The Devil You Know

— Убей. Приговор сорвался с губ легко. Короткое слово давно уже перестало пачкать корень языка привкусом металла, влилось в его лексикон куда плотнее, чем другие, давно похороненные в трещинах сердца слова и понятия. Друзья. Справедливость. Мечты. Манджиро убил в себе каждое из этих слов. Смешно, что эти убийства дались ему в свое время несравнимо тяжелее, чем все вместе взятые нажатия на курок, которыми он с такой легкостью стирал человеческие жизни из холста Вселенной. — Как скажешь, босс, — прозвучал за спиной отравленный жестоким весельем голос Харучиё. Манджиро не обернулся. Продолжал сидеть на деревянном ящике, рассеянно откусывая от наполовину съеденной рыбки тайяки. Приятный аромат выпечки заглушал въедливый рыбный запах, пропитавший сам воздух в портовом складе, который верхушка Бонтена выбрала местом казни для четверых предателей. Ему не было нужды оборачиваться — Манджиро прекрасно знал, как выглядит надрывно-предвкушающая улыбка Санзу в такие моменты. В конце концов, он наградил Харучиё этой жестокой улыбкой собственными руками в далеком детстве. Глухо бахнул первый выстрел. Миг спустя — тяжелый звук валящегося на пол тела. Ран и Риндо Хайтани тихо переговаривались в стороне, не обращая внимания на свершавшуюся казнь — они утратили интерес к предателям, как только те раскололись и выблевали все секреты в умелых руках Харучиё. Палач Бонтена хорошо знал свое дело. Второй выстрел сопровождался надрывным скулежом следующего на очереди смертника. Санзу тихонько напевал себе под нос, не отвлекаясь от дела. Манджиро знал эту детскую песенку — они с Харучиё выучили ее вместе, когда еще ходили пешком под стол. До того, как мир раскололся. До того, как раскололось лицо его друга от удара игрушечным «Конкордом» в его руках. Манджиро откусил еще один кусочек от тайяки, механически прожевал, с усилием проглотил. Не почувствовал вкуса. Он давно уже не чувствовал вкуса еды, которую заталкивал в себя по инерции. Она вся была пресной, перестала приносить удовольствие — даже любимые блюда. Манджиро по привычке набивал шкафчик на кухне упаковками тайяки — клал своеобразные «цветы» у надгробия своей былой жизни, с каждым новым днем утекавшей сквозь пальцы. Третий предатель безобразно разрыдался. Глотал слезы и сопли, умоляя Харучиё о пощаде. Его надрывные всхлипы заполнили холодное помещение, разбивались о бетонные стены слепыми птицами. Движение на периферии его зрения подтолкнуло Манджиро поднять глаза. Какуче стоял в отдалении — скрестил руки на груди поверх пиджака кофейного костюма и хмуро разглядывал трещины на полу. В сторону кровавого шоу, устроенного Санзу, он не смотрел. Хитто никогда не принимал участия в пытках. Он ни разу не выразил протеста против происходящего насилия, — но и согласия не выражал также. Манджиро подозревал, что если бы не установленное им правило — на казнях предателей обязана присутствовать основная верхушка организации, — Какуче ни за что не принимал бы в этом участия. Иногда он видел в Хитто что-то знакомое, что-то, что однажды было присуще и ему. Остатки человечности? Третий выстрел оборвал рыдания смертника на высокой ноте. Звон тишины, воцарившейся после него, заполнил хриплый смешок Харучиё. — Твой ручной пес так и будет выполнять за тебя всю грязную работу, Сано? — неожиданно подал голос последний из обреченных смертников. В нем не было дрожи, наоборот — тон презрительный и надменный. Глухой звук удара быстро пресек любые другие слова, которые осмелевший предатель собирался сказать. — Следи за своим помойным языком, когда обращаешься к Майки, — прорычал Санзу. Манджиро облизнул губы, безучастно глядя на недоеденный тайяки в своей руке. За прошедшие годы ему довелось слышать самые разные последние слова от людей, погибавших от его руки или от рук его подчиненных. Чаще это были мольбы и уговоры, куда реже — проклятия. Должно быть, этот относился к редкой категории — тех, кто терял весь страх перед лицом смерти. Манджиро подумал, что такое качество достойно уважения. Предатель, однако, ответного уважения не испытывал. — Ты хоть раз задумался, почему мы тебя предали, а, босс? — прохрипел он, глумливо выделив интонацией последнее слово, и влажно сплюнул кровь, собравшуюся во рту после удара Санзу. — Не думал, что это потому, что ты первый предал Бонтен? Все больше пускаешь дела на самотек, как будто тебе плевать на судьбу организации. Не только я не желаю следовать за тобой! Нас много, и становится все больше, и ты… Новый удар оборвал запальчивые слова. Манджиро слышал, как взбешенно зарычал Санзу, почувствовал, как тот повторно занес руку — ему даже не надо было оборачиваться, чтобы предугадать реакции и действия Харучиё. — Санзу, — тихо осадил он своего заместителя, все еще не поворачиваясь лицом к группе посреди запятнанного кровью помещения. Харучиё застыл в незаконченном движении — сделал это беспрекословно, так, будто они играли в детскую игру «Замри». Но их с Харучиё игры перестали быть детскими еще в детстве, после того дня. С тихим вздохом Манджиро отложил недоеденный тайяки на ящик и поднялся. Сунул руки в карманы черных брюк, постоял пару секунд, разглядывая пальцы на своих ногах, уязвимо открытые старыми вьетнамками. Сколько он уже носил эти шлепанцы? Давно, а левый все равно продолжал натирать между пальцами. Манджиро нравилось это ощущение болезненного дискомфорта. Заземляло, когда его разум уходил слишком далеко от тела. И все же пора менять сланцы на ботинки: начало октября намекало на это вечерними холодами. Не говоря ни слова, не вытаскивая руки из карманов, Манджиро неспешно зашагал к мужчинам в центре помещения — каждый из них застыл, будто актер театра, ждущий дальнейших указаний от режиссера. Эта роль была его. Его обязанностью. Его обузой. Санзу следил за каждым его движением: голубые глаза острые и настороженные, розовые волосы выбились из укладки после недавней физической активности. Следы этой активности прилипли багровыми пятнами к его предплечьям, обнаженным рукавами закатанной по локти рубашки. В отличие от обоих Хайтани, Санзу никогда не надевал перчатки во время таких расправ. Он не боялся испачкаться. Братья наблюдали молча, отстраненно: Ран с отсутствующим видом разглядывал свои ухоженные ногти, время от времени бросая внимательные взгляды на шефа, Риндо же смотрел на него прямо, но незаинтересованно. Манджиро остановился напротив смертника, не побоявшегося бросать ему в лицо такие дерзкие обвинения. На лице мужчины живого места не было после жестоких побоев. Кровь сочилась из носа и ран на лбу и скулах, разорванные губы не скрывали отсутствия нескольких зубов — они валялись тут же, у ног предателя. И все же он твердо, с вызовом смотрел в лицо Манджиро. А Манджиро даже не помнил его имени. — Есть, что еще сказать? — монотонным голосом поинтересовался он, безучастно разглядывая мужчину. — Подумай хорошо. Эти слова станут последними. Предатель оскалился, растягивая изорванные губы, и плюнул под ноги Манджиро — зло, презрительно. — Ты фальшивка, Сано! — прохрипел он. — Ты лишь тень того лидера, за которым… Пистолет глухо выплюнул осколок смерти через глушитель, надетый на дуло, как намордник — на пасть свирепого пса. Воцарилась тишина. Легкий дымок курился над стволом пистолета — так же дымят благовония в храмах. У Манджиро имелся свой собственный храм, в котором он поклонялся пустоте на том месте, где раньше была его душа. Никто не уследил, когда он успел выхватить оружие из расслабленных пальцев Санзу: в один миг глава Бонтена стоял, лениво засунув ладони в карманы, в следующий — пистолет уже дымился в его неподвижной руке, уставший от количества отобранных за сегодня жизней. Кровь багровым морем растекалась под головой убитого, облизывала бетонный пол, приближаясь к замерзшим ногам Манджиро. — Ну и ну, — нарушил тишину голос Рана Хайтани, тягучий, будто свежий мед, и приправленный нотами едва уловимой позабавленности. — Давненько ты не участвовал в развлечениях вместе с нами, босс. Манджиро не глянул в его сторону. Голову заполнял белый шум, отбирал мысли одну за другой. «Испугался, да?», прозвучал насмешливый голос, то и дело пробиравшийся в его разум в такие моменты, когда его сознание начинало походить на неисправный телевизор, способный выдавать лишь раздражающий треск помех. «Испугался, что они поверят этому ублюдку? Ведь он сказал правду». Уголки губ нервно дернулись — дернулась и голова, которой Манджиро раздосадованно встряхнул, выметая из нее все лишние голоса. — Уберите тут, — хрипло распорядился он, возвращая пистолет Харучиё. Тот принял оружие беспрекословно, спрятал его в наплечную кобуру. На Санзу Манджиро тоже предпочел не смотреть в этот момент. — Эх, Майки, с тобой вечеринки не состряпать, — с театральной сокрушенностью пожаловался старший Хайтани. — Эй, шрамоголовый! — Санзу дернулся от этого обращения, тонкие губы, обрамленные старыми шрамами, изогнулись в сердитой гримасе. — Сегодня твоя очередь вызывать чистильщиков. Санзу рыкнул что-то раздраженное в сторону невозмутимого Рана, но Манджиро их уже не слушал. Шаркая по бетонному полу подошвами резиновых сланцев, он двинулся к стоявшему у дальней стены Какуче. Белый шум понемногу отступал, возвращал ему украденные мысли. Хотя Манджиро предпочел бы, чтобы они так и остались в этом туманном мареве — слишком уж тесно им было в его сломанной голове. По лицу Хитто невозможно было ничего прочитать — застывшая маска, перечеркнутая давним шрамом. В разномастных глазах — лишенное жизни стекло. Когда-то лицо Какуче было открытой книгой — отражало каждую его эмоцию, каждую мысль, каждое сомнение. Манджиро подумал о том, что Хитто выглядел по-настоящему живым, пока оставался рядом с Изаной. А когда Изаны не стало… Хитто выбрал жизнь подле Манджиро, вот только он не знал, что рядом с Манджиро место было только лишь смерти. — Наводка твоего информатора сработала, — негромко произнес он, останавливаясь напротив третьего номера Бонтена. — Хотя я все еще не уверен, что вербовать копа было правильным решением. Какуче пожал плечами, не отводя от Манджиро блеклого взгляда. До них доносились тихие голоса Хайтани; Санзу скармливал в телефон отрывистые приказы команде чистильщиков. — Тачибана толковый парень, — спокойно ответил Хитто. — Без его информации мы нескоро узнали бы, что эти крысы сливали данные о Бонтене клану якудза. Манджиро лишь рассеянно кивнул ему, без слов показывая, что разговор окончен. Наото Тачибана оказался в долгу перед третьим номером Бонтена, а долг перед одним из них равнялся долгу всей организации. Детектив действительно не раз становился полезен группировке, поэтому Манджиро закрывал глаза на неожиданно принявшие около-приятельский окрас отношения между Хитто и Тачибаной. Он спрашивал себя, почему этим копом не мог оказаться кто-то другой, кто угодно. Почему их информатором в полиции стал именно тот человек, с которым Манджиро меньше всего желал иметь дело. Слишком уж неподъемным был багаж воспоминаний и утраченных возможностей, о которых Наото Тачибана напоминал одним своим существованием. Он ведь без сомнений продолжал общаться с… — Отвезти тебя домой, Майки? — хрипло спросил нагнавший его Харучиё. — В офис, — мотнул головой Манджиро, не замедляя шаг. При мысли о том, чтобы вернуться в склеп своего дорогого пентхауса, его вены сковывало могильным холодом. Манджиро проводил дома все меньше времени, предпочитая стылой тишине своих апартаментов неутихающую даже по ночам жизнь главного офиса Бонтена. Там он мог укутаться в иллюзию своей принадлежности чему-то большему и оставить за порогом голодное чувство неприкаянности, пожиравшее разум мысль за мыслью весь последний год. Вот только навязчивый голос в его голове издевательски нашептывал: скоро чудовище, поджидавшее за дверью, поглотит его целиком.

***

— Это неправда, ты ведь знаешь, — тихо проговорил Харучиё, бросая быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — То, что высрал этот ублюдок. Мы все следуем за тобой, Майки. Манджиро не ответил. Провожал безучастным взглядом улицы вечернего Токио, смазывавшиеся в бесконечный калейдоскоп света и красок за окном автомобиля. Он специально сел сзади, желая отгородить себя от своего заместителя. Или отгородить его — от себя. Харучиё неизменно был рядом с ним, с самого рождения Бонтена. Продолжал оставаться с ним, когда остальные ушли. Нет. На самом деле, все не так. Ушел Манджиро. Это он ушел, оставив всех, кто был ему дорог, в надежде защитить их от самого себя и от жестокости, ступавшей за ним след в след голодной дворнягой. Но Харучиё упрямо последовал за ним, и Манджиро не остановил его — как остановил в свое время Кена Рюгуджи. Почему его он не оттолкнул? Потому ли, что Харучиё был менее дорог ему, чем остальные друзья? Нет. Потому что Харучиё был вечным напоминанием о жившей внутри него тьме. Живым доказательством того, что он поступил правильно, сделал единственный верный выбор, отрезав себя от всех людей, кто был ему близок и ценен. А Харучиё… стал добровольной жертвой, возложенной на алтарь его грехопадения. И Манджиро встречался с ним лицом к лицу изо дня в день в течение последних десяти лет, заставляя себя вновь и вновь смотреть на последствия своих действий. Каждый его грех отражался в грубых шрамах на лице друга детства, глядел на Манджиро из его расширенных зрачков, когда Санзу перебарщивал с наркотиками, скалился безумной улыбкой на его лице. Это он сделал своего друга таким. Запустил этот необратимый процесс еще в детстве, пойдя на поводу у точившего его разум безумия. И теперь у Санзу просто не было пути назад. Манджиро отобрал его у него. Свою вину перед Харучиё ему не оплатить и не загладить даже проживи он тысячу жизней. И Манджиро не имел права забывать об этом. — Скажи мне, Хару… — наконец заговорил он едва слышно, но знал, что Санзу вслушивается в каждое его слово. — Тебе когда-нибудь хотелось убить меня? В салоне автомобиля повисла тягучая тишина. Она оборачивалась вокруг шеи ленивым удавом, своими объятиями выжимавшим весь воздух из легких. Они нечасто говорили по душам. Санзу не раз предпринимал попытки разговорить своего босса, бывшего когда-то его лучшим другом, — но Манджиро закрывался. За прошедшие годы он выстроил вокруг своей души высокую крепость, в которой уединился в извечном одиночестве, не пуская внутрь никого из своих приближенных. Даже Харучиё. Молчание затянулось. Санзу вел автомобиль одной рукой, уверенно маневрируя по заполненному машинами скоростному шоссе. Манджиро знал, что перед началом казни он успел принять несколько таблеток, но опасность вождения в нетрезвом виде мало трогала главу Бонтена. Читать нотации своему заместителю и, тем более, беспокоиться о собственной безопасности он не собирался. — Хм-м… — наконец подал голос Харучиё, протянул хрипло, с утробной вибрацией. Манджиро глядел в окно, терпеливо ожидая его ответа. — Одно время я только об этом и думал, — очень медленно, почти по слогам, произнес Санзу. Манджиро поднял взгляд, встретился с яркими голубыми глазами в зеркале заднего вида. У их уголков распустилась паутина ранних морщинок. Харучиё улыбался. Даже не видя его губ, Манджиро знал, как болезненно натягивается кожа на давних шрамах вокруг его рта. — Да-а… Представлял, как отбираю твою жизнь, пока ты смотришь в мои глаза, — тем временем почти мечтательно протянул Санзу. Манджиро видел в зеркале заднего вида, как упоенно сощурились его глаза. — Я думал: это могло бы стать мигом наивысшей близости между нами. Не находишь? А в другие дни, — он шумно выдохнул, прежде чем закончить предложение, — я представлял, как ты убиваешь меня. Проявление безусловной любви. Вот, как я это вижу. Полумрак автомобильного салона заполнил тихий бархатный смешок Харучиё. Он смеялся так, будто только что отпустил шутку, понятную только им двоим. Манджиро подумал, что это, в общем-то, было правдой: они делили на двоих свой болезненный секрет. — Почему не убил? — бесцветно спросил он, вновь переводя усталый взгляд на окно, за которым горел вечерними огнями и жизнью родной город. — Почему ни разу даже не попытался? Санзу снова рассмеялся — тихо, позабавленно, и немного горько. — Разве спустя столько лет ты так и не понял, Майки? — с неуловимыми нотами снисхождения спросил он. В его голосе чувствовалась соль. Такую можно ощутить на языке, лизнув пойманную в ладонь морскую волну. Или снятую со щеки слезу. — Может, я тебя и ненавидел, но любил всегда сильнее. Ты для меня — всё, Майки. Сам ведь знаешь. — Харучиё со свистом втянул воздух сквозь зубы. Его сиденье слегка дернулось, задевая спинкой колени Манджиро, когда он резко откинулся затылком на подголовник. — Нежеланный ребенок, нелюбимый брат — я не был нужен ни людям, ни богам. Но я был нужен тебе. С самого детства. И все еще нужен. — Помолчав, Харучиё добавил едва слышно: — Даже если нам обоим от этого больно. Даже если им обоим от этого больно. Наверное, именно поэтому так мучительно жгла незажившие раны эта непролитая соль в голосе друга, оставшегося рядом с ним, — но навсегда утраченного.

***

В глазах пекло и рябило от количества документов, которые Манджиро успел просмотреть на экране дорогого монитора, но черная дыра в его разуме все никак не желала насытиться, выталкивая на поверхность именно те мысли, которые он так отчаянно пытался заглушить монотонной работой. Усталость ощущалась коконом, плотно обернутым вокруг души и тела. Манджиро чувствовал себя мобильным телефоном, который вот-вот выключится, и подключение к сети не поможет — экран все равно погаснет. После этого придется ждать несколько минут, пока операционная система активируется, а потом еще и ввести пароль. Да, необходимо знать пароль… Манджиро казалось, что он давным-давно позабыл пароль к собственной душе. Его помнили другие, те, кого больше не было в его жизни, — но не он. Да и вряд ли тот устаревший пароль подошел бы ему теперь. Слова убитого предателя продолжали всплывать в голове, как резиновый мяч, который невозможно утопить даже в самом глубоком озере. Закрыв глаза, Манджиро устало помассировал их двумя пальцами, затем оттолкнулся от стола, заставляя ортопедическое кресло отъехать подальше, и поднялся. Его рабочий стол располагался почти вплотную к панорамному окну, из которого открывался захватывающий вид на Токио. Манджиро остановился напротив прозрачного стекла и вперил задумчивый взгляд в подсвеченный огнями пейзаж, расстилавшийся под ним как на ладони с высоты пятидесятого этажа. Взгляд поймал его собственное нечеткое отражение в стекле, наложившееся на буйство огней ночного города за окном. В этом окне его отражение походило на призрака, запертого в стеклянной темнице. Именно так Манджиро и чувствовал себя бóльшую часть времени: призраком, забытой на земле неприкаянной душой. Неприкаянная душа. Более точного описания и не найти. — Так и думал, что ты здесь, — раздался за спиной деловитый голос. В оконном стекле появилось отражение Коконоя: буйство экстравагантных красок и смелых дизайнерских решений. — Такими темпами ты составишь мне серьезную конкуренцию в звании главного полуночника нашего офиса, — с ленивой смешливостью заметил Хаджиме, проходя вглубь кабинета. Бросив последний взгляд на бездонную сверкающую пропасть за окном, Манджиро развернулся и окинул усталым взглядом финансового гения Бонтена. Волосы Хаджиме, такие же белые, как и его собственные, резко контрастировали с кроваво-алой тканью шелкового чанпао, расшитого золотыми нитями. Тонкие губы изгибались кверху, отражая ту же лисью хитринку, которая пряталась в уголках темных глаз. — Ты не явился в порт сегодня, — плоским голосом констатировал Манджиро, проигнорировав шутливые выпады финансиста. — Я и так в любой момент могу полюбоваться тем, как Санзу слетает с катушек на допросах. А вот Санзу не сможет заняться созданием нового трастового фонда. Как думаешь? Хаджиме ухмыльнулся шире и подмигнул ему. Манджиро тихо вздохнул. Заставить Коко делать что-то, чего он не хотел, было не под силу никому в Бонтене — его главе включительно. Хаджиме прекрасно осознавал свою ценность и незаменимость для благополучия организации и без зазрения совести использовал этот козырь, не чураясь манипуляций и шантажа, когда это было необходимо. С эксцентричностью и строптивостью Коконоя оставалось лишь смириться, поэтому Манджиро давно уже махнул рукой на попытки дисциплинировать руководителя финансового отдела Бонтена и предоставил ему полную свободу действий. Спрятав руки в карманы черных брюк, Манджиро вопросительно склонил голову к плечу. — Есть новые документы, с которыми мне нужно ознакомиться? — Есть, — подтвердил Хаджиме, бесцеремонно усаживаясь на край рабочего стола Манджиро. — Но не документы. Он поднял руку, демонстрируя зажатый между средним и указательным пальцами запечатанный конверт. Манджиро недоуменно нахмурился, а Коконой повернул конверт так, чтобы он смог рассмотреть имя отправителя. — Подумал, что ты не захочешь получить подобную… корреспонденцию от секретаря, — спокойно пояснил Хаджиме и многозначительно положил конверт на стол рядом с монитором. Манджиро стоял неподвижно, замер, перестал даже дышать. На задворках сознания снова начинал зудеть ненавистный белый шум. Имя на конверте будто выжгли на сетчатке: знакомые кандзи переливались жестокой насмешкой перед его остановившимися глазами, полыхали красными пятнами, которые неизменно застилают зрение, если слишком долго смотреть на солнце. Коко поднялся, расправил несуществующие складки на своем алом чанпао. Молчаливый ступор босса его, казалось, совсем не удивил. Не став ничего больше говорить и уж тем более не став задавать никаких вопросов, Хаджиме молча кивнул ему и бесшумно направился к выходу. Однако, уже открыв дверь, Коконой помедлил, будто взвешивал в мыслях, стоит ли озвучивать то, что было у него на уме. Наконец, бросив на Манджиро понимающий взгляд, он едва слышно проговорил: — Прошлое всегда неохотно расстается с нашими душами, согласен? Не став дожидаться реакции от шефа и не добавив больше ни слова, Хаджиме вышел, тихо прикрыв за собою дверь. Манджиро продолжал окаменело стоять возле своего стола. Белый конверт с мучительным именем на нем сейчас выглядел куда опаснее любых противников, с которыми главе Бонтена довелось иметь дело за прошедшие десять лет. Медленно, мучительно медленно он подошел к столу, протянул руку. Пальцы невесомо коснулись плотной бумаги конверта, перечеркнули имя отправителя на нем. Такемичи Ханагаки. Манджиро не помнил, когда последний раз слышал это имя. Впрочем, как и имена остальных своих друзей. Он запретил себе произносить их даже мысленно. Прошлое должно оставаться в прошлом — таким был закон, установленный им для того, чтобы продолжать свое существование. Но оно упорно стучало в его мрачное настоящее — это неупокоенное, строптивое прошлое. Хаджиме был прав. В конце концов, Коко ведь лучше кого бы то ни было знал, о чем говорил… Двенадцать лет назад Манджиро оставил для Такемичи видеозапись, на которой предупреждал друга: пусть не смеет искать его. Пусть будет счастлив в безопасности и неведении — вот, о чем безмолвно кричала та запись, хотя на ней Манджиро и не произнес ничего подобного. И вот теперь, спустя двенадцать лет — это послание, с которым Манджиро понятия не имел, что делать. Он мог бы порвать конверт, не заглядывая внутрь. Мог бы сжечь его. Мог бы открыть окно и выбросить, отдать это нежеланное письмо на милость ветра. Вместо этого Манджиро взял конверт в руки и, помедлив, сорвал край одним рывком — как срывают пластырь с засохшей раны. Сердце болезненно пересчитало ребра. Манджиро поджал губы, хмуро глядя на содержимое конверта. Приглашение на свадьбу. Красивая, стильно оформленная открытка — дизайн, безусловно, выбирала Хината, ведь у Такемичи вкус был, как у макаки, вырощенной цыганами. «Дорогой Манджиро, Мы с Хиной будем счастливы видеть тебя на нашем празднике». Пальцы конвульсивно сжались, сминая одну сторону открытки. Кровь застучала в ушах, отбивая лихорадочный набат. Слюна собралась во рту, но язык будто распух, перекрыл горло, не давая сглотнуть. Мышцы лица онемели, застыли в мрачной гримасе. Это был запрещенный удар. Манджиро оказался не готов к нему и сейчас чувствовал себя так, будто стоял на грани фатального нокдауна. Письмо, отправленное ему другом, которого он выгнал из своей жизни — отправленное несмотря ни на что, спустя столько лет, — сочилось болезненным символизмом. Ведь это было не просто приглашение на свадьбу. Такемичи приглашал Манджиро вернуться в его жизнь. Вернуться домой. Ханагаки просил его сделать невозможное. Много лет назад, распустив Токийскую Свастику и оборвав все связи со старыми друзьями, Манджиро какое-то время искренне верил, что сможет справиться со своими демонами. Но ненасытная тьма, что переплелась с самим его нутром, требовала выхода. Она выла и стенала в темнице его разума, скребла острыми когтями барьер одиночества, возведенный им вокруг себя ради блага всех, кого он любил. У него ничего не вышло. Манджиро потерпел сокрушительное поражение и вынужден был признать угнетающую истину: его мучило одиночество. Душа тосковала по утерянному: по друзьям, по общей цели, по разделенным с другими мечтам. Манджиро тосковал — по тому согревающему, исцеляющему чувству принадлежности и общности, по осознанию себя неотъемлемой частичкой целого. Он не мог и дальше оставаться в своем коконе одиночества, — но вернуться к друзьям не имел права: слишком уж кровожадным оказался монстр внутри него. И тогда родился Бонтен. Нежеланное и недоношенное дитя, в котором Манджиро воплотил свою воспаленную тоску о принадлежности к чему-то большему. Именно Бонтен дарил ему иллюзию единения с людьми вокруг него ради общей цели. Ведь когда-то давно, как будто бы в прошлой жизни, у Манджиро была мечта, которую он разделил со своими друзьями: создать новую эпоху. И он ее создал. Свою эпоху. Обезображенного, изуродованного двойника той чистой юношеской мечты — искупал взлелеянное им чудовище в крови, жестокости и насилии, к которым так тянулась тьма его души. Вот только Бонтен с самого начала был лишь блеклой заменой. Пародией на то, чего так жаждала его душа. Того, чего ему уже никогда не достичь. Но Манджиро заточил себя в эту темницу, которой стала созданная им организация, и позаботился о том, чтобы чудовище никогда не смогло приблизиться к его оставленным в прошлом близким. Это письмо, эта мучительная ниточка из прошлого, обернувшаяся петлей вокруг его шеи, как никогда ясно показала Манджиро, чем на самом деле была его жизнь, чем был Бонтен. Вернее, чем Бонтен никогда не смог бы стать. Но обратный путь закрылся для него в тот момент, когда Бонтен впервые возник в его голове туманной, воспаленной идеей много лет назад. Отбросив приглашение на стол, Манджиро рывком выдвинул ящик стола, небрежно отодвинул в сторону лежавший там пистолет и вынул пузырек с бело-голубыми таблетками. «Подарок» от Санзу, к которому он не притрагивался, но сейчас готов был накидаться чем угодно, лишь бы хоть немного приглушить режущую боль внутри. Манджиро проглотил две таблетки насухую, рухнул в свое кресло и развернул его к окну. Вперился блуждающим взглядом в расцвеченную огнями жизнь родного города, в котором сам он был теперь злокачественной опухолью, пускающей метастазы во все светлое и чистое, во все, что имело для него значение раньше. У Манджиро давно уже не было пути назад, а путь вперед становился все нестерпимее. И если он не мог двинуться ни назад, ни вперед, то ему, вероятно, оставалось лишь одно: остановиться. Поставить точку и сделать ее концом пути именно там, где он теперь находился. Осознание накатило волной, накрыло душу чем-то, что он мог охарактеризовать лишь как «просветленное умиротворение». Возможно, таблетки дали свой эффект, а возможно, Манджиро просто набрался смелости признать перед самим собой истину, которую так долго пытался подавить. Пожалуй, он принял это решение уже какое-то время назад, но только сейчас окончательно раскрыл глаза, чтобы увидеть его. Это письмо будто стало толчком, сдвинувшим чашу его самообладания, долгожданной точкой вместо набившего оскомину многоточия. Манджиро устал. Он так смертельно устал от блеклой пародии на жизнь, которую вымученно влачил изо дня в день, борясь с клешнями жестоких апатии и депрессии, которые не могли побороть ни антидепрессанты, ни наркотики. Прекратить этот фарс, который он называл своей жизнью, в моменте показалось Манджиро единственно верным решением. В его столе лежал заряженный пистолет. Он мог бы пустить себе пулю в рот прямо сейчас, оборвать свою тоску одним движением пальца. Но что-то останавливало. Манджиро представил, как на звук выстрела сбегутся немногочисленные люди, остававшиеся в офисе в этот поздний час. Как наяву увидел перед своими глазами потрясенное лицо Хаджиме, цветом слившееся с его волосами. И Санзу. Меньше всего Манджиро хотел бы, чтобы после всего зла, которое успел причинить ему — вольно и невольно, — Харучиё запомнил его кучей кровавых ошметков на месте простреленной головы. Нет. Манджиро хотел уйти тихо, сохранив минимальные крохи достоинства, какие у него еще оставались. Исчезнуть из канвы бытия бесцветной нитью, выдернутой рукой невидимого ткача. От этой мысли он впервые за долгое время ощутил позабытый, почти исцеляющий покой внутри. И Манджиро знал, какое место будет самым правильным для его последнего штриха на холсте своего существования.

***

Проныра ветер игриво забирался под одежду, щекотал кожу своими прохладными пальцами. У воды всегда холоднее, особенно осенью. Манджиро уяснил это еще в раннем детстве, когда Шиничиро привозил его, мелкого спиногрыза, на эту набережную. Он усаживал маленького брата на ограждение, опирался на него сам и с улыбкой встречал заходящее солнце. Они часто приезжали сюда с Шином, посмотреть на закат. Говорили обо всем на свете или просто молчали. Это было их маленькой традицией, драгоценным секретным местом, о котором не знал никто, кроме них. Здесь много лет назад Манджиро встречал первый рассвет нового года с друзьями, бывшими его семьей, его верными соратниками, его несокрушимым войском в битве за общую мечту. Именно сюда он и приехал этим вечером, чтобы выполнить задуманное. Никого не предупредив, Манджиро забрал свой старый мотоцикл с подземной стоянки бизнес центра. Он больше десяти лет не садился на «Бабу», но тщательно следил за тем, чтобы мотоцикл был исправен и всегда заправлен. Байк стал еще одним его старым другом, которого он вычеркнул из своей жизни. Манджиро больше не чувствовал себя… достойным того, чтобы вновь садиться на него. Однако сегодня он завел мотор своего мотоцикла впервые за прошедшие десять лет: впервые — и в последний раз. Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Видимо, это не работает с теми, кто планирует самостоятельно оборвать свое существование, — потому что Манджиро видел лишь чернильную темноту воды под своими ногами. Руки заледенели, но он не прятал их в карманы. Не было нужды — совсем скоро он перестанет испытывать холод, боль, тоску. Манджиро не питал иллюзий о том, что ждет его за гранью. Вечная пустота или жар пекельного пламени — он безропотно примет любой исход. Манджиро знал, что третьего варианта ему не дано. Этот путь был закрыт для его души, но единственное, о чем он сожалел — о том, что не сможет воссоединиться после смерти с Шиничиро, Эммой, Дракеном. Они ведь были там, за опечатанными вратами, куда монстрам, вроде него, ход воспрещен. Возможно, так лучше. Ему не придется смотреть в глаза дорогих близких и видеть в них разочарование. Манджиро готов был поставить точку. Но оказался совершенно не готов к тому, что ему бесцеремонно помешают. Незнакомка свалилась на его голову как снег в середине июля. Начисто лишенная здравого смысла и инстинкта самосохранения — она беспардонно пристроилась рядом с ним и принялась шантажировать до смешного нелепыми угрозами: мол прыгнет следом, если он сделает этот последний шаг. Как будто Манджиро было дело до чужих жизней. Ему и на собственную-то было плевать бóльшую часть времени. Девчонка все не замолкала, продолжала нести какую-то чушь и одним своим присутствием напрочь ломала его решимость. Манджиро мог бы столкнуть ее в воду сам — оборвать ее глупую болтовню и повесить на свою шею еще один, последний камень перед падением. Это было бы так легко — девушка куталась в легкий тренч, не скрывавший хрупкости ее тела. Хватило бы невесомого толчка, чтобы отправить ее в пучину темных вод под их ногами. Но вместо того, чтобы избавиться от ее нежеланного присутствия, Манджиро почему-то продолжал ее слушать. И даже нехотя отвечал, удивляясь сам себе. Она сыпала высокопарными фразами о том, что ему стоит дать шанс своему будущему. От этих слов Манджиро захотелось рассмеяться — зло и остро, но на его лице тем не менее не дрогнул ни единый мускул. Эта дуреха ни черта не знала о нем. Не понимала, насколько неуместными и болезненными были ее наивные уговоры в его случае. — Нет никакого будущего, — процедил Манджиро, давя растущее внутри раздражение. — Неправда! Оно рядом с тобой прямо сейчас! Мирай. Так ее звали. Отпущенный ею каламбур насчет ее имени и его значения был настолько бестолковым и дурацким, что даже показался Манджиро — парадоксально! — смешным. И ему впервые захотелось посмотреть на нее — вглядеться в человека, который буквально стоял сейчас между ним и смертью. Растрепанные каштановые волосы. Бледное осунувшееся лицо. Заплаканные красные глаза: неодинаковые. Лазурь неба и зелень свежескошенной травы. Манджиро не доводилось раньше встречать людей с настолько ярко выраженной гетерохромией. У Какуче тоже были разноцветные глаза, но их неодинаковость была результатом давней травмы. В глазах же незнакомки с полным надежд именем это несоответствие казалось самым естественным явлением на свете. Зеленый, голубой. Голубой, зеленый. Так какого же цвета будущее, о котором она говорила с таким жаром? Не это ли расхваленное будущее являлось причиной ее заплаканных глаз? Девушка продолжала говорить, но Манджиро терял половину смысла сказанного ею. Он почему-то без конца думал о том, из-за чего могла плакать девочка-будущее. Холод все увереннее пробирался под одежду, кусал замерзшую кожу. Манджиро чувствовал свои заледеневшие руки, онемевшие от холода ноги. Чувствовал касания ветра к своему лицу. Чувствовал биение своего сердца, чувствовал движение крови по венам, хоть это и было скорее фантомным ощущением. Почему-то как никогда отчетливо Манджиро чувствовал свою жизнь. Темная вода под его ногами становилась все менее притягательной. Сломанный инстинкт самосохранения со скрипом пытался заработать. Все из-за этой девчонки. Отвлекла, переключила внимание, разрушила такой непробиваемый еще получасом ранее настрой закончить все здесь и сейчас. В голове начинало шуметь, виски кусала зарождающаяся боль — эффект от принятых таблеток спадал. Нужно было хотя бы поинтересоваться у Санзу, что за наркоту он ему подсунул. А потом девушка впервые сбросила на него бомбу, заставившую Манджиро целиком и полностью переключить на нее свое внимание. Она намеревалась связаться с Бонтеном, чтобы спасти свою мать, похищенную кланом якудза. Против воли Манджиро признал, что ее слова пробудили в нем интерес — неохотный и давно забытый. Но девчонка так сильно выбивалась из его картины мира, что уже одним этим умудрилась вызвать в нем невольное и нежеланное любопытство. Именно из-за этого, из-за нее, он и стоял теперь в неосвещенной гостиной своего стильно обставленного склепа-пентхауса, а не кормил рыб своим трупом на дне загаженного мусором и корабельным топливом залива. Продрогший до костей, растерянный и сбитый с толку, но — живой. Пока что Манджиро и сам не понимал, что чувствовал по этому поводу. Ладонь все еще ощущала мягкость шерсти ее собаки. Гладить этого рыжего пса было по-особенному больно, — но и боль эта была особенной. Приятной, щемила в сердце забытой теплотой. Когда в последний раз Манджиро касался другого живого существа, чтобы подарить ласку, а не причинить вред? Он медленно сжал и разжал пальцы, не торопясь прогонять фантомное ощущение теплой шерсти на коже. Все так же не включая свет, Манджиро прошел на кухню и вынул из шкафчика начатую бутылку Jack Daniels. Налив виски в стакан, он вернулся в гостиную и подошел к панорамному окну. Его пентхаус находился на тридцатом этаже — ниже, чем рабочий кабинет в элитном бизнес центре. Отсюда огни города казались обманчиво ближе, — но на самом деле оставались такими же далекими. Свет не горел, поэтому Манджиро не видел своего отражения в стекле — ничто не препятствовало его созерцанию недостижимых огней и жизни родного города. Он ведь мог не вернуться сюда. Прямо сейчас, в этот момент, его тело могло покоиться на дне залива, а душу больше не терзали бы неразрешенные вопросы и непрошеные чувства. Все из-за девчонки, хранившей в глазах зелено-голубое будущее. Она сумела оттолкнуть его от края — весьма буквально, — но своим появлением внесла в уравнение его жизни новую переменную, значение которой Манджиро не мог просчитать: слишком уж мало было вводных данных. Он прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что та неохотная, робкая искорка любопытства все еще не погасла, по-прежнему тлела внутри. Выудив телефон из кармана брюк, Манджиро набрал первый номер в списке контактов, поднес мобильный к уху, рассеянно делая новый глоток виски и не отрывая задумчивого взгляда от ночного города за окном. Щелчок в трубке, следом — знакомый голос, слегка заспанный, но пропитанный напряженной тревогой. Санзу не ожидал звонка так скоро после расправы в порту. Ему было невдомек, что босс мог никогда больше не позвонить ему — лишь чудо помешало Манджиро выполнить задуманное. Чудо — и зелено-голубое будущее с опасными идеями. — Харучиё, — ровным голосом произнес Манджиро, разглядывая умиротворяющий пейзаж за окном. Но в его душе мира не было ни на грамм. — Распространи на всех: пускай мне доложат немедленно, если неизвестная женщина обратится к Бонтену с просьбой о помощи.

***

Она связалась с Хитто на следующий же день. Какуче следовало провести серьезную разъяснительную беседу со своим ручным детективом, взявшимся раздавать контакты Бонтена направо и налево. Но сейчас самодеятельность Тачибаны волновала Манджиро меньше всего. Куда более значительной проблемой выглядела девушка, которая уже поднималась в лифте на этаж бизнес центра, занятый одной из крупнейших в Японии преступных организаций. Манджиро решил, что выслушает ее и лишь тогда обдумает свои дальнейшие действия. Ему нужно было вытащить из девчонки побольше информации — о ней самой, об этой темной истории с якудза и возможной связи ее матери с кланом. Но основной задачей было заставить девушку молчать. Она стала свидетельницей слабости главы Бонтена — слабости, о которой не должна была узнать ни одна живая душа вне организации и, тем более, внутри нее. Поэтому Манджиро велел Какуче отправить девушку напрямую к нему, хоть она и договорилась о встрече с третьим номером Бонтена. Что ж, ее будет ждать не самый приятный сюрприз. Манджиро собирался использовать любые рычаги давления, чтобы убедиться: девчонка никогда и ни при каких обстоятельствах не проболтается о том, что случилось прошлым вечером на набережной. Она должна была появиться здесь с минуты на минуту — Манджиро знал в точности, сколько времени занимает поездка на лифте до пятидесятого этажа. Он ждал ее в своем кабинете, предварительно велев старшему Хайтани встретить гостью и провести ее к нему. Внутри сонно мурлыкало давно забытое и ставшее почти чуждым волнение, смешанное с неохотным любопытством и разгоравшимся азартом. Миг вчерашней слабости уже позабыт — сегодня глава Бонтена вернул себе самообладание, сменил замок на темнице живших в нем демонов: сожаления, разочарования, тоски. Об этих запертых внутри него узниках теперь помнила лишь девушка, которая войдет сюда через несколько минут, и Манджиро не мог подавить странное предвкушение от этой встречи. Он слишком давно не испытывал ничего подобного. И вот — звук открывающейся двери. Легкие неуверенные шаги — один, второй, третий. Манджиро стоял у окна, спиной к кабинету, и каждой клеточкой своего тела ощущал ее присутствие в одном помещении с ним — настолько не похожее на всех тех людей, которых ежедневно видели эти стены. Он развернулся к ней нарочито медленно, сохраняя на лице безликую маску невозмутимой отрешенности. Напугана. Она нерешительно переминалась посреди комнаты, опасливо оглядываясь по сторонам, и сжимала тонкими пальцами ремень переброшенной через плечо коричневой сумки. На ней был вчерашний кофейный тренч — Манджиро даже сумел разглядеть маленькую дырочку и пятно, оставшиеся на ткани после того, как она зацепилась полой за решетку ограждения на набережной. — Я боюсь, произошла какая-то ошибка, — пролепетала девушка слегка подрагивающим голосом, озираясь вокруг себя, будто загнанный зверек. — У меня была назначена встреча с господином Хитто, а не с… Ее голос треснул, как тонкое стекло, оборвался на полуслове. Она застыла с приоткрытым ртом, в почти комичном потрясении таращась на Манджиро, остановившегося возле стола со сложенными за спиной руками. Узнала. Шок и неверие перетекали из голубого в зеленое в ее разноцветных радужках. Что она отвечает людям, когда ее спрашивают о цвете глаз? Его ведь не охарактеризовать одним словом. Невозможно описать это буйство красок, жившее в ее радужках — при свете дня они казались еще ярче и насыщеннее. Так какого же цвета будущее? Молчание протянулось между ними, упало на плечи тяжелым одеялом, заглушило все звуки. Она беспомощно скользила растерянным взглядом по его лицу, сбитая с толку и не понимающая, что ей делать. А Манджиро… неожиданно почувствовал себя снова живым. Эта девушка тащила за собой неподъемный багаж проблем, в которые он не желал впутываться, но, как ни пытался — не мог задушить в себе бунтарскую искорку непрошеного интереса. Расцепив сложенные за спиной руки, Манджиро лениво спрятал их в карманы черных брюк и позволил тени слабой улыбки слегка приподнять один уголок губ. — Ну здравствуй, девочка-будущее.