Алекситимия

Он появился через два дня. Без предупреждения. Как обычно. Не зашел в студию. Даже не постучался. Просто встал у двери, куря. В глазах — то ли усталость, то ли вызов. — Ты чего опять здесь? — спросила она, не поднимая головы. Работы было много. Реально много. Это была её жизнь. Это был её выбор. — Я по поводу того отчёта. — Я его отправила в три часа ночи. — Да знаю я, — пренебрежительно ответил он. — Просто мне захотелось увидеть, как ты снова катаешься на своём велосипеде по графикам. Ты, наверное, ещё таблицы себе рисуешь? И так настроения не было, голова кипела от документов. Ну давай Глеб, сделай еще хуже.  Она медленно встала, откидывая стул. Глеб что-то спросил, но его слова просто утонули в фоне её мыслей. Его вид раздражал, но не таким образом, как раньше. И почему-то это злило ещё больше. Она откинула назад волосы, подошла к стойке и достала из холодильника бутылку воды. Она тоже хотела что-то сказать. Но... когда он стоял рядом, с сигаретой в зубах и этими чертовыми глазами, её голова просто не соображала. Он заставлял её молчать. Ставил в угол. Он шагнул ближе. Чуть притягивая её взгляд. — Ты как? Заебись? Или опять свою роль "могу, но не буду" отрабатываешь? Она не ответила. Просто пристально смотрела на него, как будто видела его впервые. Потом она снова отвернулась. Просто потому, что не могла себе позволить быть уязвимой перед ним. Протянула ему папку с отчётами. Она могла бы сказать что-то про свою работу, про скучные встречи, про ежедневные задачи, про те отчёты, которые она постоянно сдаёт, и как хреново это всё — но вместо этого ответила: — Ты прав. Это была ошибка. Он замолчал. Словно его это ударило. Он поднёс сигарету к губам, не отрывая взгляд от неё. — Какого хрена ты вообще так говоришь? — рявкнул он, что-то меняя в своих глазах. — Мы оба понимаем, что ты не такой, как все. Ты другой, Глеб. Я понимаю это. Но я не готова связываться с тобой. Не готова снова разбирать то, что я давно пыталась сложить на своём месте. У меня есть свои правила. Он смеялся. Смех его был беззвучным, но его выражение лица передавало всю боль. — Ну и что ты тогда тут делаешь? Ты же пришла не работать, а замазать это говно, которое мы оба называем жизнью. Её глаза сжались. Она встала, но не подошла ближе. В её груди пульсировала ненависть, потому что она это всё знала. Всё, что он говорил, всё это было так по-настоящему. Но она не собиралась его жалеть. Не собиралась. Он снова шагнул к ней, почти столкнувшись с ней лицом. Она могла бы отступить. Могла бы остаться там, где была. Но вместо этого она посмотрела ему в глаза, и, сжав зубы, сказала: — Я не твоя мама. И мне не нужно спасать тебя, Глеб. Его глаза потемнели. Он не знал, что сказать, и это его жрало изнутри. — Ты просто думаешь, что всё знаешь, да? Ты думаешь, я не знаю, что творится в моей голове? Да ты даже понятия не имеешь. Она не спорила. Он был прав, хотя и не хотел этого признавать. Она не могла быть его спасителем, так как он никогда не позволил бы себе стать чьей-то жертвой. Но если бы она была честной с собой, то признала бы, что каждый его шаг к ней — это как удар по сердцу, каждый взгляд — как игла в вену. — Я уеду, если нужно, — сказала она, пытаясь собраться. — Но ты только зря разочаровываешь всех вокруг. Это не твой путь. Он не мог ответить. И не хотел. Вместо этого он просто вышел. Она осталась стоять, как вкопанная. В голове было пусто, сердце — тяжёлое, а пальцы всё так же держали этот чёртов отчёт, который теперь казался бессмысленным. Она вновь посмотрела на его пустое место в комнате и вздохнула. Как глупо всё.