше не ненавидят друг друга. Он даже не был уверен, что это от похмелья, — может, какое-то другое, гораздо опаснее недомогания. Но, Мерлин, он не возражал. Он не возражал против этой улыбки. Глаза её чуть смягчились — как будто она решила, хоть на мгновение, что он не так уж ужасен. Что, возможно, в нём есть что-то, ради чего стоит улыбнуться. Он почувствовал себя идиотом, будто выиграл Орден Мерлина за одно только то, что сумел вызвать её улыбку. И одновременно хотел тут же наложить на себя заклятие, лишь бы не поймать себя на желании увидеть её снова. Гермиона, как всегда внимательная, чуть склонила голову набок. — Знаешь, — сказала она, — ты мог бы быть почти… милым, когда смущаешься. Драко издал нечто между возмущённым звуком и кашлем. — Я не смущаюсь, — заявил он с величайшим достоинством. — И вообще, перестань пялиться на мои руки. Это невежливо. Она закатила глаза, повернулась обратно к пергаменту и обмакнула перо в чернила, будто не только что выбила у него из-под ног почву всей его самооценки. И так, наконец, они начали писать.