Пророчество белой сакуры

Декабрь 2006 года

Найди… иди… он… должен… их… Слова рождались где-то в самой глубине сознания и рассыпались прежде, чем она успевала уловить их смысл — словно сухой песок, просачивающийся сквозь пальцы и исчезающий в темноте, которая становилась всё плотнее, тише, вязче. Она не знала, кто говорит, не могла определить, откуда доносится голос - то ли изнутри, то ли из какой-то иной, далёкой реальности, где не существовало ни света, ни времени, ни памяти. Всё вокруг было соткано из мрака и шёпота, множества голосов, что касались её разума, будто нити, тянущиеся из разных сторон, но ни одна не позволяла ухватить себя полностью. Ощущение напоминало сон, застрявший между явью и забвением, - зыбкое, обманчивое, почти физически ощутимое. Мысли и образы сплетались в беспорядочные фрагменты: обрывки чувств, лица, движений, касаний, будто чьи-то воспоминания просачивались в её собственные, не принадлежа ей полностью, но становясь неотделимой частью. В теле не осталось ни силы, ни воли к движению, всё будто застыло в зыбком равновесии, а где-то на самом краю сознания теплилась глухая уверенность, что это уже происходило когда-то - не вчера, не в этой жизни, но всё же происходило. Внезапно тишину прорезал удар, но не звук, а ощущение, будто чужая сила пробилась сквозь толщу и заставила сердце болезненно сжаться. Воздух стал вязким, грудь будто стянуло невидимой рукой, и в гулком пространстве сознания оставалось одно единственное слово. Найди. Найди. Найди. …йди. …ди. ….и. Последним в сознании вспыхнуло чужое отражение, а именно тёмная вода, над которой склонялась девушка с зелёными глазами. Те самые глаза, что девушка видела в зеркале каждый день, только в них жила какая-то древняя, тяжёлая тоска. Её губы шевельнулись, но тишина оставалась нетронутой, в следующий момент всё исчезло между двумя ударами сердца. Кана вдохнула резко, судорожно, как человек, слишком долго державший голову под водой. На несколько секунд вокруг осталась только темнота и звон в ушах. Потом вернулся воздух, прохладный, пахнущий пылью и деревом, и тишина её комнаты. Кана медленно села на кровати, закрыла лицо ладонями, пытаясь удержать остатки сна, но они ускользали, словно вода между пальцами. Светлые волосы, спутанные и влажные от пота, скользнули по щекам и упали на плечи, скрывая усталость и синеву под глазами. Через тонкие шторы пробивалось зимнее солнце, она потянулась и отодвинула окно в сторону, впуская в комнату запах морозного утра, а затем снова закрыла лицо руками. Последние месяцы сон перестал быть отдыхом. Стоило закрыть глаза, как она оказывалась в чужих воспоминаниях, как будто в чьей-то памяти, прожитой не ею. Почти всегда она видела в них женщину с глазами цвета молодой листвы, слишком похожими на её собственные, и иногда мужчину рядом, но она не могла рассмотреть его. Он был высокий, с длинными тёмными волосами, который всегда стоял спиной, сжимая в ладони рукоятку катаны, что отчего-то вызывало тревогу. Вокруг них струилась проклятая энергия, словно та же, что Кана чувствовала иногда в себе, но древнее, плотнее, сильнее, будто её источник был не в настоящем, а где-то далеко за пределами времени. Но она не могла рассмотреть их лица, не могла ухватиться за образ, не могла понять того, что они от нее хотели и кем конкретно они были. Каждое пробуждение оставляло после себя тошнотворное ощущение, что она не просто видит сны, а возвращается туда, где уже когда-то была, хотя это не было правдой. И чем больше она старалась оттолкнуть это, тем сильнее становилось чувство, что между этими снами и ею самой нет настоящей границы. Кана знала, когда это началось. Всё началось в тот самый день на задании, когда она пробила стекло спиной и выпала вниз из небоскреба - слишком быстро, слишком внезапно, чтобы успеть осознать, что именно произошло. На секунду потеряла концентрацию, слишком поверила в себя, решив, что все получится и так. Не получилось. Официально - она была в коме. Неофициально - все это было чем-то другим, чему девушка не могла найти логическое объяснение. Но с тех пор все изменилось и разве последствия комы оставляют такие ощущения? Наверное нет. То, что происходило с ней, не было сном. Но и реальностью это назвать было нельзя. Кана отняла руки от лица и глубоко вздохнула, медленно выпрямилась на кровати. Её босые ступни коснулись холодного деревянного пола. Комната в общежитии встретила её такой же, какой была всегда - почти пустой, безукоризненно аккуратной, идеально прибранной. Три комплекта одежды на плечиках, рабочий стол, на котором лежали две тетради и открытка с панорамой Токио, купленная на последние деньги пару месяцев назад. Кроме этого, ни одного постера, ни одной детали, которая могла бы намекать на присутствие девушки-подростка в ней. Иногда Кане казалось, что это не её комната, а чужая, временно занятая ей, где она периодически ночует. Пустая декорация в жизни той, которая не могла вписаться ни в один из миров. Она медленно поднялась, потянулась, словно через силу разгоняя оцепенение. Сняла со стула полотенце и взяла маленькую прозрачную косметичку и полотенце, накинула серую толстовку на простую однотонную пижаму, слишком большую для её фигуры — когда-то эту пижаму оставила ей Сёко, а затем вышла в коридор. Принимать душ по утрам уже стало привычным ритуалом, к тому же холодные капли помогали быстро прийти в сознание. Ей нужно смыть с себя не только липкий пот бессонной ночи, но и как будто бы чужие воспоминания, которые всё ещё жгли сознание, как невидимые ожоги. Сегодня был канун Рождества, но для неё это значило лишь одно: ещё одна тренировка, ещё несколько тысяч взмахов катаной, и, может быть, всего лишь на короткий миг, лихорадочные чужие воспоминания в голове отступят. Других планов на этот снежный день у неё не было. Кана прошла по длинному и пустому коридору, спустилась к душевым, шаркая ногами по кафельному полу. «Наверное, стоило взять телефон», — мелькнула запоздалая мысль, но тут же растворилась: никто бы всё равно не позвонил. На душе лежало отвратительное чувство одиночества, слишком навязчивое в последнее время и всё ещё чужое, как будто оно пришло откуда-то извне. Она всё чаще ловила себя на том, что наблюдает за другими людьми: за товарищами по техникуму, за случайными прохожими, за кем угодно. У них всегда были рядом компании, родители, коллеги, знакомые из прошлой жизни, из старой школы, родного района. Для них это было естественно, обыденно. Только у неё не было никого. Почти. Старик не писал и не звонил. Кана сомневалась, что он вообще умел обращаться с телефоном, слишком уж старомодным оставался её опекун. Но ждать чего-то большего она и не смела: он не был ей настоящим отцом, вряд ли был к ней настолько привязан, чтобы искать с ней контакт. Эта мысль становилась всё пронзительнее, только раньше её можно было легко отогнать, но теперь она крепла, разрасталась, тянула за собой тень. Других родственников она не знала, друзей из детства у неё никогда не было. Всю жизнь она и старик прожили отшельниками. Серебристая раскладушка, которую Яга подарил ей чуть больше года назад, почти всегда молчала, кроме редких сообщений с указаниями по заданиям. Но иногда она все же переписывалась с Ю, хотя обычно они просто виделись в самом техникуме. Иногда Кана думала, что их связывает только совместная учеба, проклятая энергия и общие обязанности. Стоило исчезнуть этим трём вещам - и, возможно, исчезла бы и их дружба. Тем более, у него была жизнь за пределами окружающих их стен - любящие родители, брат и сестра, другие друзья. Но Ю был хорошим человеком, и Кана понимала это. Вот только… ей хотелось большего. Не только с ним, с другими тоже, а именно разговоров, встреч, какой-то близости, о которой она знала лишь по чужим жизням. Зависть к тому, что было у других и никогда не было у неё, жгла изнутри. Но как построить то, чего она никогда не знала? Холодные капли коснулись лица, затем волос, стекли по телу и упали на кафель. Кана заставила себя сосредоточиться и направить мысли в одном направлении: нужно собраться, нужно становиться сильнее. Всё остальное лишь следствие бессонных ночей. Незнакомые чувства и навязчивые эмоции проникали ее разум только потому, что она почти не спала. Это объяснение было самым простым. И самым безопасным. Она быстро ополоснулась, вымыла волосы и нанесла на них маску, которую Мэй Мэй дала ещё в прошлом месяце. За практически полгода волосы Каны отросли так, что уже закрывали поясницу, и теперь высокий хвост, как раньше, был неудобен и мешался в бою - чаще она собирала их в низкий пучок. Когда маска была смыта, она снова надела пижаму, быстро почистила зубы, накинула полотенце на влажные волосы и почти бегом вернулась в комнату, стараясь не думать ни о чём. В техникуме стояла звенящая тишина. Она осталась одна среди пустых комнат и длинных коридоров. Слабачка. Хватит об этом думать. Она быстро высушила волосы дешёвым феном, который когда-то тоже отдала ей Сёко. Вообще, именно благодаря девушке с мягкими шоколадными глазами у Каны появилось чуть больше вещей, чем раньше. Сёко была терпеливой, удивительно спокойной, и умела объяснять простые бытовые вещи понятно и легко. То, что для других казалось естественным, мимо Каны когда-то прошло, и Сёко умела заполнять эти пробелы. Мэй Мэй тоже помогала ей иногда, но совершенно иначе, нередко с легкой ухмылкой. Их было невозможно сравнивать. И в глубине души Кана надеялась, что сможет научиться у них хотя бы чему-то. Но назвать их подругами она не могла, и именно это простое слово, которое ей никогда не принадлежало, оставляло после себя неприятную пустоту. Она быстро переоделась: белая плотная футболка, чёрные леггинсы, тугой пучок, кроссовки. Рукоять катаны скользнула под пальцами - знакомое ощущение, тихая вибрация проклятой энергии, которая будто откликнулась на её прикосновение. По губам прошла лёгкая улыбка. Каждый раз после перерыва это чувство было почти утешением. Как можно быть одинокой, если есть она? Какая глупость. Кана накинула серую толстовку, перекинула ремешок через плечо и уже потянулась к ручке двери, как знакомая древняя энергия ворвалась в её сознание, заполнила его тяжестью, будто в пустой сосуд налили воду до краёв. Она замерла в дверном проёме. Это уже случалось раньше - её проклятая всегда казалась ей сосудом без содержимого. Она не могла спрятать её полностью, не могла растворить или достаточно сильно сжать, как учили другие. Поэтому ощущение любой более сильной проклятая энергия заполняла её сознание до отказа, вытесняя всё, отсюда и секундные потери концентрации, как это было тогда, когда проклятье выкинуло ее из здания. Так однажды объяснил Яга, когда ещё занимался с ней отдельно. Больше он этого не делает. Примерно то же самое говорил старик еще тогда, когда они тоже занимались вместе и он не пустил все на самотек, как это было последние пару лет. Но эту проклятую энергию она уже знала. Годжо. Мысль пронеслась слишком ясно. Кана напряглась. Она давно не чувствовала его явного физического присутствия на территории техникума. Знала, что он где-то рядом, но он научился сжимать свою энергию до такой степени, что она больше не могла её различить, как раньше. Он определенно стал еще более сильным магом и приблизиться к его уровню ей даже близко не было возможным. Мэй Мэй как-то упомянула, что он всё чаще ходит на задания один, чтобы совершенствовать свои навыки. Абсолютно логично. Абсолютно правильно. Слишком большая ответственность брать кого-то с собой и слишком большая глупость, чтобы проситься пойти с ним, но это не её дело. Он был ей никем. Она - ему. Они почти не разговаривали последние пять месяцев после того странного разговора во внутреннем дворике. Ни одного обмена словами, ни взгляда. Но так было даже лучше, особенно когда он знал про то, что скрывала девушка от остальных. Кана ожидала, что Годжо все-таки расскажет об этом Яге, но он молчал. Его энергия быстро пронеслась по всему пространству техникума и тут же снова сжалась до состояния, когда Кана не могла больше её уловить, или же он и правда уже покинул территорию. Гадать было бесполезно и бессмысленно, поэтому девушка лишь пожала плечами и, чуть сутулясь, пошла в сторону додзё, опустив голову. Усталость снова легла на её плечи, и Кана лишь надеялась, что привычные движения, а именно взмахи катаны, ритм дыхания, сосредоточенность на проклятой энергии хоть немного приведут её в чувства. А потом можно будет позволить себе мелкие радости: пройтись до ближайшего комбини в деревне, купить что-то вкусное на последние деньги и остаток вечера пролежать на кровати, глядя в потолок. Или, если хватит сил, включить телевизор в общей комнате. Не то чтобы ей это нравилось, но другого варианта всё равно не было. Мысль о еде пришла запоздало, но слишком настойчиво. Кана остановилась посреди пустого коридора и нахмурилась. Даже старик всегда напоминал ей: перед тренировкой нужно есть, иначе риск потерять сознание слишком велик, особенно если проклятая энергия отнимает больше, чем даёт. Она крепко сжала зубы, потому что сама же собиралась проигнорировать этот совет, и не впервые. Холодный декабрьский ветер ворвался в открытый коридор, подхватил лёгкую снежную пыль с перил и закружил её в воздухе, заставив серебристые хлопья биться о стекло и деревянный пол. Кана поёжилась, натянула капюшон плотнее и ускорила шаг. Идея выбежать к додзё в одной толстовке теперь казалась глупой, но возвращаться не хотелось. В конце концов, автоматы были совсем рядом - там можно было хотя бы согреться чем-то горячим. Она достала из кармана мелочь - несколько старых монет, обтёртых до блеска, - и привычным жестом перебрала их в ладони, выбирая нужную. Металлические автоматы стояли у стены, мигая тусклыми огоньками, и лёгкий пар поднимался из их решёток, наполняя воздух запахом кофе и растворимого супа. Кана выбрала самый крайний, тот, где всегда был куриный суп в металлических банках, и уже слегка наклонилась, поднимая капюшон со лба, чтобы вставить монету, когда за спиной раздалось спокойное, чуть ленивое: — Привет, Кана. Звук голоса был слишком узнаваемым, чтобы перепутать, и в то же время настолько внезапным, что пальцы Каны дрогнули. Монета выскользнула из руки и со звоном покатилась по полу, исчезнув где-то под лавкой у стены. Девушка резко обернулась, рука автоматически скользнула к ремешку катаны. Сатору Годжо. Он выглядел совершенно расслабленно - сидел, закинув одну ногу на другую, локти небрежно опирались о перила. В руках он вертел бутылку молочного чая, будто просто от нечего делать, лениво покачивая её из стороны в сторону. На нём была чёрная куртка с белым меховым воротником, расстёгнутая так, будто застегивать её ему попросту лень; под ней простая тёмная водолазка, прямые брюки и привычные чёрные ботинки. Волосы чуть растрепались, словно он только что встал или не утруждал себя тем, чтобы их пригладить. На переносице были привычные тёмные очки с круглыми линзами. Когда он чуть приподнял подбородок, стёкла блеснули, и под ними мелькнул ярко-голубой взгляд. — Годжо-сан, доброе утро, — отозвалась Кана чуть запоздало и слегка кивнула. Сатору наклонился, подобрал укатившуюся монету, играючи перекатил её между пальцами и, подбросив, позволил вспыхнуть короткому блику света на её ребре - монета сверкнула в воздухе и мягко упала в раскрытую ладонь Каны. — Кажется, это твоё, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в лёгкой полуулыбке. — Спасибо, — коротко ответила Кана, чувствуя, как металл быстро нагревается в её ладони. Он не стал ничего добавлять, а просто снова откинулся на спинку лавки, сделал глоток и посмотрел куда-то в сторону. Кана вставила монету в автомат и нажала на нужную кнопку. Внутри что-то тихо щёлкнуло, и через несколько секунд алюминиевая банка с глухим звуком упала в лоток. Она достала её, чувствуя ладонями приятное тепло. — Ты одна здесь на Рождество? - внезапно спросил он. Голос прозвучал спокойно, даже лениво, но в нём было что-то похожее на интерес. Как будто ему и правда хотелось знать ответ, пусть даже просто из любопытства. Или просто с кем-то поговорить. Кана повернулась к нему, сохранив ровное выражение лица: — Да. Но я всё равно планировала тренироваться. Сатору слегка качнул ногой, опуская взгляд на пол. — А я думал, хоть кто-то решит отдохнуть, — произнёс он вполголоса, а затем добавил. — хотя, наверное, это не про тебя. Она не ответила, а лишь позволила себе коротко выдохнуть, и в этом выдохе не было раздражения, только тихое принятие. — А у в…тебя какие планы? — спросила Кана после короткой паузы, стараясь, чтобы вопрос прозвучал просто, без тени любопытства. Обращаться к нему на ты всё равно казалось неправильно. Между ними словно лежала тонкая черта, невидимая, но ощутимая, и переступить её она пока не могла. Проклятой энергии от него не чувствовалось вовсе, будто её и не существовало. Она не знала, делает ли он это нарочно или для него это уже естественно, как дыхание. И всё же что-то было вокруг едва уловимое, древнее, почти тяжёлое. Оно не пугало ее уже так сильно, но и не подпускало ближе, заставляя Кану ощущать странное давление на уровне инстинктов. Она просто не умела понимать такие вещи, не до конца разбиралась в собственных ощущениях. Ей было всего шестнадцать, и, чем чаще она напоминала себе об этом, тем легче становилось перестать винить себя за то, что чего-то не знала или не умела. — Никаких, — спокойно ответил Сатору, не меняя ленивого тона и глядя на неё из-под линз очков. — Наверное, посмотрю телевизор. Он произнёс это так просто, будто говорил о чём-то важном и вполне осмысленном. Кана чуть кивнула, но не потому что верила, что это правда, а потому что не считала нужным уточнять. Всё-таки это было его дело, не её. — Счастливого Рождества, — сказала она после короткой паузы, чуть неуверенно, будто проверяя, уместно ли вообще произносить такие слова вслух. — Не уверена, что так принято говорить… но всё же. Он приподнял бутылку, словно это был бокал, и улыбнулся своей лёгкой, почти небрежной улыбкой. — И тебе, Кана. Она кивнула, сжала в ладонях ещё тёплую банку и направилась к выходу. А может… Кана замерла. В одно мгновение ноги будто приросли к полу и она продолжала стоять, не оборачиваясь, и спорила сама с собой. Мысль, робкая и неуверенная, промелькнула где-то между привычной осторожностью и внезапной смелостью: может, стоит всё-таки попробовать? Перед глазами всплыло воспоминание о разговоре, случившемся почти полгода назад. После их разговора во внутреннем дворе, Кана много думала о том, насколько правильно она себя повела. В тот момент рядом не было никого, у кого можно было попросить помощи или совета, и Кана, как обычно, осталась одна наедине со своими мыслями. Старик всегда твердил, что нужно быть осторожной с тем, кому доверяешь. Слова лишь лёгкий способ выдать слабость, а слабость в их мире стоила слишком дорого. Она привыкла справляться сама. Так было проще или, по крайней мере, казалось таким. Но после того, как однажды переоценила себя и едва не погибла, всё изменилось. Теперь она понимала, что иногда стоит быть честнее с собой, признать, что в одиночку не всегда все получится. И, может быть, сейчас как раз тот случай. Тем более, Годжо никому не рассказал о её катане, хотя понял все, очевидно, еще с первых секунд, а это значило больше, чем она могла выразить словами. К тому же здесь, вдвоём, говорить было проще. Среди людей она терялась, будто шум чужих голосов мешал собрать свои мысли. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как с каждым ударом сердца слова словно отказываются выходить наружу. — Можно ва… тебя о кое-чем попросить? Пожалуйста. Фраза прозвучала тише, чем она хотела. Как будто воздух между словами стал вязким и плотным, заставляя каждое выдавливать через усилие. Почему попросить кого-то это так сложно? Почему, чтобы сказать хоть что-то, нужно бороться с собой? Иногда ей казалось, что выражать чувства и есть то самое проклятье, от которого не спрячешься ни за тренировками, ни за маской спокойствия. — Попросить? Меня? — Сатору приподнял брови и чуть склонил голову, на губах мелькнула улыбка. — Определённо рождественское чудо. — Когда я впервые почувствовала твою проклятую энергию… — выдохнула Кана, — я испугалась. Так, как, наверное, никогда раньше не пугалась. Я не знала, что вообще можно чувствовать что-то подобное. — Испугалась? Меня? — в его голосе не было насмешки, только лёгкое удивление, будто он проверял, не ослышался ли. — Мне показалось… — она запнулась, взгляд скользнул вниз, к пальцам, сжимающим банку. — Это оказалось сложнее, чем я думала. — Эй, расслабься, — отозвался он спокойно, без привычной остроты в голосе. Даже не видя его улыбку, Кана чувствовала, как она появляется на его губах. — Я не кусаюсь. Он поставил пустую бутылку от чая на лавку рядом и чуть подался вперёд, оперевшись локтями на колени. Смотрел прямо, не отводя взгляда, будто пытался понять, что именно она хочет сказать. Для него всё это, скорее всего, выглядело как очередная беззаботная беседа, случайная шутка между делом, но Кане было уже всё равно. Если начала, то нужно договорить. Не из вежливости и не потому, что он Годжо Сатору, а просто потому, что устала всё держать внутри. Все эти месяцы мысли крутились по кругу, возвращались бессонными ночами, всегда были где-то на периферии сознания и, возможно, сейчас, когда вокруг никого нет, это единственный шанс хоть что-то выпустить наружу. — Прости, если я вела себя странно, — наконец произнесла она, чуть тише, уже без прежней дрожи. — Мне было страшно. Очень. И я не знала, как с этим справиться. Годжо нахмурился и чуть наклонил голову. За тёмными линзами глаз почти не было видно, но она всё равно чувствовала этот взгляд - прямой, внимательный, но… без осуждения. — Всё в порядке, — сказал он после короткой паузы. — Тебе что-то от меня нужно. Не вопрос — утверждение. — Да, — просто ответила Кана. Он кивнул едва заметно, словно подталкивая: ну же, говори. Она глубоко вдохнула, сжимая ладони так сильно, что ногти почти впились в кожу. — Научи меня сжимать проклятую энергию, — наконец сказала она. — Так же, как это делаешь ты. Я дохожу до своего предела, пытаюсь сильнее, и… просто начинаю задыхаться. Он усмехнулся, но едва заметно, без раздражения, скорее с лёгким интересом. — Ага… значит, ты следишь за мной. — Иногда, — спокойно ответила Кана. — Больше чтобы понять, как ты это делаешь. — Понимаю, — протянул он, снова откинувшись на спинку лавки и чуть вытянув ноги. — Объяснять я не умею, терпения у меня ноль, зато ты вроде способная. Можно попробовать. Хотя, думаю, ты понимаешь, что я захочу кое-что взамен. — Ты хочешь увидеть мою шикигами, — кивнула она, вспомнив их разговор полгода назад. — Когда у тебя будет время, конечно. Светловолосая девушка не думала, что когда-то в жизни произнесет вслух слова "моя" и "шикигами" в одном предложении, всё оказалось удивительно просто. Он уже знал ее секрет, поэтому следующее действие было за ней. И это оказалось не страшно, не неловко, а будто она просто сказала то, что давно нужно было произнести. Без нарочитой вежливости, без недомолвок и недосказанностей. Кана попросила его о помощи, отчасти потому, что попросить было больше некого. Его уровень контроля был для нее недосягаем, но попытаться все-таки стоило. — Мой секретарь свяжется с тобой в рабочие часы, — фальшиво-официальным тоном произнёс он, вставая и подхватывая пустую бутылку и выкидывая ее в мусорное ведро. — Но, пожалуй, начнём прямо сейчас. Сегодня ты покажешь, что конкретно прячешь в своей катане, а завтра я расскажу, как сжимаю энергию. Хотя, если честно, тренировать на Рождество невероятно скучно. Лучше бы посмотрели телевизор, - он наигранно закатил глаза. Кана моргнула. Всё вышло куда проще, чем она ожидала. Ни насмешки, ни снисходительного взгляда, а просто согласие. Для него это, возможно, выглядело как безобидная игра, но для неё значило гораздо больше. — На территории техникума?.. — недоверчиво начала Кана. — Тут же никого нет, — спокойно заметил он, оглядывая пустой проход. — Все разъехались по домам. Даже энергии Яги не чувствую. Кана прислушалась. Автоматы тихо гудели за спиной, ветер изредка задувал внутрь, шевеля пластиковые крышки урн и больше ничего. Пусто. Тихо. — Так что хватит искать проблемы там, где их нет, — добавил Сатору, сунув руки в карманы и подошел ближе. Чуть наклонившись к ней, с тем самым ленивым выражением, он усмехнулся: — У нас вся территория в полном распоряжении. Он кивнул на банку у неё в руках. — И да, твой суп уже совсем остыл.

***

Годжо шёл впереди, не торопясь, будто прогулка по пустой территории школы была для него делом привычным. Его шаги звучали мягко, ритмично, уверенно, без спешки. Кана шла чуть позади, делая небольшие глотки из остывшей банки, наблюдая, как холодное зимнее солнце отражается в его белых волосах. Тишина между ними была лёгкой, без неловкости и тяжести. Она снова отметила про себя, каким невероятно высоким он был для своего возраста. Её собственные сто семьдесят сантиметров казались почти несущественными рядом с его широкими плечами и длинными ногами. О чём ты вообще думаешь? — одёрнула она себя мысленно и быстро допила остатки остывшего супа из металлической банки. Дорога до додзё заняла всего пару минут, но для Каны этого времени хватило, чтобы ещё раз всё обдумать. Она не привыкла просить. Всю жизнь её учили рассчитывать только на себя, не показывать слабость, не открываться даже тем, кому доверяешь. Старик также часто повторял, что просьбы лишь форма зависимости, а зависимость делает уязвимой. Он сам никогда ничего у неё не просил - всё приходилось угадывать самой. Возможно, эта привычка досталась ей от него. Но сегодня внутри что-то было иначе. Как будто в ней появилось новое, едва уловимое желание — говорить, чтобы тебя услышали. И пусть она не знала, откуда оно взялось, пока всё складывалось не так уж плохо. Когда они подошли к додзё, Годжо отодвинул раздвижную дверь и пропустил её вперёд. Внутри пахло старым деревом и пылью. Просторный зал был залит мягким дневным светом, пробивающимся сквозь матовые панели. Ни единого звука. Абсолютная, спокойная тишина. Кана сняла обувь, прошла на середину и остановилась. Годжо тоже разулся, снял куртку и встал напротив неё, уперев руки в бока. Она потянулась к ремешку катаны - привычное движение, и лезвие сверкнуло, освобождаясь из чехла. В её руках оно казалось чуть тяжелее, чем обычно, будто чувствовало предстоящий призыв. Кана выдохнула, позволив дыханию стать ровнее, и на мгновение замерла, закрыв глаза. Всё лишнее исчезло: шум мыслей, неловкость от присутствия Годжо, остатки тревоги. Остались только она и металл, отзывающийся внутри лёгким вибрирующим трепетом. — Ну? — спокойно спросил Годжо, по-прежнему с легкой улыбкой. Это было просто. Призвать свою шикигами - пожалуй, самое простое, что Кана умела делать. После стольких лет взаимодействия с проклятой энергией и духом, заключённым в клинке, она могла сделать это без особых усилий. Сложнее было удержать контроль после. Лезвие вспыхнуло тонкой красноватой искрой. Воздух вокруг дрогнул, подняв лёгкую пыль, и вдруг всё пространство додзё будто изменилось - свет и тень переплелись, столкнувшись друг с другом. В вихре энергии начала проявляться форма: сначала лёгкий туман, затем очертания тела, и, наконец фигура, почти точная копия Каны. Только с тёмными волосами и глазами, в чёрном хаори и свободных чёрных штанах. Отражённая шикигами стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Тёмные глаза не моргали. — Ого, — протянул Годжо, его голос прозвучал чуть громче обычного. — Отражённая шикигами. Слышал, но видеть совсем другое дело. Он сделал несколько шагов, обходя фигуру по кругу. Взгляд под темными линзами стал внимательным, почти научным - без привычной улыбки и легкой насмешки. Кана чувствовала, как энергия шикигами соединяется с её собственной: движение по кончикам пальцев, по рукояти катаны, будто их дыхание стало единым. Это было не просто магией, высшими силами, древним дыханием - чем угодно, но это было больше, чем взаимодействие проклятой энергии. Связь, которая всегда пугала и восхищала одновременно. — Манипуляция эмоциями проклятий? — уточнил Годжо. Кана кивнула. — Классика старых кланов: запереть силу в артефакте и соединить с магом, — протянул он, прищурившись. — Хотя сначала я подумал о другом. По ощущениям было чуть иначе. — О чём? — тихо спросила она. — Неважно. Всё равно ошибся, — отмахнулся он и продолжил обходить шикигами. Кана молчала, стараясь не отвлекаться. Мысли всё равно пробивались - сомнения, страх, вопрос: не поторопилась ли? Но отступать уже было поздно. — Заключение такой силы в артефакт не каждому под силу. Это делалось под тебя, или ты унаследовала? — спросил он, не останавливаясь. Любопытство в его голосе было настоящим. Без подтекста, без желания вытянуть секрет. Простой интерес. — Унаследовала, — ответила Кана после короткой паузы. — Мой опекун сказал, что больше не может использовать её, но смог сохранить. Больше я не знаю. — И ты не спросила? — Я не привыкла задавать вопросы. Обычно просто принимаю всё как есть. — Я заметил, — усмехнулся он. — Но если хочешь выжить в этом мире, придётся быть любопытнее. Насколько далеко она может уйти? — Не знаю. Никогда не отпускала слишком далеко. — Говорит? — Только с разрешения. — Понятно, — кивнул он. — Отсюда такая концентрация. Скажешь её имя? Или это личное? Кана чуть нахмурилась. Она и так сказала больше, чем собиралась. — Это… не важно. — Ладно, — Годжо поднял руки, словно сдаваясь. — Не буду смущать тебя дальше. Но один последний вопрос.у меня есть: зачем скрываешь? Иногда ведь такая сила может спасти жизнь. Чужую или свою. Кана молча взмахнула катаной, опуская её перед собой. Энергия скользнула вдоль лезвия и вернулась в металл. Фигура шикигами дрогнула, словно тая под солнцем, и исчезла. Ответ на его вопрос она знала - просто не могла пока его произнести. Годжо тихо присвистнул. — Не скажу, что это делает тебя особенной, но определённо — интересной. — Спасибо за комплимент? — Кана хмыкнула, опуская клинок. — Пожалуйста, — протянул он с привычной ленцой. — Видишь, всё прошло без боли и разрушений. Не страшно же? Он потянулся, чуть разминая плечи, и бросил взгляд в сторону двери. — Я собираюсь в комбини за рождественским обедом. Возьму тебе тоже чего-нибудь. Кана на секунду промолчала - будто колебалась, стоит ли говорить. Потом тихо сказала: — Можно я спрошу ещё кое-что, Годжо-сан? Он обернулся уже в дверях, подняв бровь. — Ну? Она смотрела куда-то мимо него, в сторону окна, где тусклый зимний свет падал на пол длинной полосой. — Тебе снятся странные сны? — спросила она наконец, негромко, почти неуверенно. Он на мгновение застыл, словно не сразу понял вопрос, потом слегка нахмурился и снова выбрал усмешку вместо ответа. — Я не провидец, если ты об этом, это по части клана Асакура, — ответил он немного непонятным ей тоном. — Но вообще нет. Мне никогда ничего не снится. — Поняла, — коротко кивнула она. Потом, снова добавила также тихо: — Просто… можешь, пожалуйста, никому не говорить, что я об этом спрашивала? Он ответил без тени удивления: — Понятное дело. Никаких уточнений, ни «почему», ни «что случилось». Он просто развернулся и растворился в дверном проёме, накидывая куртку на плечи, словно всё происходящее было чем-то совершенно обыденным. Шаги стихли почти сразу. Ещё мгновение - и от его присутствия остался только лёгкий след проклятой энергии в воздухе, как тепло после огня. Кана выдохнула. Плечи опустились. Она даже не заметила, как всё это время стояла напряжённая, словно сжатая пружина.

***

Он вернулся раньше, чем она ожидала. Кана услышала уже знакомый шаг - лёгкий, уверенный, чуть растянутый, будто у человека, которому никогда некуда спешить. Она всё ещё не закончила тренировку: клинок отражал свет, воздух в додзё был густ от напряжения и расплескавшейся проклятой энергии. — Ты быстро, — заметила она, не поднимая головы и проводя тыльной стороной ладони по шее. — В комбини не было очереди, — спокойно ответил Годжо, появляясь в проходе с двумя пластиковыми пакетами, набитыми до краёв едой и напитками. — И вообще, я сегодня не планировал тренироваться. Буду в общей комнате. Когда закончишь - заходи. Он сказал это так небрежно, будто речь шла о самой обыденной вещи, словно они делали это каждый день. Как будто… они были друзьями. Прежде чем она успела что-то ответить, он уже ушёл, оставив за собой запах холодного воздуха. Кана медленно выдохнула, будто пытаясь уловить, что именно сегодня изменилось. День складывался странно: вроде бы всё шло как всегда - ночь без сна, утро, тренировка, холодный воздух додзё, лёгкий звон металла, но теперь что-то сдвинулось в ее обычном распорядке дня, практически доведенном до автоматизма. Неуловимо, почти незаметно. Простое стало иным, чуть теплее, будто в этом сером, привычном дне вдруг появилось место для чего-то живого. Она привыкла к одиночеству, к тишине, в которой звуки собственных шагов кажутся лишними, где никто не смотрит, не ждёт, не вмешивается. И всё же - присутствие другого человека, пусть даже такого шумного и беспокойного, как Годжо, который изначально ее пугал, хоть она и старалась не признаваться в этом даже себя, оказалось неожиданно… не мешающим. Даже наоборот - странно успокаивающим. Она закончила тренировку спокойно, без излишнего усердия, просто довела ее до конца. Тело отозвалось привычной усталостью - тёплой, правильной, мыщцы приятно болели. Убрав катану в чехол, она коротко поклонилась пустоте додзё и вышла в коридор. Прошло не больше двух часов с момента, как они зашли в додзё. Фонари еще не зажглись, но на улице было серо, а солнце скрылось за тяжелыми тучами, тихо гудела вентиляция, а из общей комнаты пахло едой. Кана остановилась у двери, прислушалась. Годжо определенно был в общей комнате - она слышала как он переключает каналы и чувствовала на периферии сознания его проклятую энергию, которую он, вероятно намеренно, чуть ослабил. И на этот раз не возникло привычного напряжения. Только лёгкое, осторожное чувство, будто впереди может быть вечер без надобности защищаться. Без тренировок. Без мыслей, от которых болит голова. Она глубоко вдохнула и вошла. — Ты говорил, что не хочешь сегодня тренироваться, — произнесла она, просто чтобы заполнить тишину. Годжо сидел прямо на полу, устроившись перед телевизором, как ребёнок, который вдруг решил устроить себе праздник. В руках - бутылка с чаем, на низком столике рядом хаотичный набор из сэндвичей, роллов, снэков, онигири и кусочков курицы. Казалось, он просто смёл с прилавка всё, что попалось под руку, не тратя ни секунды на выбор. Он повернул голову к ней и улыбнулся. — И я не солгал, — протянул Сатору, потягиваясь. — Но ведь я и не говорил, что не собираюсь есть. Бери, что хочешь. Кана чуть усмехнулась - тихо, почти незаметно, но впервые за день улыбка получилась настоящей. Она прошла внутрь и опустилась на татами рядом, с правой стороны от стола, подогнув под себя ноги. Из всех коробок и упаковок взгляд почему-то сразу упал на сэндвич с фруктами и сливками - белый хлеб, сладкий запах. Как раз то, что нужно было. — Сколько я тебе должна? — спросила она, аккуратно разворачивая упаковку. Годжо, уже растянувшийся на спине, лениво щёлкал крышкой от сока. Он приподнял бровь, будто не сразу понял вопрос. — За еду, — уточнила Кана чуть смущённо. Он усмехнулся и махнул рукой, как от несущественной мелочи. — Сегодня клан Годжо угощает, — произнёс он с преувеличенной важностью, потом взял пульт и начал щёлкать каналы, снова садясь на татами. — Так… новости, ток-шоу, очередная драма про несчастную любовь. Что смотришь? — Мне всё равно, — пожала плечами Кана. — Я не особо разбираюсь. Телевизором я научилась пользоваться только в техникуме. Он прищурился, чуть повернувшись к ней. — Только в техникуме? — У нас его не было, — сказала она просто. — Иногда, когда я убегала в деревню, могла посмотреть пару передач у соседей. Но редко. Сатору моргнул, потом расплылся в широкой улыбке - той, что всегда появлялась внезапно, будто солнце, пробившееся сквозь тучи. — Подожди, — он даже оторвался от экрана, — это не преувеличение? Ты буквально жила в лесу? Кана чуть замялась, решая, стоит ли уточнять. — Да. Всё было не так уж и плохо. Наверное. Он хмыкнул, качнул головой, всё ещё улыбаясь. — Звучит ужасно скучно для ребёнка, не находишь? — Другого я не знала, — ответила она спокойно. — Наверное, лучше, чем в приюте. — Тогда это подойдёт, — сказал Сатору, откинувшись назад и бросив пульт рядом. Экран вспыхнул, и комната наполнилась яркими красками, визгливыми голосами ведущих и нарочито весёлой музыкой. Шло одно из тех вечных новогодних шоу, где люди в нелепых костюмах соревнуются, кто громче упадёт в воду или быстрее съест торт без рук. — Серьёзно? — Кана приподняла бровь, наблюдая, как очередной участник кубарем летит в бассейн. — А что? Классика, — невозмутимо ответил он. — Праздники же. Надо отдыхать. Она устроилась чуть поодаль, скрестив ноги. Пластиковая бутылка с чаем приятно согревала пальцы, хотя сам напиток уже остыл. Сделав пару глотков, она уловила запах пыли и остывшего обогревателя, смешанный с лёгким ароматом цитрусового парфюма, который использовал Годжо. Раньше этого она не замечала. Он продолжал комментировать происходящее на экране, вполголоса издеваясь над участниками, с тем самым выражением, в котором непонятно, где кончается сарказм и начинается настоящее удовольствие. — У тебя странное представление о расслаблении, — заметила Кана. — Зато работает, — усмехнулся он. — И не требует усилий. Разговор между ними развивался сам собой — лёгкий, без надобности удерживать внимание или под кого-то подстраивать. Они перебрасывались фразами о всякой ерунде: про самый вкусный чай из автомата, который почему-то всегда заканчивался быстрее других; про разбитую лампу в коридоре, из-за которой теперь по вечерам там царил полумрак; про то, как Годжо однажды уговорил Нанами зайти в женское кафе, уверяя, что внутри прячется проклятие третьего ранга. Проклятия, конечно, давно уже не было - он сам его изгнал, просто забыл об этом сообщить. Или не забыл. Кана отметила про себя, что они оба очень много смеются. Для нее это было что-то новое, что-то необычное, но безусловно приятное. Даже паузы, в которых кто-то из них просто делал глоток чая или когда Кана поправляла выбившуюся из пучка прядь, казались продолжением разговора. Они разделили на двоих почти всю еду и Кана поняла, что следующие несколько лет она больше никогда не будет есть. Она ела немного, но все равно ужасно объелась, а Годжо ел будто бы за пятерых. И в этом было что-то трогательное, что заставило ее слегла улыбнуться. Телефон Годжо зазвенел неожиданно резко, прорезав тишину. Он бросил короткий взгляд на экран, поморщился и нехотя ответил: — Да, я слушаю… Что, прямо сейчас? — закатил глаза, шумно выдохнул. — Ладно, ладно, уже иду. Убрав телефон в карман, он потянулся — движение лёгкое, чуть ленивое, и вся его небрежность вернулась, будто натянутая на плечи вместе с уверенностью. Словно это была защитная броня. — Старейшины хотят меня видеть, — сказал он с притворной усталостью. — Полагаю, я снова сделал что-то ужасное. Хотя, может, им просто стало скучно без меня. Кана кивнула. О старейшинах она знала очень мало - можно сказать почти ничего. — А я думала, ты не допускаешь ошибок. Он театрально приподнял брови. — Я? Конечно нет. Но, видимо, кто-то должен их делать за меня. Он поднялся со своего места, надел куртку уже дошёл до двери, когда вдруг остановился, чуть повернувшись через плечо: — И да, я помню, — добавил с тем лёгким прищуром, который всегда означал, что он всё-таки внимательнее, чем кажется. — Завтра покажу, как правильно сжимать проклятую энергию. Только не сегодня - в праздничные дни я принципиально не функционирую. — Учту. Спасибо, — тихо ответила Кана. Он махнул ей рукой и вышел. Дверь мягко скользнула за ним, оставив в комнате лёгкое движение воздуха и почти неуловимое ощущение его присутствия, которое не исчезло сразу. Телевизор продолжал шуметь - на экране кто-то громко смеялся, фальшиво восторгался, что-то обсуждал с безумной энергией. Кана какое-то время смотрела в экран, не видя ни лиц, ни ярких красок, потом снова перевела взгляд на дверь, в которую он недавно вышел. Кана нахмурилась - почему-то на душе стало немного грустно, но почему конкретно она понять не смогла.

***

Годжо проснулся поздно - солнце уже просочилось сквозь неплотно задернутые шторы, растекаясь по потолку мягкими полосами. Воздух в комнате был застоявшийся, тёплый, с лёгким запахом остывшего нагревателя и дешёвого стирального порошка. Он какое-то время просто лежал, глядя в потолок и не чувствуя особого желания двигаться. После вчерашнего разговора со старейшинами в нём оставалось ощущение тяжести, будто внутри всё наполнили вязким, липким раздражением. Он знал, что разговор будет таким ещё до того, как вошёл в темный зал, - всё это всегда одно и то же: одни и те же слова, те же лица, то же высокомерное спокойствие, которым они прячут страх. Они говорят «осторожнее», «в рамках», «сдерживай себя» - а он кивает, потому что так проще, чем слушать, как в сотый раз пытаются научить его быть тем, кем он не был и никогда не станет. Он перевернулся на спину, закрыл глаза, потом снова открыл их. В комнате было тихо, даже слишком. Из-за тонких стен доносился еле слышный шум отопления, где-то щёлкнуло дерево, а за окном, под снегом, будто проскрипели шаги. Всё остальное оставалось неподвижно. В такие дни тишина становилась почти материальной, и в ней чувствовалось не спокойствие, а пустота. Он включил телевизор, но от звуков стало только хуже. Праздничные передачи, шумные заставки, смех - всё раздражало. Он пролистал каналы, остановился на каком-то фильме, где люди в одинаковых свитерах целуются на фоне искусственного снега, и тут же выключил. Несколько минут просто лежал, глядя в экран, на котором отражалось окно. Потом ощутил слабое дрожание - знакомое, как лёгкое касание. Проклятая энергия Каны. Ровная, устойчивая, чуть колеблющаяся, как дыхание во сне. Через секунду - всплеск, короткий, резкий, и снова спокойствие. Тренируется. Даже сегодня. Он усмехнулся. Эта девушка была определенно из тех, кто не умеет останавливаться. Вчера, когда она пришла с этой просьбой, он сразу понял: если она что-то решит, не отступит. Наверное, поэтому и захотелось помочь - не из жалости, а потому что в этом было узнавание. Та же привычка идти до конца, даже когда это не нужно. Он потянулся, собираясь всё-таки подняться, но тело словно противилось движению. Праздничные дни существовали, чтобы ничего не делать, и Годжо, кажется, решил воспользоваться этим правом по максимуму. Минут десять он просто слушал, как техникум дышит, как где-то внизу на сквозняке хлопает дверь, как снежинки постукивают в стекло. И почти провалился обратно в дрему, когда почувствовал другое - тонкое, чужое колебание. Не Кана. Не кто-то из учеников. Не Яга. Не старейшины. Энергия иная, вязкая и чистая одновременно, чуждая, но не враждебная. Её присутствие ощущалось почти физически, как тень, скользнувшая по коже. Он приоткрыл глаза, вслушался внимательнее. Проклятая энергия была мягкой, но плотной, будто её несли не эмоции, а сама память. Такое редко встречается. Он резко сел, привычно сосредоточившись, и скука испарилась, уступив место внимательности, той особой тишине внутри, которая всегда появляется перед чем-то важным. Не позволь событиям повториться снова. Через мгновение он уже стоял в саду. Снег под ногами тихо хрустел, воздух казался густым и неподвижным. Всё вокруг - деревья, крыши, крытая галерея - выглядело будто чуть бледнее обычного, словно мир задержал дыхание. И в этом неподвижном воздухе, между медленно падающих снежинок, он почувствовал чье-то приближение. Он резко обернулся сначала в одну сторону, затем в другую - никого не было. Концентрация достигла своего пика и Годжо отпустил свою проклятую энергию, оглядываясь по сторонам. Он уже не тот, кем был в августе - он не позволит никому напасть на него со спины. Он больше никогда не позволит этому случиться. — Годжо Сатору, — голос за спиной прозвучал спокойно, почти мягко, и почему-то знакомо, хотя Годжо определенно не слышал его раньше. — Давно не виделись. Он резко обернулся и уже почти рванул вперед, готовый в любой момент напасть, но тут же замер, резко выпустив воздух. Перед ним стоял высокий пожилой мужчина в сером кимоно, с седыми волосами, собранными в низкий хвост. Черты его лица были резкими, усталыми, лицо было в глубоких морщинах, но в его зеленых глазах не было ни враждебности, ни злости, ни опасности — только спокойствие и какая-то глубокая сосредоточенность. От него исходило ощущение старой проклятой энергии, которую он даже не пытался сдерживать. Годжо нахмурился, но не успел ничего сказать. — Сэйджи-сан? — послышался позади тихий голос. Кана стояла чуть позади, дыхание её было сбивчивым, пальцы сжаты в кулаки - будто она бежала во внутренний двор так быстро, как только могла. Она склонила голову в коротком поклоне, потом посмотрела на Годжо, и на лице её промелькнуло что-то, похожее на смесь уважения, осторожности и лёгкого беспокойства. — Годжо-сан, — сказала она, указывая взглядом на мужчину. — Познакомься, это Асакура Сэйджи - мой опекун.