Алекситимия

Москва. Мокрая зима. Дворы, пахнущие сигаретами и бензином. Машины проносящиеся мимо, везут людей на нелюбимую работу, в школу, в сад. Люди которые хотят умереть в понедельник, и носят маску «все нормально». Студия, в которой стены впитали крики, смех, и чужие нервы. И двое, которые, кажется, всё ближе, но так же по-прежнему не вместе. — Где, блядь, Коля? — раздражённо бросает Глеб, накидывая на плечи бомбер и закуривая. — В магаз... — с полудохлой интонацией отвечает Даня, развалившийся на старом диване у кофемашины, — ...зачем тебе Коля? — Мне нужен звук, а не молчание. Можешь передать ему, чтоб он жопу свою донёс, пока я не взорвался? Крис молча сидит за ноутом, пометки по графику, какие-то правки, какие-то письма. Она будто в другом мире. Но в том же воздухе, что и он. Сигаретный дым смешивается с её парфюмом, и запахом цветов от волос, и от этого у него в голове вьётся что-то странно домашнее. Глеб мимоходом кидает взгляд в её сторону, поднимает бровь. — Ты как, жива? Или заебалась по уши? — Да нормально, — отвечает она спокойно, не глядя, — по сравнению с гастролями это курорт. — Курорт, где все курят и матерятся, ага, — усмехается он и хлопает её по плечу, — кофе будешь? — Буду. Только не как в прошлый раз. Я потом думала, что сердце остановится. Глеб считал что если он любит американо, то и все любят его. Такой горький, горячий, как душа. Он хмыкает, направляясь к кухонному уголку. Крис смотрит ему вслед и, чуть склонив голову, пишет: [Крис → Глеб, 14:12] ты, конечно, редкий мудак, но у тебя харизма. прям бесит. [Глеб → Крис, 14:13] вот поэтому ты и тут. чтобы страдать рядом с харизмой. кофе готов. и не жалуйся, я старался. Вечер на студии. Всё медленно оседает. Глеб с гитарой, Даня за гитарой, пытаясь надеть новые струны которые так и наровились треснуть. Коля и Гриша наконец-то дошли, Сергей появляется только чтобы заорать «сделай уже этот долбаный трек!»— и снова исчезнуть. Крис тихо выходит на улицу. Нужно проветрить голову. Мелкий дождь, всё сырое. Москва в какой-то серой дымке, будто кто-то прикурил город, но забыл затушить. Она достаёт сигарету, прикуривает, вдыхает. И в этот момент рядом оказывается Глеб. На голове капюшон худи, кудри спадают на лицо, будто пряча его от мира. В руке зажигалка, которую он забрал у кого то, но пообещал отдать. — Прячешься? — спрашивает он, вставая рядом. — Дышу. Не всем же тут орать и курить одновременно. Он молчит. В затылке — странный звон. Город какой-то глухой, мутный, как голова на утро после тусовки у Серафима, где кто-то разбил гитару, а кто-то читал стихи в ванной. И тут, на секунду, в голове — голос. Этот ебаный голос из прошлого. «Давай, просто одну дорожку. Знаешь, как легко станет. Ты же всё равно не вывозишь...» Он сжимает зубы. — Всё норм? — спрашивает Крис, будто почувствовала. Он не отвечает. Просто смотрит вперёд, на пустую улицу, на машину, стоящую в одиночестве под лампой. Уже и этот «порше» не радовал. Жестяная банка, на которой можно умереть стоит только повернуть руль не туда. — Глеб. Она кладёт руку ему на плечо. Он вздрагивает. Резко разворачивается к ней. — Ты не понимаешь. Это... оно не уходит. Даже после рехаба. Даже когда всё вроде ровно. Оно просто... замирает и ждёт, пока я ослабну. Она не отходит. Смотрит в глаза. Ни жалости, ни страха. Только понимание. — Так не ослабевай. — Не всегда могу, — честно отвечает он, глядя в асфальт. — Иногда думаю — может, нахуй всё. Снова просто... исчезнуть. — Тогда исчезай рядом. Я не уйду. Молчание. Потом он смеётся. Тихо, выдохом. — Ты точно из мазохистов, Крис. — Зато не из предателей. Позже. Студия. Тихо. Все разошлись. На столе недопитый кофе, в углу — гитара, от которой ноют пальцы. Крис засыпает на диване, укрывшись курткой. А он сидит рядом. Смотрит на неё. И в груди — страх. Страх, что однажды он сорвётся снова, а она не останется. Он открывает телеграм-канал и пишет новый пост:  «Бывает, что человек сидит в тишине, а внутри грохочет. И ты не знаешь, как выключить. Но, сука, пока рядом есть кто-то, кто не уходит, этот грохот можно пережить. Хотя бы сегодня.» Он выключает экран. Ложится рядом. И впервые за долгое время засыпает, не в одиночестве.