Обязательно встретимся

Знаешь, думать и париться — бесполезная тема,

Мы с тобой поднимаемся по лезвию в небо.

И не хочется сдержанным быть и обыкновенным,

Когда ты это бешенство запускаешь по венам.

Запотевшие стёкла и картины руками.

Эти белые стены стали для нас облаками.

Ты такая красивая, словно мне это снится,

Это только сейчас, это не повторится.

19 июня. Прошло около трёх недель, которые по ощущениям тянулись вечность. Все дни текли медленно и тягуче, сливались в одно тусклое пятно под названием «будни», пусть и иногда разбавляемые редкими, яркими вкраплениями: то Рита по магазинам отведёт, то суши закажут, то фильм какой-нибудь посмотрят. С Валей Ваня общалась регулярно — в их переписке не было ни «доброе утро», ни «спокойной ночи»; просто бесконечный обмен тиктоками, который в итоге сводился к простому обсуждению самых разных тем, начиная от воспоминаний детства и заканчивая дыркой на носке. С ним было легко, и можно было не задумываться о том, как и что лучше сказать. Можно быть собой. Пешком они, как казалось Вале, уже наверняка обошли весь Коктебель. Киса проводил ей экскурсию по городу в свободное от работы время, и многие места Кравцова вспоминала. Дружба их была странной, но очень живой. Настоящей. Вале даже порой казалось, что она окунулась в детство. Сегодня всё, впрочем, как обычно. Разве что Ритка с утра убежала по делам, связанным с её университетом, и оставила Валю в гордом одиночестве до самого вечера. Кравцова же решила пожарить панкейки, едва не спалив кухню тёти Светы. Но те всё же получились, и Валя поспешила отправить фотку Ване. Киса: Дразнишься?

Валя:

Возможно

Потом Кравцова вышла из чата и зашла в инсту — Рита говорила что-то про новые фотки. Но в ленте ожидаемых фотографий сестры не было. Зато было дурацкое слайд-шоу из редких, в плохом качестве фотографий Вали и Александра Сергеевича, — её отца — которые Кравцова нашла в старых фотоальбомах. Дурацкая функция, которую пора бы отключить ещё давно, а Валя всё забывала. Накатила какая-то тоска. Отец. Папа. То самое слово, которое у всех детей ассоциируется с близким, родным человеком, который всегда придёт на помощь, защитит, развеселит, когда ребёнок будет плакать из-за сломанной игрушки. А у Вали отец исчез, ушёл, когда ей было пять. Её никогда не катали на шее, не учили кататься на велосипеде, подталкивая в спину. Она не знала, что такое отцовская любовь. Зато с самого детства видела слёзы матери, ссоры и крики. Маленькая Валя затыкала уши руками, мысленно прося неясно кого, чтобы они прекратили ругаться. Мама долго не рассказывала дочери правду. А когда рассказала, Валю захлестнуло волна чувств. Отвращение. К нему. К тому, кто должен был стать отцом, но стал предателем. И как он мог врать, улыбаться своей жене и дочери, когда сам ходил на сторону? Непонимание. Как так можно было поступить? Как? Как можно было предать того, кто любил искренне, не прося взамен ничего? Обида. Как он мог уйти? Как он мог бросить свою дочь, которая наивно верила в лучшее и ждала отца с работы? Злость. Злость за маму. Она ведь осталась совсем одна, с ребёнком на руках. Сама воспитала Валю, обеспечила той хорошую жизнь, чтобы она ни в чём не нуждалась. И какой он мужчина, если поступил как трус, сбежав от ответственности и последствий собственных неразумных поступков? Ответы на эти вопросы Валя не знает до сих пор. И не узнает, скорее всего ниикогда. Но так, возможно, даже лучше. Телефон вибрирует. Звонок. От Вани. Он словно чувствует, когда звонить не стоит — у Вали глаза на мокром месте, а он продолжает упрямо названивать. Валя звонок сбрасывает, и тут же печатает сообщение:

Валя

Прости, не могу сейчас говорить.

Киса: А чё так Ты ж дома Ответь И опять звонит. Валя не отвечает, но и не сбрасывает. Киса: Что случилось Ответь на звонок Или я к тебе сейчас приду Кравцова про себя хмыкает. Пишет лишь:

Валя:

Прости, не хочу сейчас разговаривать, но всё нормально.

А сама моргает в попытке смахнуть слёзы, навернувшиеся на глаза. Чат затихает. Валя даже рада, что такой приставучий и упрямый Ваня отстал. Он и в детстве был таким, сколько Кравцова его помнила. Валя лежала, глядя в потолок. По ощущениям из неё будто высосали все силы, всю сущность, оставляя лишь пустую, телесную оболочку и глухое, притупившееся чувство усталости. Через минут двадцать экран телефона загорелся от пришедшего сообщения. Киса: Валь, выйди на улицу быстро Кравцова приподнялась на локте. Вздохнула. И что он опять придумал? Сил спрашивать не было. Валя накинула кофту и поднялась с постели.

***

Ваня топтался на месте, буравил взглядом дверь, в надежде, что та откроется. Валя вышла через пару минут, и сразу стало ясно, что Киса нагло вырвал её из постели: волосы были взлохмачены, а одета Кравцова была в милую розовую пижамку и зипку, накинутую поверх. Кофта была чёрного цвета, мешковатая и с принтом крыльев, выложенным из страз. Ваня обратил внимание на лицо Вали — глазки красные. Плакала. Он давно это научился понимать, когда с самого детства лицезрел розовые белки у матери почти каждый вечер, когда она думала, что сын спит и ничего не видит. Валя подошла к нему, спросила устало: — Ты что-то хотел? Привет. Ваня покусал нижнюю губу, словно решая что-то в своей голове, и в конце концов молча обнял её. Жест получился неуверенным, с неловкостью, и его руки сжали её маленькое, по сравнению с ним, тельце. Он ощутил, как Валя вся напряглась, словно хотела отстраниться, но потом обмякла в его руках. Её нос ткнулся в ворот его кофты, грея дыханием кожу на шее. Его ладони - тёплые, чуть влажные от нервов - заскользили по её спине, касаясь выступающих лопаток. И тут он ощутил, как ткань на плече стремительно влажнеет. Он медленно отстранился, заглянул ей в лицо, которое она усердно пыталась закрыть прядями волос, и заметил, как от уголка глаза до самого подбородка тянулась влажная дорожка. Валя хотела сказать что-то, извинится за свои глупые и беспричинные, как он наверняка посчитает, слёзы, но вышел только жалкий скулёж. Ваня ощутил себя бесполезным, беспомощным в данной ситуации. Он-то и слёзы матери успокоить не мог, в те моменты когда видел, а Валю — тем более. Киса потянул её за собой, усадил на лавочку, стоящую у подъезда. Она не сопротивлялась, лишь по-детски хлюпала носом и голову на его плечо положила, — Киса совсем дыхание затаил, ощутив, как её кудрявые, непослушные волосинки лезут ему в нос, приятно щекоча. Он молчал. Пытался подобрать какие-то слова, но не мог, и в итоге решил, что в пизду всю эту поддержку. Киса бережно утёр слёзы с её лица, но те словно невидимая грязь въедались под кожу и катились вновь. — Я на него не в обиде, правда.. — пробормотала она, словно разговаривала сама с собой. — На кого? — уточнил он, заправляя её спутанные волосы за уши. — На папу, — просипела она, и Ване на миг почудилось, что перед ним не взрослая девушка, а совсем маленькая девчонка. Жалости он мало к кому испытывал, но к Вале почему-то это чувство остро ощущалось, и Киса сам себя не понимал. — А что он сделал? — вновь спросил Ваня. Он в курсе не был, и сейчас это незнание неприятно задевало его: успокоить он её не может, да даже причины не знает. И какой из него тогда друг? Хотя понятие это для Вани давно, казалось, утратило свою ценность. Валя поджала губы, будто раздумывая: а стоит ли вообще говорить. И по итогу ограничилась лишь кратким: — Он бросил нас с мамой. А сам ушёл к другой. Киса погладил её по волосам. А Валя вдруг отстранилась — даже слишком резко — и отодвинулась. Дёрганным движениям стянула зипку, оставаясь в одной розовой футболочке и серых, коротких шортах. Кравцова всегда, сколько себя помнила, ненавидела саму себя за излишнюю, как она считала, сентиментальность. Расстроить её — пустяк. В детстве плакала из-за каждой мелочи: то игрушку потеряет, то кто-то обидит.. А сейчас, пусть и причины для слёз стали куда весомее и серьёзнее, она всё равно внутри злилась на себя. Расплакалась перед другом. Стыдно. Она утёрла оставшиеся слезинки с каким-то глухим раздражением. — Мудак он у тебя, — наконец выдал Киса, дёргая нитку на рукаве свитера. — Нельзя так говорить. Про мёртвых плохого нельзя, — покачала головой она. А Киса внутренне удивился, насколько она всё же добрая, — видимо эта черта осталась в ней с самого детства — раз не позволяет говорить правду — как Ваня считал — про такого человека как её батя. Он ведь по факту мудак. Гнида. Мразь. Уёбок. Киса так долго готов говорить, если Вале это поможет, но видя её лицо, всё же примирительно умолкает. Рука тянется в карман за сигаретами, и он подкуривает, глубоко затягиваясь. Валя глаза скосила, проследила, как ветер треплет горящий оранжево-красным огонёк сигареты. — Дай, — просит. Киса удивлённо перевёл взгляд на неё. — Пожалуйста. — А ты умеешь? — с усмешкой поинтересовался он, зажимая сигарету меж пальцев. — Ну научишь, — выдохнула она. Ваня улыбнулся, поднося тоненькую сигарету к её губам. Валя неуверенно затянулась — он почувствовал, как её губы мимолётно задели его кожу. Она тут же закашлялась, когда противный дым осел в горле липкой горечью, а Киса усмехнулся. Зажал сигу у себя в зубах, и бросил с нарочито строгим видом: — Ну вот видишь, Валечка, гадость какая, — и выдохнул дым колечками. Понтуется. Валя на это мило нахмурила густые бровки и уже проворно потянулась к его рту пальцами, норовясь сигарету выдернуть из его зубов. Ваня на это фыркнул: — Не, не дам. — и сигу подальше от неё убрал, держа в пальцах. — Маленькая ещё курить, — Ваня для пущей уверенности кинул окурок себе под ноги, вдавливая его подошвой кроссовка в асфальт. Он склонил голову набок, и Валя едва, но всё же ощутила его тёплое дыхание на своей щеке. Она зажмурилась, её тонкие пальцы вцепились в коленки. Ванина рука сама собой легла ей на щеку, и Кравцова ощутила приятную прохладу, словно ветер подул. Валя поняла, в какой опасной близости от её губ он находится, но сообразить не успела: сухие, чуть обветренные и покусанные от нервяков губы Кисы коснулись губ Вали едва-едва, медленно, будто спрашивая разрешения. Девушка остолбенела, замерла, не в силах отшатнуться и вообще хоть как-то пошевелиться. Ваня не отстранился, наоборот, продвинулся ближе, и его рука, лежащая на щеке, погладила пальцами кожу. Он целовал её неспешно, но умело и уверенно; каждое его прикосновение губ выбивало почву из-под ног. Кисин язык толкнулся внутрь рта, прошёлся по кромке зубов, и Кравцова отмерла. Упёрлась руками в грудь Вани, несильно, но ощутимо толкнула. Он понял. Отстранился, отодвигаясь. Валя осмелилась открыть глаза. Медленно посмотрела на Ваню, но тот упрямо упёрся взглядом в землю. Она вскочила со скамейки, и Киса посмотрел ей вслед только тогда, когда хлопнула дверь. Её словно и не было рядом — только забытая кофта напоминала о том, что случилось минуту назад. У Вали же все внутренности свернулись в один неясный ком, и она не знала, как ей реагировать; мысли разбегались, прячась по углам сознания. Но одно было ясно точно: ей понравилось.

Я со всей дури тебя поцелую,

Как только докурим, в натуре,

Ведьма, губы в глазури блестят.

Ты подходишь по цвету волос и фигуре,

Минуя паршивые будни.